Война войной, а обед по расписанию

      Сорок второй год вообще не располагал к юмору. Сталинградский фронт, если верить сводкам, был стратегическим рубежом, а по факту — дырой в земле, в которой батальон лейтенанта Киврина таял быстрее, чем снег в апреле, если бы в апреле вообще был снег и если бы здесь вообще когда-нибудь наступал апрель. Киврин принял батальон тремя днями ранее по причине, которую в сводках именовали «прямым попаданием», а в народе — «накрыло командира вместе с блиндажом». Лейтенанту было двадцать пять, и он был убежден, что выглядит суровым фронтовиком с волевым подбородком и пронзительным взглядом. На самом деле он выглядел как отощавший гимназист, которого забыли покормить перед ссылкой. Гимнастерка висела на нем как знамя на безветрии, скулы можно было использовать в качестве линейки для карты, а глаза краснели так, будто он тайком от всех плакал над «Капитал» Маркса. Он не плакал. Он просто три дня не спал и пытался понять, как со ста тринадцатью человеками удерживать высоту, когда по уставу для этого требовалось как минимум в три раза больше и еще артиллерия в придачу. Вопрос был риторический. Артиллерия куда-то делась, люди спали на ходу, а немец минометничал с завидной регулярностью, будто сдавал норматив по разрушению всего живого. Блиндаж у Киврина был отрыт на скорую руку, в три наката, и смотрелся так, будто его проектировал оптимист, а строил пессимист. Потолок проседал при каждом разрыве, и земля сыпалась за воротник с таким упорством, будто пыталась заживо похоронить его лично. Киврин сидел за ящиком, уставившись в карту, и с унылым достоинством осознавал, что карта ему не поможет. Карта не знала, что у него осталось сто тринадцать человек. Карта вообще была напечатана в тридцать девятом и пребывала в счастливом неведении относительно текущего положения дел. Землянка вздрогнула. «Если это опять связной с вопросом «почему не доложили», — устало подумал Киврин, — я его убью и доложу в одной упаковке». Но в дверном проеме, согнувшись под низким косяком, появилась фигура, к которой слово «связной» не подходило категорически. Фигура была слишком высокая — даже согнувшись, она загораживала полпрохода. Стройная, подтянутая, с широкими, но какими-то правильными плечами. Пилотка на затылке, гимнастерка сидит ладно, ремень затянут так, что будь она мужчиной, можно было бы подумать — кадровый офицер. Но она была женщиной. И судя по петлицам — сержантом. А главное — она держала перед собой котелок. Пар из-под крышки валил такой густой, что казалось, будто внутри сварили целый паровоз. — Лейтенант, — сказала она голосом, от которого у Киврина рефлекторно дернулась рука к козырьку, хотя козырька на пилотке не было. — Жрать подано. Голос был командный. Не просто громкий — такой бывает у полковых командиров, которые привыкли, что их слышно за версту даже без мегафона. Но в этом командирском голосе, прорезалось нечто такое, от чего хотелось не просто встать по стойке смирно, а немедленно сесть и начать есть, как велено. Киврин поднял голову и моргнул. Он ожидал увидеть санинструктора — обычно это были кругленькие, замотанные в платки девчонки лет восемнадцати, которые плакали по ночам в голос, а днем делали вид, что им все нипочем. Но перед ним стояла совершенно другая порода. Высокая. Выше его самого сантиметра на три, что для лейтенанта, привыкшего быть выше своих подчиненных, было ударом по самолюбию. Стройная, но не хрупкая — такая стройность бывает у девушек, которые с детства таскали ведра с колодца и кололи дрова, пока сверстницы играли в куклы. Волосы, выбившиеся из-под пилотки, были темными, но в тусклом свете коптилки в них проступал отчетливый рыжеватый отлив. Медный такой, коварный — вроде бы шатенка, а приглядишься, и вот она, рыжина, тут как тут, сидит в прядях и делает вид, что ее нет. — Чего? — переспросил Киврин, потому что пауза затянулась, а он так и не нашелся с ответом. — Жрать, говорю, подано, — терпеливо повторила она тоном воспитательницы в детском саду. — Извольте кушать, товарищ лейтенант. А то отощаете, как хлюст. — Как хлюст? — переспросил Киврин, чувствуя, что реальность начинает давать трещину. — Хлюст. Поросенок тощий. Не слышали, что ли? — Она шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения, и с размаху поставила котелок на ящик, прямо на карту. — Доедайте, остынет. — Это моя карта, — слабо возразил Киврин, наблюдая, как на обозначенную высоту 112,0 капает перловый отвар. — После еды просушите, — отрезала она и отодвинула его руку, которой он попытался защитить оперативную обстановку. — Воды вон в баках полно. Ешьте. Киврин открыл рот, чтобы сказать что-нибудь командирское. Что-нибудь про субординацию, про то, что сержанты не имеют права входить к командиру батальона без стука, и вообще, кто она такая, чтобы разговаривать с лейтенантом в таком тоне. Она смотрела на него в упор. Глаза серые, спокойные, с прищуром. Руки сложены на груди. Вся поза выражала одно: «Я здесь главная по части выживания, и ты сейчас будешь жрать, даже если тебя только что похоронили». И Киврин сдался. Он взял ложку. Каша была перловой. Она всегда была перловой. Перловая каша на войне — это не еда, это наказание, которое выдают три раза в день за все грехи, совершенные лично тобой и твоими предками до седьмого колена. Но сегодня она пахла так, будто ее варили в раю. Возможно, потому, что варил ее не полковой повар, вечно пьяный дядька Зяма, который сыпал крупу горстями, а потом долго искал в котле мясо, которого там не было. Возможно, потому, что она была горячей. А возможно, потому, что ее принесла высокая сержантка с рыжими волосами и голосом старшины роты. Киврин ел и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. И это было не только от каши. — Как звать-то? — спросил он, прожевав, и добавил, чтобы восстановить командирское достоинство, которое только что дало трещину: — Для доклада. — Кира, — ответила она. — Для доклада. — А по батюшке? — не унимался Киврин, пытаясь хоть чем-то взять верх. Она посмотрела на него с выражением, которое яснее слов говорило: «Ты серьезно, лейтенант?». Потом перевела взгляд на потолок, где от очередного разрыва посыпалась земля, и с неподражаемой интонацией произнесла: — Какой сейчас батюшка, товарищ лейтенант? Вы мне докладную напишете — я батюшку в графу впишу. Ешьте давайте. Киврин подавился смешком. Вышло неловко, каша пошла не в то горло, он закашлялся, покраснел, застучал себя кулаком в грудь, окончательно теряя остатки авторитета. Кира смотрела на это представление с отстраненным любопытством человека, который только что спас командира батальона от голодной смерти и теперь наблюдает, как он пытается не умереть от кашля. — Воды? — спросила она, когда приступ пошел на убыль. — Не… не надо, — выдавил Киврин, вытирая глаза. — Справлюсь. — Ну-ну, — сказала она тоном, который означал: «Конечно, справитесь, куда вы денетесь». Киврин доел кашу до конца. Выскреб котелок так, что металл засверкал. Не потому, что был голоден (хотя и поэтому тоже), а потому, что чувствовал: если оставит хоть ложку, она его не похвалит. И почему-то ему вдруг захотелось, чтобы эта сержантка с голосом полковника его похвалила. — Вот, — сказал он, отодвигая пустой котелок. — Доложите на кухню: личный состав батальона в лице командира задачу выполнил. Кира забрала котелок, поправила на поясе флягу. Пилотка на ее затылке съехала еще ниже, открыв лоб, на котором отчетливо проступили веснушки — мелкие, медные, под цвет той самой рыжины, что пряталась в волосах. — Слушайте, а вы, — начал Киврин, сам не зная, что хочет спросить. Но она уже шагнула к выходу. На ступеньках выпрямилась во весь свой немаленький рост, отчего стала похожа на мачту корабля в тесной гавани блиндажа. Обернулась. — Сегодня ночью раненых привезут, — сообщила она тем же командным голосом, каким, вероятно, останавливала бы конницу. — Я тут рядом, в санчасти. Если что — зовите. Кричите громко. Я услышу. — А если мне просто будет скучно? — спросил Киврин, неожиданно для самого себя. Она посмотрела на него долгим взглядом. Взгляд говорил: «Ты, лейтенант, конечно, командир батальона, и я должна тебя уважать, но сейчас ты сказал такую глупость, что я просто сделаю вид, что не расслышала». — Кричите, — повторила она. — Я услышу. И исчезла в темноте хода сообщения. Киврин остался один. Посидел, посмотрел на карту, на которой теперь красовалось масляное пятно от каши. Взял кружку, пошел к бакам с водой, чтобы замыть следы преступления. На ступеньках он вдруг остановился. «Вот она, — подумал он с неожиданной ясностью. — Моя женщина». Мысль была абсурдной. На войне не думают о женщинах. На войне думают о боеприпасах, о пополнении, о том, где левый фланг и не обойдут ли с тыла. Но эта мысль пришла и встала в голове, как кол в землю. Высокая. Стройная. Рыжая, хоть и прячет. С голосом, который может разбудить мертвого и заставить его ползти в атаку. Которая пришла в блиндаж, поставила кашу на карту, отодвинула его руку и сказала «жрать подано» таким тоном, будто это она здесь командир батальона, а он — хлюст, которого надо откормить. Которая накормит. Которая вылечит. Которая прикроет спину. «Только, — подумал Киврин, спускаясь к бакам, — она, кажется, и сама кого хочешь прикроет. И спина у нее, между прочим, такая, что я скорее сам буду ее прикрывать, но боюсь, она меня первой в медсанбат отправит, если я ей такое скажу». Он плеснул водой в лицо. Вода была теплая, пахла хлоркой и бочкой. «Ладно, — решил он. — Выживем — разберемся. А пока надо, чтобы она приходила с кашей. Каждый день. А то опять этот Зяма наварит баланды, от которой даже хлюст откажется». Ночью немцы пошли в атаку. Киврин лежал на бруствере, стрелял короткими, матерился длинно и в перерывах между очередями вдруг ловил себя на мысли, что сейчас, в санчасти внизу, она наверняка командует ранеными своим голосом, от которого хочется либо встать по стойке смирно, либо немедленно выздороветь, чтобы не попадаться ей на глаза в таком жалком виде. «Терпи, боец, — мысленно передразнил он ее интонацию. — Терпи, я сказала». И ему вдруг стало смешно. Посреди ада, среди разрывов и пуль, среди всего этого безумия ему стало смешно. Потому что он понял: если она там, внизу, то и он будет здесь, наверху. И если ему суждено погибнуть, то он погибнет, успев перед этим мысленно съязвить что-нибудь про ее веснушки. А когда атака отхлынула, Киврин сполз в блиндаж, сел на ящик, посмотрел на карту с перловым пятном и сказал вслух: — Кира. Хорошее имя. Для доклада. И, улыбнувшись в темноту блиндажа, заснул впервые за трое суток, положив голову прямо на карту, туда, где высота 112,0 теперь была отмечена не карандашом, а кашей, которую ему принесла женщина с рыжими волосами и голосом командарма. Если выживут — он ее найдет. А пока надо хотя бы не умереть от голода, потому что она явно настроена решительно и второй раз объяснять, кто такой хлюст, не станет. Просто принесет ложку побольше и будет стоять над душой, пока не доест. И он, лейтенант Киврин, почему-то был совершенно уверен, что это именно то, что ему сейчас нужно.