Война войной, а обед по расписанию

      Стояла та странная пора на фронте, когда немцы будто выдохлись, а наши еще не собрались. Затишье. Опасное, тревожное, но — тихое. И в этой тишине у лейтенанта Киврина случилась беда. Беда называлась: «Кира ушла в санбат за перевязочным, а кого оставить вместо себя — не сказала». То есть сказала, конечно, но Киврин, по обыкновению, кивнул, не вслушиваясь, а теперь сидел в блиндаже, ждал ужина и понимал, что ужина не будет. Потому что кашу варила Кира. Потому что она вообще все делала сама, потому что, как она выражалась, «от мужиков в этом батальоне толку, как от козла в огороде — и съесть нельзя, и забор подпереть страшно». Ефрейтор Сушков, принес чайник с кипятком и сухарь, на котором можно было изучать геологический разрез породы. — А где… — начал Киврин и осекся. Спрашивать про Киру перед подчиненным? Сдавать позиции? Ни за что. — Кого, товарищ лейтенант? — уточнил Сушков с самым невинным видом, какой только можно изобразить, имея лицо картофелины. — Никого. Свободен. Сушков ушел, но, выходя, наткнулся в проходе на санинструктора Зою, маленькую говорливую девчонку, которая таскалась за Кирой как хвостик. И, разумеется, они застряли прямо у входа в блиндаж, полагая, что разговаривают шепотом. Шепот у Сушкова был такой, что в соседней дивизии объявляли воздушную тревогу. — Кира-то где? — Это Сушков. — А она в санбате, — это Зоя, голосом, полным тайны. — Там фельдшер новый, из госпиталя. Говорят, такой видный. И не женатый. Киврин, который как раз подносил кружку с кипятком ко рту, вдруг обнаружил, что кружка пуста, а кипяток — на карте. Он не помнил, чтобы проливал. Он вообще ничего не помнил после слова «видный». — И что? — донеслось из прохода. — А то! Кира туда с этим самым перевязочным пошла. Третий час уже. Может, там и не перевязочный вовсе был. Киврин почувствовал, как внутри него закипает что-то незнакомое и крайне неуместное на войне. Он — командир батальона. У него сто тринадцать (уже восемьдесят девять, после прошлой ночи) человек в подчинении. Он должен думать о высоте, о боеприпасах, о том, как не допустить прорыва. А он сидит и слушает сплетни про какого-то видного фельдшера. — Сушков! — рявкнул он так, что кружка подпрыгнула на ящике. — Зайди! В проходе мгновенно воцарилась тишина. Сушков зашел с лицом человека, который только что подорвал доверие командования. — Так, — сказал Киврин, стараясь говорить спокойно. — У нас в санбате какие-то новые люди? Проверить. Доложить. — Кого проверить, товарищ лейтенант? — Всех! Фельдшеров этих… видных. Мало ли, диверсанты. Форму могли подделать. Лица у них, может, подозрительные. Сушков посмотрел на него с выражением, которое говорило: «Товарищ лейтенант, вы сейчас серьезно?» Но спорить не стал. Солдат есть солдат. Через полчаса Сушков вернулся. Вид у него был задумчивый. — Доложили, товарищ лейтенант. Фельдшер действительно новый. Старший лейтенант медслужбы. Из Тамбова. Не женатый. Лицо… — Ну? — Киврин подавил желание вцепиться в ворот гимнастерки. — Лицо… как лицо. Нос есть. Глаза. На диверсанта не тянет. Но… — Что «но»? — Он Киру чаем поил. В кружках. Из одного чайника. Киврин медленно закрыл глаза. Чай. Из одного чайника. Этот тамбовский красавец с носом и глазами поит Киру чаем из одного чайника, пока Киврин здесь сухарь грызет, от которого зубы ломаются. — Сушков, — сказал он очень тихо. — Скажи-ка мне, а что, в санбате своих чайников нет? — Так это… — Сушков замялся. — Говорят, он свой принес. Трофейный. Такой блестящий. — Да пошел ты со своим блестящим, — выдохнул Киврин и схватил пилотку. Он вышел из блиндажа и зашагал к санчасти, чеканя шаг так, будто за ним вся дивизия. По пути он перебрал десяток вариантов: проверить санитарное состояние, устроить внезапную ревизию, вызвать фельдшера для доклада. Все варианты были идиотскими. Он все равно шел. Санчасть располагалась в глубине оврага, в трех землянках, соединенных ходами. У входа Киврин замер. До него вдруг дошло, что он, командир батальона, лейтенант, ответственный за жизни людей, сейчас врывается в медицинское подразделение без всякого повода, только потому, что какой-то тамбовский фельдшер поит чаем его… Кого? Сержанта, которая ему даже не подчиняется напрямую. — Товарищ лейтенант, — раздалось сзади. Киврин обернулся. Сзади стоял Сушков. И почему-то держал в руках вещмешок. — Ты чего? — Так вы ж, товарищ лейтенант, ревизию обещали. Я вот… ядреного концентрата прихватил. Для строгости. — Сушков протянул флягу. — А то без повода неудобно как-то. Киврин посмотрел на флягу. Потом на Сушкова. Потом на вход в санчасть. — Сушков, — сказал он медленно. — А ты, случаем, не думаешь, что я… ну… — Никак нет, товарищ лейтенант, — отрапортовал Сушков с каменным лицом. — Я думаю, вы боевой командир и заботитесь о личном составе. И чтоб чаи там разные не распивали без спросу, когда на передовой люди сухарями давятся. Киврин открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент из санчасти донесся смех. Женский. Кирин. Звонкий, заразительный, такой, каким она смеялась, когда Киврин в прошлый раз попытался объяснить ей, что карта важнее обеда. И смех этот был адресован не ему. — А, была не была, — сказал Киврин, выхватил у Сушкова флягу, сунул за пазуху и шагнул в проход. Внутри санчасти было тесно, пахло карболкой и еще чем-то сладковатым — возможно, тем самым трофейным чаем. За столом сидела Кира. Перед ней стояла кружка, рядом — блестящий чайник, а напротив — некто в чистой гимнастерке с аккуратными петлицами. Фельдшер, как и докладывали, был видным. Даже слишком. Волосы зачесаны, зубы белые, улыбка такая, будто он не на войне, а на курорте. Киврин возненавидел его мгновенно и бесповоротно. — Товарищ сержант, — сказал Киврин голосом, который сам себе показался чужим. — Почему не доложили обстановку? Кира подняла голову. На ее лице мелькнуло удивление, потом недоумение, а потом — что-то такое, от чего Киврину захотелось провалиться сквозь землю. Она поняла. Все поняла. И сейчас будет… — А, товарищ лейтенант, — сказала она совершенно спокойно. — А мы тут чай пьем. Познакомьтесь, это старший лейтенант Горелов, из госпиталя. Привез перевязочный. — Очень приятно, — Горелов привстал и протянул руку. Киврин руку пожал, стараясь не сломать ее в ответе. Рука у фельдшера была мягкая, ухоженная, не фронтовая. «Тамбовский хомяк», — злобно подумал Киврин. — Присаживайтесь, — сказал Горелов с той неуместной любезностью, от которой у Киврина зачесались кулаки. — Чаю нальем. — Не пью чай, — отрезал Киврин. — Дело есть. — Какое дело? — Кира подняла бровь. Ту самую рыжую бровь, которая всегда означала, что сейчас начнется веселье. Для него. — Личное, — выдавил Киврин, понимая, как это звучит. — По службе. — По службе? — Кира медленно отставила кружку. — Ну, тогда, товарищ лейтенант, докладывайте. Я вся во внимании. Она смотрела на него в упор. В глазах плясали чертики. Рыжие, наглые, такие же, как пряди, выбившиеся из-под пилотки. Она знала. Знала, зачем он пришел. И сейчас наслаждалась его мучениями. Горелов, почувствовав неладное, начал подниматься. — Я, пожалуй, пойду, у меня там… — Сидите, — одновременно сказали Кира и Киврин. Кира — спокойно, Киврин — так, что Горелов сел обратно. Повисла пауза. Киврин стоял посреди землянки, чувствуя себя полным идиотом. За пазухой булькнула фляга. Он забыл про нее. Вытащил, посмотрел на нее, потом на Киру. — Это, — сказал он, — я… концентрат принес. Для медицинских целей. — Для медицинских? — Кира взяла флягу, открутила крышку, понюхала. — Спирт, товарищ лейтенант? А вы не боитесь, что я на вас рапорт напишу? За распространение? — Я…, — начал Киврин и осекся. Он посмотрел на Горелова. Горелов смотрел на флягу с таким видом, будто перед ним явилась Богородица. Потом перевел взгляд на Киру. Потом на Киврина. И, кажется, начал что-то понимать. — Знаете что, товарищи, — сказал Горелов, поднимаясь на этот раз решительно. — Мне действительно пора. Спасибо за компанию. А спирт, товарищ лейтенант… спирт я, пожалуй, заберу. Для медицинских целей. Это по моей части. Он ловко выхватил флягу из рук Киры, кивнул и исчез в проходе с такой скоростью, что Киврин даже позавидовал. В землянке остались двое. Кира сложила руки на груди и смотрела на Киврина с выражением, которое яснее слов говорило: «Ну и что это было?» — Я…, — начал Киврин. — Ты, — перебила Кира, и в голосе ее вдруг пропала командная жесткость, оставив что-то совсем другое. — Ты, лейтенант, совсем дурак? Или прикидываешься? — Я не… — Спирт принес. Для медицинских целей. В санчасть. Где фельдшер. Который, между прочим, на пять лет тебя старше и в звании выше. И ты его спиртом угостил. Чтобы он от меня отстал. Киврин открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — А ты откуда… — Я оттуда, — сказала Кира, и уголки ее губ дрогнули. — Ты, Киврин, когда злишься, у тебя ухо краснеет. Левое. Оно и сейчас красное. Киврин машинально схватился за ухо. Кира не выдержала — рассмеялась. Тем самым смехом, который он слышал из-за стены. Но теперь смеялась она ему. Только ему. — Дурак, — повторила она, качая головой. — Командир батальона. Сто тридцать человек. А прибежал, потому что какой-то фельдшер чаем меня поил. — Я не прибегал, — с достоинством сказал Киврин. — Я прибыл для проверки. — С флягой за пазухой? — Это… трофей. — Трофей? — Кира встала, подошла к нему вплотную. Высокая, почти вровень. Вблизи веснушки на носу стали совсем заметными, и Киврин вдруг понял, что хочет их пересчитать. — Слушай, лейтенант. У тебя там, наверху, люди без ужина сидят. А ты здесь… ревизию устроил. — Я сейчас… — начал Киврин, делая шаг назад, но Кира положила руку ему на плечо. Пальцы у нее были сильные, прохладные. — Стой. Раз пришел — садись. Чай будешь. — Я сказал, чай не пью. — А я говорю — будешь. — Голос снова стал командным. — У меня тут, между прочим, галеты есть. Сушкову отнесешь, а то он там с голодухи, наверное, уже все уши прожужжал, пока ты сюда топал. Киврин сел. Кира налила ему чаю в ту самую кружку, из которой только что пила сама. Поставила перед ним. Галету положила. Смотрела, как он ест. — Кира, — сказал Киврин, прожевав. — А этот… Горелов… он действительно видный? — Видный, — серьезно кивнула Кира. — Особенно когда с флягой убегал. — Я серьезно. Она помолчала. Потом усмехнулась, и в усмешке этой не было насмешки — было что-то теплое, от чего у Киврина заныло под ложечкой. — Ты, Киврин, — сказала она, — лучше скажи, зачем пришел. По-честному. Без этих… ревизий. Киврин посмотрел на нее. На рыжие пряди, на веснушки, на руки, сложенные на груди. На глаза, которые сейчас не командовали, а ждали. И вдруг выпалил: — А чтобы он на тебя так не смотрел. — Как? — Как на… чайник блестящий. Кира моргнула. Потом запрокинула голову и рассмеялась так, что за стеной что-то упало. — Лейтенант, — сказала она, отсмеявшись, и голос ее вдруг стал тихим. — Ты, главное, на фронте не геройствуй больше. А то прибежишь еще куда-нибудь с флягой, а там и правда диверсанты окажутся. Что я тогда делать буду? — А ты что сделаешь? — спросил Киврин. — Найду, — сказала Кира просто. — И накормлю. И вылечу. А потом… потом уши надеру. За глупость. Она взяла его кружку, долила чаю. И, ставя обратно, на секунду коснулась его пальцев. Секунду. Но Киврин запомнил это на всю войну. — Ешь давай, — сказала Кира командным голосом, в котором, однако, отчетливо слышалась улыбка. — Война войной, а ужин по расписанию. И без этих… тамбовских фельдшеров. Разберемся как-нибудь. Киврин ел. Чай был теплый, галета — твердая, но он не замечал. Он сидел в тесной землянке, пахнущей карболкой, и чувствовал, как война отступает куда-то далеко. Потому что здесь, рядом, была та, ради кого стоило воевать. И когда он вышел из санчасти, Сушков, дежуривший у входа, посмотрел на него и сказал с непроницаемым лицом: — Ну что, товарищ лейтенант? Ревизия прошла успешно? Киврин посмотрел на него долгим взглядом. — Сушков, — сказал он. — А ну марш на кухню. И скажи там, чтобы завтра каши побольше сварили. А то… хлюсты какие-то развелись. Сушков козырнул и ушел, пряча улыбку. А Киврин постоял у входа в санчасть, послушал, как там, внутри, Кира гремит кружками, и понял, что, кажется, влюбился. По-настоящему. Безнадежно. И, судя по всему, навсегда. «Война войной, — подумал он, возвращаясь в блиндаж. — А обед по расписанию. И ужин. И завтрак. Если она будет рядом». И впервые за долгое время ему стало легко.