Still Here

***

— Напишешь для меня песню? — Мм? — Чанбин удивленно двигается, позволяя Сынмину сесть рядом. На часах два часа ночи, а они все еще репетируют. И вряд ли уйдут отсюда в ближайшее время. И Чанбин выглядит сонным, уставшим, и от этого кажется Сынмину каким-то особенно мягким и уютным. С ним бы сейчас валяться в кроватке, смотреть грустный фильм и потихоньку засыпать, вслушиваясь в чужое мерное сопение. С ним бы обниматься и греться в его тепле. С ним бы говорить, тихо-тихо, почти шепотом, делясь своими чувствами, рассказывая, как прошел день, жалуясь без зазрения совести и зная, что он поддержит и обнимет еще крепче. С ним бы просто молчать и молча быть рядом, но все, что Сынмин может — это попросить его о песне. — Чего ты там опять придумал? — ворчит Чанбин и пытается одновременно улечься набок и отвернуться, — у меня нет сил на твои шуточки, Сынмин. — Нет, я просто… напиши для меня песню. Пожалуйста? Только для меня, чтобы я ее сам исполнил. — Угу, — ворчит Чанбин, и Сынмин несмело его тормошит, начиная оправдываться. — Чан и Джисон уже согласились. Правда. Это что-то вроде нового уровня SONG by. Но там я делаю каверы, а тут выпущу три сольные песни, написанные для меня каждым участником трирачи. Мне кажется, это хорошая идея. — Ты сам это придумал? — Чанбин хмурится и чуть привстает на локте, бросая на него темный взгляд. Сынмин кивает и мягко улыбается ему. С одной стороны, он знает, что ставит Чанбина в тупик, потому что, если остальные согласились на это, то Чанбин отказаться теперь просто не имеет права. И все же Сынмин считает, что сможет его убедить. На самом деле заставит поверить, что эта хорошая идея. — И о чем же я должен написать тебе песню? И в каком стиле? — Чанбин все еще смотрит с подозрением. — В любом стиле, какой захочешь. Выбери сам. Поэкспериментируй. А про что… ну, тоже реши сам. Напиши эту песню обо мне или для меня. Вырази свои чувства или подумай, какими бы могли быть мои. — Твои чувства? — Чанбин хмурится и все же ложится обратно. Он долго молчит и жует губу, словно о чем-то всерьез размышляет, взвешивает за и против. Сынмин понимает его. Потому что последний раз, когда они написали и исполнили песню вместе, они тоже были вместе. И эта песня была для них чем-то несерьезным, они смеялись и забавлялись, записывая строчки, в которых просили друг друга не исчезать. А потом они действительно исчезли. Но это было так давно, и они будто бы смогли довольно легко перешагнуть это, забыли, сохранили теплые отношения, и, даже оставаясь наедине, не чувствовали себя неловко. Но в студии больше вместе почти не работали. И совместные песни не писали. Потому что, оборачиваясь назад, они понимают, что сами разлетелись вдребезги, рассыпались на множество кусочков пазла, и все у каждого из них было нормально, они смогли собрать себя, восстановиться, существовать отдельно, но писать песни вместе больше не могли. Точно не о чувствах, о которых больше не говорили. Но Сынмин все возвращался Чанбину под бок, старался обнять и вовлечь в свои шутки и дразнилки и видел, что Чанбин делал то же самое. Возможно, им просто так было легче переживать свою потерю и двигаться дальше. Сынмин вообще был уверен, что с Чанбином давно все в порядке, а совместная работа в студии — это просто мера предосторожности, чтобы не попадать в совсем уж неловкие ситуации и не придаваться ненужным воспоминаниям. Потому что танцевать вместе им ничто не мешало. Обниматься — ничто не мешало. Закутываться друг в друга, как в плед, плакать, когда тяжело, и хохотать до срыва связок, до икоты, когда легко и весело — тоже ничто не мешало. У них было настоящее, и они им жили, двигались вперед, покоряли сцену, преодолевали собственные достижения, погружались в музыку и строили свою карьеру. Они выбрали себя. Они оба. Без тени сомнений и сожалений. Но Сынмин все равно возвращался к Чанбину, приваливался к нему и ждал, что получит в ответ хотя бы объятия. Это было привычно, уютно и правильно. И они никогда не переставали быть друзьями. И Сынмин всегда считал, что было бы глупо потерять такую чудесную дружбу. И все же сейчас Сынмин понимает, почему Чанбин так серьезен, почему так задумался. Понимает и всерьез боится, что Чанбин ему откажет. А компания потом попросит написать песню какого-нибудь другого автора, даст Чанбину текст на редактирование и впишет его автором лишь номинально. Или вообще отменит этот проект. — Чувства? — повторяет вновь Чанбин. — Ну да, — робко тянет Сынмин, касаясь его руки и отмечая, что Чанбин прослеживает это движение взглядом, — у тебя хорошо получается вкладывать в свои песни эмоции. Может быть… может быть, ты и для меня мог что-то написать? — Мне надо подумать, — гудит Чанбин, и Сынмин вдруг чувствует — он не станет ничего писать. И Сынмин понимает его, прекрасно все понимает, но все равно чувствует некоторую степень обиды. В конце концов, Чанбин ведь мог написать о чем угодно. Что-то веселое, драйвовое или крутое. Из вредности сделать песню, полностью состоящую из рэп-партии. Даже мог отдать ему какой-нибудь старый черновик, как уже пообещал сделать Чан. Но Чанбин раздумывает всерьез и, скорее всего, откажет. Когда репетиция подходит к концу, и они собираются разъехаться по домам, Сынмин подходит к Чанбину и аккуратно трогает его за плечо. — Эй, ты не обязан, если не хочешь. И бегать от меня не обязательно. Просто откажись, да и все, я не обижусь. Правда, Чанбин, я понимаю, что написать песню — это не секундное дело, и, возможно, я со своими просьбами выбью тебя из графика и только добавлю проблем. Я не против получить отказ, но мне не нравится, что ты начинаешь меня избегать. — Я напишу, — вдруг спокойно сообщает Чанбин. — Правда? — Сынмин подскакивает на месте, тут же забывая про все свои переживания, — правда напишешь? Для меня? — Угу, — Чанбин не успевает больше ничего сказать, как Сынмин вешается ему на шею, обвивается руками и восторженно вопит: — Спасибо огромное! Для меня это так важно! Серьезно, ты бы видел, как я менеджеру объяснял, что это хорошая идея — собрать песни с трирачи и записать их сольно. Я аж вспотел весь, когда рассказывал про необходимость сольного продвижения без формального выпуска сольных альбомов. Я так рад, так рад, что ты тоже найдешь время что-нибудь для меня написать! — Все, Сынмин-а, слезь с меня, — ворчит Чанбин, но тяжело кладет руку ему на поясницу и мягко поглаживает. — Нет, правда, спасибо, — шепчет Сынмин, не отпуская его, но чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза, — для меня это очень важно, Чанбин. И ты ведь знаешь, как я люблю твои песни. — Знаю. Но я не знаю, с чего ты решил, что я откажусь и не стану для тебя писать. — Ты выглядел задумчивым. — Да. Мне надо понять, какая эта песня будет. В какую сторону двигаться. Но, конечно, я бы сделал это в любом случае. Это твое сольное продвижение, Сынмин, и я и правда хотел бы стать частью этого. Спасибо, что доверяешь мне. Чанбин криво ухмыляется, и Сынмин расплывается в улыбке. Иногда ему так легко не вспоминать, что между ними есть история, которую они оба стараются забыть и жить дальше, иначе, просто как два друга. Два близких глупых друга с глупыми шуточками, бесконечными разговорами ни о чем и желанием все вокруг себя превратить в веселье. Прямо сейчас Сынмин вообще не думает ни о чем ином, просто виснет на Чанбине дальше и напрашивается к нему в гости, обещая, что закажет на всех выпивку.

***

— Чанбин-щи, о чем будет песня, которую ты для меня написал? — Сынмин наводит камеру на лежащего сонного и необычайно серьезного Чанбина и машет рукой, подгоняя его с ответом. — Она о твоих чувствах, — ворчит Чанбин. — Оу, о моих чувствах, — тянет Сынмин, расплываясь в улыбке. Он знает, что Чанбин завершил работу над песней для него, а значит, теперь его можно пытать по полной программе, — и каковы же мои чувства? — Песня… — Чанбин замирает и хмурится, задумчиво глядя куда-то мимо камеры, — о хождении по кругу. — Чего? — Очень хорошо тебя описывает. Вот как ты вертишься и кружишься на одном месте, так и лирический герой ходит по кругу, но все равно топчется на месте. А еще она о том, что ты выбираешь постоянство — никаких новых друзей и знакомств, никаких приключений. Ты всегда там, где был в прошлый раз. Ты из тех, кого можно застать в том же кафе спустя пятнадцать лет, потому что ты не изменишь себе и будешь приходить туда же. — Вау, — Сынмин вскидывает брови, пытаясь понять, шутит ли сейчас Чанбин и можно ли считать эту речь издевательской или это просто констатация факта о чертах его характера. — А еще она отражает твою щенячью натуру — ты всегда останешься там, где тебя оставил хозяин. — Эй! — Но это правда. Ты постоянен, предсказуем и ты прешь вперед как танк во всем, что касается творчества или каких-то навыков, но как только речь идет о социальном взаимодействии… Ты скорее выберешь встретиться со старыми школьными друзьями, чем заведешь новых. Ты всегда возвращаешься к знакомым местам и людям. Песня об этом. Приправленная лирикой и грустной романтикой, конечно же, а то иначе было бы неинтересно. — Звучит… здорово, — фыркает Сынмин. Хочется немного повозмущаться чужим словам, но по крайней мере тот факт, что Чанбин написал для него песню с нуля, и, судя по всему, реально думал именно о нем в этот момент, согревает его душу. Он знает, что Чан отдаст ему песню, посвященную его собственной семье, а Хан еще не определился с темой, но Чанбин… Сынмин почти уверен, что это будет его любимая песня, потому что даже несмотря на то, что Чанбин лично ее петь не будет, в ней определенно останется частичка его души. Что-то личное, сокровенное, что-то, о чем знают только они, что-то, что другие люди не смогут прочувствовать и понять в полной мере, а они с Чанбином смогут. — Спасибо, — Сынмин улыбается Чанбину, и тот кивает и валится обратно на диван, тяжело выдыхая и прикрывая глаза. В последнее время он действительно выглядел усталым, и Сынмин чувствует вину, понимая, что сам же подкинул Чанбину лишней работы. — Эй, — он выключает камеру, обходит диван и садится перед Чанбином на корточки, — ты в порядке? Устал, да? Хочешь, принесу тебе кофе? Или батончик какой? Или, если хочешь, можем вместе пойти поесть. Или… я могу что-то сделать для тебя, Чанбин? — Просто посиди тут, хорошо? — Чанбин двигается и хлопает рядом с собой, — сделай вид, что мы болтаем, а я чуть подремлю. Не хочу, чтобы стафф меня расталкивал, поэтому прикроешь меня, ладно? — Да, конечно, — Сынмин устраивается рядом, облокачивается на Чанбина и берет его за палец, довольно улыбаясь и наблюдая ухмылку на чужом лице, — я буду охранять твой сон, Бини-хен.

***

— Расскажешь, о чем эта песня? — улыбаясь, спрашивает Сынмин и задирает голову, чтобы заглянуть Чанбину в глаза. Песня, написанная для него Чанбином, наконец вышла, и Сынмин не может остановиться ее слушать. В ней есть что-то, что тревожит его сердце, заставляет чувствовать тоску и удовлетворение одновременно. — Это действительно хорошая песня, — кивает Чанбин, замирая и вслушиваясь в его голос, — с тех пор, как ты скинул мне окончательный вариант, я постоянно ее слушаю. Ты очень постарался, Сынмин, твой голос… звучит просто волшебно и чувственно. Впрочем, как и всегда. — Так о чем песня? Как автор и композитор, расскажи стэй, — Сынмин кивает в сторону установленной камеры, а Чанбин вдруг смотрит слишком серьезно, прокашливается, и… — Она о расставании. — Чего? — Сынмин удивленно вскидывается, снова задирает голову и сморит на Чанбина пораженно. Тот же сейчас шутит, верно? Это же всего лишь шутка, чтобы вызвать у фанатов больше эмоций и привлечь к этой песне побольше внимания? — О расставании. — Но ты ведь говорил, что… — И о том, что так бывает, когда ты расходишься с человеком, пытаешься двигаться дальше, но все равно возвращаешься. Даже если не физически, но мысленно ты все время возвращаешься к тому, кого любил. Ты хочешь быть рядом. Стараешься быть рядом. Буквально ходишь вокруг того, кто больше тебе не принадлежит. Это… очень грустная песня, на самом деле. Сынмин тяжело сглатывает и кивает Чанбину, переставая его слышать из-за шума крови в ушах. Ему не хватает воздуха, он буквально задыхается. И он то и дело бросает взгляды на Чанбина, а тот выглядит задумчивым, смотрит прямо перед собой и молчит. Сынмин вспоминает о камере. Им надо что-то сказать. Нельзя обрывать разговор вот так. Надо поговорить еще, может быть, пошутить, обязательно улыбнуться. Этот кусок будет просмотрен стаффом и должен войти в толкер, поэтому Сынмин, несмотря на трясущиеся пальцы и дрожь во всем теле, а еще желание сбежать и забиться в какой-нибудь угол и посидеть в тишине наедине со своими мыслями, старается придумать, что можно было еще нейтрального сказать на камеру. — У меня тут есть любимая строчка, — хрипло выдыхает Сынмин. Ищет ее. Включает, наполняя комнату тягучей мелодией и своим проникновенным вокалом. И они оба вслушиваются в его голос, и Сынмин дрожащими руками выключает камеру, даже не завершив этот разговор. Понимает, что просто не может. Потому что теперь каждая строчка этой песни ранит его, задевая за живое. Это про них. Про их расставание. Про его чувства. Сынмин знает это и больше не может сидеть на месте, поэтому просто хочет сбежать. Их ждет выступление, и он должен подготовиться. А еще он должен выйти на сцену в идеальном эмоциональном состоянии, но то, что с ним сделал Чанбин своими словами… — Сынмин, подожди, — окликает его Чанбин, но Сынмин просто встает и молча выходит вон, не желая с ним говорить. Это удар ниже пояса. Внезапно, больно, фатально. Потому что раньше Чанбин говорил совсем другое, много шутил, сравнивал его с кружащимся на месте щенком, а сейчас… Песня о расставании. Грустная песня о грустной любви. Их грустной любви. Сынмин трет глаза и старается дышать ровно. Его ждет концерт, идеальное выступление и чистый вокал. Он будет выглядеть безукоризненно, будет прожигать взглядом, когда надо, и когда надо, будет улыбаться и весело махать рукой. Никто не увидит его настоящих чувств, никто не разгадает боль в глазах. Никто не узнает, что сделал с ним Чанбин своей песней.

***

— Нам надо поговорить, — твердо заявляет Сынмин, хватая Чанбина за руку и упрямо таща за собой в свой номер. — Подожди, Сынмин, я… — Потом. Все потом, кроме разговора со мной. Сынмин затаскивает его внутрь и закрывает дверь, касается ее ладонью и глубоко вдыхает. Ему действительно требуется мужество, чтобы начать об этом говорить. Потому что они не поднимали эту тему ни разу с момента, как расстались. — Ты сказал, что песня о моих чувствах, Чанбин! — выговаривает он, поворачиваясь и тыча в него пальцем, — ты говорил о щенках, нежелании заводить новых друзей и прочем подобном. Ты говорил, что просто добавил романтики в песню, чтобы она была похожа на балладу, но… а теперь ты заявляешь, что она о расставании! — Но я ведь буквально описал, прямым текстом описал человека, который не хочет уходить и возвращается к своей прошлой любви. Это… Сынмин, это было очевидно из текста песни, ее очень сложно иначе понять. Голос Чанбина тихий. Спокойный. Он говорит и смотрит прямо в глаза, и в его тоне, его позе, его взгляде — там нет ни вызова, ни насмешки. Просто слова срываются с его губ и отдают печалью. Они ведь оба потеряли друг друга. Не только Сынмин Чанбина. Наоборот — тоже. И Сынмин знает, точно знает, что Чанбин его тоже любил, что эта симпатия никогда не была односторонней, что Чанбин, возможно, тоже держит глубоко в себе ворох воспоминаний и сожалений, но Сынмин все равно не понимает, как тот мог вынести такое на публику. Таким способом. Не предупредив. Обманув. И Сынмин не понимает, как Чанбин мог ткнуть его носом в его же собственное прилипчивое поведение. Это нечестно. И больно. Очень больно. — Да, но… Но ты ведь говорил, что она о другом! Не обо мне. То есть, обо мне, конечно, но не о том, что я продолжаю ходить за тобой следом и жаждать твоего внимания. Ты не упомянул, что, когда речь идет о моих чувствах — это значит, что имеется в виду, что я все еще хочу быть рядом с тобой, все еще тянусь к тебе и не могу уйти. Я знаю, что мы не сепарировались должным образом, Чанбин, хотя должны были! — восклицает вдруг Сынмин, понимая, что начинает терять контроль над собой, — я знаю, что мы… но боже мой, я не был готов к тому, что такие мои чувства станут достоянием общественности, понимаешь? Я не был готов к тому, что ты вынесешь это на всеобщее обозрение, убедив меня предварительно, что речь идет о чем-то другом! — Сынмин, — Чанбин тихо зовет его, подходит ближе, касается рук и сгребает его пальцы в свои, переплетая их, успокаивающе гладит тыльную сторону его ладони и заглядывает в глаза, — эта песня о моих чувствах. О моих, понимаешь? Я написал песню для тебя и думая о тебе, но я вложил в нее собственные эмоции. Я не пытался рассказать другим о тебе. Я рассказал тебе о себе. — Чего? — Сынмин замирает и таращится на него с открытом ртом, — но ты ведь буквально сказал, что это про мои чувства… — И в этом я тебя обманул, да. Я вложил в эту песню собственную душу. Буквально. Я хотел рассказать свою историю. Нашу историю. Хотел прожить собственные эмоции через твой голос, хотел, чтобы ты пел мне о моих же чувствах. — Но… Сынмин прикрывает глаза, пытаясь понять масштаб катастрофы. — Ты что… ты… до сих пор? — Да. Я не могу сдвинуться с места, Сынмин. Не могу уйти. Я пытаюсь, но я… я возвращаюсь снова и снова, и я просто чувствую себя счастливым рядом с тобой. Я жажду твоего внимания и с легкостью делюсь с тобой своим. Мне комфортно, когда ты рядом, мне нравится твоя шиложопость, твоя язвительность, все твои колючки вызывают у меня восторг. С возрастом ты стал злее, и это вызывает у меня гордость. Ты больше не маленький потерянный щеночек, ты способен справиться и без меня, способен постоять за себя, и я с каждым днем… понимаешь, я… Сынмин ему не верит. Не может поверить. Он не способен поверить в то, что такое возможно, потому что иначе для чего они оставили друг друга? Почему они вообще расстались, если любят друг друга? Оба любят? До сих пор? Сынмин смотрит в глаза Чанбину, ищет там хоть намек на ложь, на сомнения, хоть что-нибудь, что смогло бы его убедить, что это все злая несмешная шутка, но… Чанбин смотрит на него в ответ, и в его взгляде столько нежности, что Сынмину хочется расплакаться прямо здесь и сейчас. — Почему мы расстались, Чанбин? — шепчет Сынмин то, что болело в нем все эти годы. Невысказанный вопрос. Ненайденная причина. Сынмин думал, что люди расстаются, потому что перестают друг друга любить. Но он ведь никогда не переставал любить Чанбина. И все равно его потерял. — Потому что были не готовы к отношениям. Потому что были слишком юны. Потому что боялись последствий и не знали, что делать дальше. Потому что карьера казалась значимей, чем любовь и, по сути, служебный роман. Потому что тогда еще ничего не было ясно, и мы не знали, окупится ли каждый следующий релиз. Потому что тогда мы не были популярны и нам казалось, что нет ничего важнее, чем работа. Мы думали, что должны двигаться вперед, а не топтаться на месте рядом друг с другом, утопая в чувствах, которых мы боялись. Я — боялся. Мы даже не знали… боже мой, Сынмин, мы даже не знали толком, как касаться друг друга, нам было страшно, стыдно и неловко. — Но я хотел этого, — тихо шепчет Сынмин, понимая, что его начинает захлестывать эмоции, с которыми он не способен справиться, — и я хотел тебя. — Я тебя тоже. Но тогда мне казалось, что мы совершаем ошибку. — А сейчас? — А сейчас я вдруг осознал, что топчусь вокруг своей ошибки уже несколько лет и не могу уйти. Просто не могу. Я все еще люблю тебя, Сынмин. Даже не так — сейчас я люблю тебя в сотню раз сильнее, чем тогда, когда наши отношения закончились. Сынмин видит, что Чанбин хочет сказать что-то еще, видит, что ему важно высказаться, но… Сынмин кидается вперед, обвивается вокруг него и целует. Настойчиво, судорожно, торопливо. Толкается языком и толкает Чанбина назад, все сильнее и сильнее, надеясь, что тот куда-нибудь сядет, потому что Сынмин не уверен, что способен устоять на ногах. Он целует Чанбина. Спустя годы. Спустя долгие годы, что они были не вместе, а их чувства так и не угасли. Сынмин понимает, о чем говорит Чанбин. Потому что ему кажется, что его любовь тоже изменилась, она выросла вместе с ним и вместе с Чанбином, стала глубже, острее. Тогда Сынмину казалось, что Чанбин ему нравится за свой дерзкий стиль, за свой юмор и способность быть душой компании, за свой талант, который привлекал внимание абсолютно всех. Тогда казалось, что Сынмин просто выбрал самого классного, яркого и шумного парня в округе и был с ним, потому что тот был самым крутым, но сейчас… Сынмин понимает, что любит всего Чанбина, абсолютно каждую грань его характера, его силу и его сомнения. Сейчас он знает Чанбина намного-намного лучше, чем в день, когда они расстались. Сейчас он провел с Чанбином намного больше времени, чем на момент, когда они негласно решили все прекратить. Они перестали быть любовниками, но стали еще ближе. Они перестали касаться друг друга, когда оставались наедине, но стали понимать друг друга лучше. И теперь они признавались друг другу в любви в десятки раз чаще. Может быть, со стороны казалось, что это просто игривые шутки, но Сынмин всегда вкладывал в эти слова тот самый смысл, потому что это было правдой. Он и правда любил Чанбина и не видел необходимости это скрывать. Они расстались, но чувства ведь не могут исчезнуть по щелчку пальцев? Поэтому он говорил о любви и чувствовал любовь. И Чанбин, как оказалось, тоже. И сейчас Сынмин целует его, быстро, почти испуганно, прижимается крепче, а когда отстраняется — смотрит Чанбину в глаза и глубоко тяжело дышит, не зная, что сказать. — Сынмин-а, — тихо зовет его Чанбин, касаясь пальцами лица, а Сынмина всего трясет от его близости, от того, что километры мыслей, которые он гонял в голове, пытаясь убедить себя, что они поступили правильно, на самом деле ничего не стоят. Потому что на самом деле — они поступили неправильно. И Сынмин дрожит, всхлипывает и тихо надрывно плачет, повиснув у Чанбина на шее, некрасиво сгорбившись и причитая. Он не хотел терять Чанбина тогда и не хочет терять сейчас. Он все еще его любит. Любит в сотню раз сильнее. И Чанбин все же тащит его к кровати, усаживает, отцепляет от себя, приносит воду и салфетки, садится рядом и держит за руку, внимательно следя за его состоянием. И Сынмин утирает слезы, морщится, поджимает губы, чувствует, что хочет разрыдаться просто в голос, но вместо этого, отталкивает руку Чанбина, решается и просто усаживается на его бедра, обнимая, прижимаясь, касаясь губами губ снова и несмело залезая руками под чужую футболку. — Наверное, нам надо идти медленно, — тихо шепчет Чанбин, поглаживая его по лопаткам, — нам не стоит сейчас… да и тогда мы… не знали, как. Стеснялись. — Я не хочу медленно, я хочу сейчас, — всхлипывает Сынмин и спускается ниже, касаясь губами уха, выцеловывая шею, — тогда я сгорал от стыда, это правда. Но сейчас я знаю, чего это мне стоило. Я не хочу ждать еще пять лет, Чанбин. — Но мы ведь должны как-то, я не знаю… обсудить? — А ты правда хочешь? Сынмин касается его и заглядывает в глаза. Чанбин смотрит в ответ лишь пару секунд, а потом вымученно стонет и запрокидывает голову, обнажая шею. И Сынмин целует его, проводит языком, буквально вылизывает, а рукой трет промежность через слои ткани, сжимает, прослеживает пальцами, прижимается ближе, стараясь обнять Чанбина крепче. — Возможно, нам нужно было это время, — шепчет Сынмин, тяжело дыша, когда Чанбин касается его в ответ, — возможно, все случилось так, как и должно было. Вместо страха осталась только любовь. Вместо стыда — желание. Клянусь, Чанбин, я думал о тебе каждый день все эти годы. Я смотрел на тебя, шел к тебе, касался тебя и думал о тебе. — Знаю, — шепчет тот, — знаю. Я видел. — Я не знал, как сказать тебе. Мне становилось плохо, только когда я начинал думать о начале этого разговора. Мне казалось, что лучше ничего не трогать и наслаждаться тем, что есть. Мне казалось, что мы упустили свой шанс безвозвратно. И я правда не знаю, получилось бы у нас тогда. Если бы мы продолжили в том же духе. Но сегодняшний я точно знаю — мы расстались зря, нам надо все вернуть назад. Сынмин ныряет под резинку чужих штанов, а Чанбин вдруг стаскивает его с себя и роняет на кровать, стягивает с них обоих одежду и, сверкнув глазами, валится сверху, целуя и оглаживая его тело руками. Он изучает, вспоминает, сравнивает. Сынмин улыбается, наслаждаясь тем, как жаден Чанбин, как сильно он сжимает его бока, как проводит по груди и щиплет соски, как двигает бедрами, имитируя толчки, потираясь. Руки Чанбина везде, и он смотрит жадно, рычит, кусается и целует, и Сынмин не успевает за ним следить, потому что чужой ласки так много, и от нее так хорошо, что он просто растворяется в ощущениях, подаваясь Чанбину навстречу, разводя ноги шире, изгибаясь в его руках. Раньше от всего этого было стыдно. Они не смотрели, почти не раздевались, избегали чувствительных мест, выключали свет, а потом по очереди с красными ушами бежали в душ. Они любили друг друга, но боялись близости. Будто это было чем-то, что они были обязаны делать, даже если не понимали, как и зачем. Сынмин помнит, что хотел Чанбина, но предпочитал подрочить на его образ, чем реально раздеваться перед ним. Сынмин помнит, как Чанбин отводил взгляд, прятался за челкой и начинал громко и несмешно шутить. У него была эрекция и руки дрожали от страха и нервозности. Возможно, Чанбин прав, тогда они были еще слишком юны и не совсем понимали, зачем им это все нужно. А сейчас Сынмин понимает прекрасно. Поэтому кладет руки на чужие ягодицы и всласть сжимает, наслаждаясь несдержанным высоким стоном. Поэтому толкается навстречу, увеличивая трение и заставляя Чанбина зарычать и укусить его за ухо. — Сегодня как обычно, да? — едва выдавливает из себя Чанбин, просовывая руку между ними и обхватывая их члены, — а потом сядем и почитаем уже наконец, как там трахаются взрослые мальчики, да? Сынмин лающе смеется и выгибается ему навстречу. Он читал. Много-много раз. Изучал теорию в статьях. Смотрел практику на специальных сайтах. И снова и снова сожалел. Но сейчас он отпускает эти мысли и просто наслаждается чужими чуть резковатыми движениями, а сам гладит Чанбина, просто изучая его тело, ощупывая каждый сантиметр привыкая, радуясь, что сейчас они так близко, кожа к коже. Ему нравится чужая горячность и вкус губ Чанбина, который буквально не может от него оторваться. Он возмущенно мычит, когда Чанбин все же отстраняется и приказывает: — Ляг набок. Я хочу… Я раньше так хотел сделать, но все никак не мог заставить себя предложить. Сынмин удивленно вскидывает брови, но ложится как попросили. Чанбин пристраивается сзади, трется твердым членом о его копчик, а сам обнимает его поперек живота одной рукой, а второй окольцовывает член и медленно двигается, выбивая из Сынмина высокие удивленные стоны. Чанбин целует его в плечо, оставляет маленькие ощутимые укусы, гудит и причмокивает губами, дрочит ему так медленно, так любовно, что Сынмин начинает извиваться в этой неудобной позе и потерянно стонать, не зная, куда деть руки. — Что мне… что мне сделать? — Ничего. Просто наслаждайся. И кончи для меня, я хочу посмотреть. Чанбин выглядывает из-за его плеча. Следит за движениями своей руки. Наслаждается, как чужой член то исчезает, то появляется в кольце его пальцев. Сынмин понимает это и его бросает в жар. Ему тоже хочется коснуться Чанбина, но он послушно стонет в ответ и сосредотачивается на своих ощущениях. Он касается собственного живота и поглаживает его и довольно урчит, когда Чанбин, поняв, начинает делать это второй рукой вместо него, чуть надавливая на лобок, а потом поднимаясь выше, к прессу и проводя круговыми движениями. Сынмину нравится, когда его гладят по животу. Он обнаружил недавно. От этого пальцы на ногах подгибаются, и хочется вытянуться в струнку и застонать во весь голос. Но Сынмин только сладко выдыхает и собственными пальцами касается сосков и слегка сжимает. Тело простреливает искрами удовольствия, и он давит чуть сильнее, оттягивая, а потом слегка царапая. Он научился касаться себя и теперь обязательно покажет Чанбину, как надо, чтобы ему было хорошо. И обязательно спросит, что любит Чанбин. А сейчас он сжимается и кончает в чужой кулак, забрызгивая отельные простыни спермой и тяжело дышит, понимая, что спать он тут не станет ни за что. Придется тут развлекаться, а спать пойти к Чанбину. — Тебе понравилось? — тихо спрашивает Чанбин. В его тоне неуверенность. И это печально, но исправимо. — Да, — твердо отвечает Сынмин и оборачивается к нему, заглядывая в глаза и облизывая губы, стараясь выглядеть как можно сексуальнее, — что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя? Он касается Чанбина, и тот такой твердый и горячий, и это ощущение, давно позабытое, отзывается в теле Сынмина дрожью. Он точно знает, что он хочет сделать с Чанбином. У него есть список. Он уверен, что в ближайшее время расширит его и пройдется по нему полностью. — Хочешь, я… — Сынмин кивает вниз и облизывается снова. А Чанбин вдруг жмурится, каменеет, и Сынмин чувствует тепло и влагу в руке. — Извини, я просто… — Чанбин так и не открывает глаз, а Сынмин обнимает его, просто наплевав на то, что они оба в сперме, и трется носом о нос и мягко выдыхает: — Я тоже хочу тебя так, что искры из глаз готовы лететь. И я рад, что это взаимно. Нам многое предстоит наверстать, да? Но я правда этого хочу. Сейчас — я хочу вообще всего, Чанбин. Понимаешь, о чем я? Чанбин кивает, косится на его губы, а потом целует. И этот поцелуй ощущается таким сладким, таким нужным, Сынмин постанывает в него, старается потереться о Чанбина еще, просто почувствовать его близость, а тот отстраняется и смотрит беспомощно. — Сынмин-а, не заводи меня. Я реально сейчас как оголенный провод себя чувствую. — Это хорошо, разве нет? — мурчит Сынмин и лезет снова, но Чанбин решительно отодвигается. — Мы грязные. Поразительно, что это я говорю, но нам надо в душ сходить. И нам надо поговорить. — Мы можем пойти вместе, — предлагает Сынмин, подпирая чистой рукой голову. — Правда? — Ага. Я думаю… в этом же нет ничего такого, верно? Просто примем душ, а потом сходим прогуляться. — Ты серьезно? — Чанбин улыбается, глядя на него. Улыбается так ярко и довольно, что Сынмин фыркает, поднимаясь на ноги. — Да, я хочу пройтись. Проветрить голову, обдумать все. Но я хочу, чтобы мы пошли вместе. Мы ведь в Париже, в конце концов. Самый романтичный город на свете. Я хочу гулять с тобой по улочкам Парижа и вспоминать, как мне было хорошо сейчас с тобой. И мечтать о том, как хорошо будет дальше.

***

Они плещутся в душе, разбрызгивая воду и дурачась, а потом выбираются, приводят себя в порядок и тихо ускользают из отеля, не предупредив стафф. На улице глубокая ночь, и они заматываются в одежду, натягивают капюшоны и кепки, надевают маски и тихо идут вместе, разглядывая незнакомые места. Они почти не говорят, но через час такой прогулки Чанбин тянется к нему, цепляется пальцами, и Сынмин подрагивает и опускает маску вниз, чтобы глотнуть воздуха. Они идут за руки по Парижу как настоящие влюбленные, и никому до них нет дела, на них никто не смотрит, не обращает внимания. Они просто гуляют, жмутся друг к другу, и спустя много-много времени Чанбин тихо выговаривает: — Я написал эту песню, чтобы признаться тебе в любви. В том, что я не мог сказать прямо, в том, что не мог назвать своими именами. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я все еще люблю тебя, но при этом я не хотел, чтобы ты вернул мне эту песню, отказавшись записываться. — Поэтому дурил меня и выдумывал для нее иной смысл? — Да. Я хотел, чтобы ты ее спел, чтобы твой голос остался на физическом носителе, чтобы я мог забрать ее себе и слушать вечно. Поэтому я не признался, в чем ее смысл, хотя… я все еще считаю, что он на поверхности. Буквально — очевиден. — Да, но… она довольно нежная, — отвечает Сынмин, — ты просил меня записать ее в тихом, спокойном, умиротворенном тоне. Не как надрыв, а как… не знаю, как будто понимание, что это вечное возвращение — оно правильно? Что я блуждаю, потерянный и одинокий, но, в конце концов, вернуться туда, откуда я ушел — и есть цель моего пути? — Ты правда почувствовал именно это? — обеспокоенно спрашивает Чанбин. — Да. Когда я пел, когда проживал эмоции этих строчек, я думал — это правильно. Иногда вернуться туда, где ты хочешь быть на самом деле — самое верное решение. И даже если тебя там не ждут… — Ждут. Я жду тебя, Сынмин. Я мечтал о том, что ты вернешься ко мне. Так что, если ты и правда хочешь… — Я все еще здесь, с тобой. Я никогда не уходил. На самом деле — никто из нас. Мы были рядом и мы — думаю, мы прошли свой путь, чтобы однажды вернуться к этому моменту. Мы были друзьями, потом были неумелыми любовниками, потом снова друзьями, потом очень близкими людьми. И я думаю, настало время стать… — Возлюбленными? — улыбается Чанбин, стягивая маску. — Да. Красиво звучит, не правда ли? — Звучит как конец пути моего лирического героя, — фыркает Чанбин, — и начало моего собственного. Я обещаю тебе, что в этот раз с нами все будет в порядке. Чанбин подставляет ему руку, и Сынмин обвивается вокруг нее, и прижимается ближе, шагая в ногу с Чанбином и греясь в его тепле. Совсем скоро им придется вернуться в отель, прибраться в номере и делать вид перед остальными, что все в порядке и все как обычно. Перед ними встанут все те же проблемы, что и много лет назад, но сейчас Сынмин уверен, что справится. И Чанбин вышагивающий рядом и вслух размышляющий, какие изменения в их расписание нужно внести, чтобы они могли проводить больше времени вместе — явно тоже собирается со всем справиться. Они все еще здесь, рядом. И теперь они вместе. Их вернула друг другу драгоценная песня, написанная для него Чанбином.

***