Робб Старк Молодой волк

Робб медленно восстанавливается, и с каждым днем реальность Винтерфелла проступает всё четче, вытесняя липкие тени прошлого. Он уже может подолгу сидеть у окна, впитывая привычные звуки замка, пока однажды дверь не отворяется и в комнату не входит Джон. Он выглядит взволнованным, его плащ пахнет морозной хвоей и сырой землей, а под мышкой он бережно сжимает живой, шевелящийся комок серого меха. — Мы нашли их в лесу, — говорит Джон, и его голос дрожит от плохо скрываемого восторга. — Отец брал нас с Теоном и Браном на казнь того дезертира, а на обратном пути… мы наткнулись на мертвую лютоволчицу. В её горле застрял обломок оленьего рога, но щенки выжили. Пятеро — для каждого из истиннорожденных Старков. Джон подходит ближе и осторожно опускает щенка на одеяло. Робб замирает, боясь даже дышать. Маленький зверь неуклюже перебирает лапами, тычется мокрым носом в его ладонь, и в этот миг в груди Робба что-то окончательно лопается. Это он. Тот, кто станет Серым Ветром. Тот, чью верность он предал, когда запер в конюшнях Близнецов, и чью предсмертную агонию чувствовал как свою собственную. Люволчонок смотрит на него мутными, еще не прозревшими глазами, но Робб уже чувствует ту самую связь — тонкую, как паутинка, и прочную, как валирийская сталь. Впервые за всё время после пробуждения он чувствует себя не призраком в чужом теле, а самим собой. Его душа, когда-то разорванная на части болтоновским клинком, наконец обретает свою недостающую половину. — Шесть, Джон, — тихо поправляет он, не отрывая взгляда от щенка. — Их было шесть. Джон качает головой, и в его глазах вспыхивает привычное смирение — он уже привык, что для него в этом мире места не предусмотрено. Пятеро щенков для пятерых законных детей, всё честно, всё по закону богов и людей. Но Робб не сводит с него горящего, почти лихорадочного взгляда. Он приподнимается на локтях, и в его голосе, всё еще слабом после болезни, звучит такая сталь, что Джон невольно замирает. — Вернись туда, Джон. Прямо сейчас, — чеканит Робб, игнорируя попытку брата возразить. — Ты пропустил одного. Самого маленького. Самого тихого. Он не скулил, как остальные, он ждал тебя в стороне, в белом снегу, такой же незаметный и ничейный, как и ты сам. Джон хочет сказать, что они обыскали всё, что берег ручья пуст, но слова застревают в горле под этим невозможным, всевидящим взором. Он уходит — не потому, что верит, а потому, что не может ослушаться этого нового, пугающего Робба. Проходит вечность, прежде чем дверь в спальню снова распахивается. Джон вваливается внутрь, тяжело дыша, его лицо раскраснелось от быстрого бега на морозе, а в руках он сжимает крошечный комок белого меха. Щенок-альбинос молчит, глядя на мир красными, как капли крови, глазами, и в комнате воцаряется такая тишина, что слышно лишь прерывистое дыхание братьев. — Откуда… — шепчет Джон, и в этом единственном слове — весь его ужас и преклонение. — Откуда ты мог знать, Робб? Мы были там вчетвером. Отец, Теон, Бран… никто из нас его не видел. Никто. Робб лишь прикрывает глаза, чувствуя, как Серый Ветер ворочается у него под боком. Знание будущего — это не дар, это тяжкий груз, который начинает давить на плечи с новой силой. Теперь Джон знает: слова брата о смерти и королях — не бред умирающего мозга. Это правда, которая уже начала сбываться. С тех пор как в его комнате поселился Серый Ветер, выздоровление Робба перестает походить на обычную борьбу тела с последствиями горячки. Теперь это напоминает медленное возвращение души из изгнания. С каждым днем, проведенным рядом с этим крошечным комочком меха, его взгляд становится всё яснее, а движения — увереннее, словно присутствие зверя заполнило ту ледяную пустоту, которую не могли излечить ни отвары мейстера, ни молитвы матери. Связь между ними прорастает мгновенно, минуя годы привыкания. Робб чувствует каждое движение щенка, каждый его беззвучный порыв, и эта невидимая нить становится для него якорем, удерживающим в настоящем. Когда волчонок спит, свернувшись клубком у его ног, Роббу больше не снятся стрелы и холод стали. Вместо них приходят другие сны: запахи ночного леса, вкус талого снега и пьянящее чувство свободы, которой он был лишен в своей прошлой, оборванной жизни. Мейстер Лювин с удивлением отмечает, что жар окончательно отступил, а силы возвращаются к наследнику Винтерфелла с пугающей скоростью. Но только Джон, часто засиживающийся у постели брата, понимает истинную причину этого чуда. Он видит, как Робб запускает пальцы в густую серую шерсть, и как в этот момент его лицо разглаживается, теряя ту горькую, старческую складку у губ. Робб больше не просто выживший — он снова становится хозяином этого дома. И Серый Ветер, растущий не по дням, а по часам, становится его живым щитом, его тенью и его вторым сердцем, которое в этот раз он поклялся защитить любой ценой. С того дня, как Робб впервые твердо встал на ноги, Серый Ветер перестал быть просто щенком у его постели — он стал его тенью, неотделимой и верной. Глядя на то, как зверь доверчиво тычется носом в его ладонь, Робб чувствует, как внутри всё сжимается от горького воспоминания о каменных стенах конюшен Фреев. Больше никогда. Это обещание он повторяет про себя каждый раз, когда ловит на себе обеспокоенный взгляд матери или настороженное неодобрение прислуги. Он больше никогда не посадит своего волка на цепь, не позволит запереть его в четырех стенах, какими бы надежными и безопасными они ни казались со стороны. Робб слишком дорого заплатил за ту ошибку, когда согласился оставить свою душу за дверью ради приличий и чужих правил. В той, прошлой жизни, он сам лишил себя клыков и чутья, и цена за это была исчислена кровью его людей. Теперь же, когда они идут по коридорам Винтерфелла, серый зверь всегда следует на шаг позади, и Робб кожей чувствует его дыхание, его дикую, первобытную силу, которая питает его собственную. Если кому-то в этом замке присутствие лютоволка кажется пугающим или неуместным — это их страх, а не его проблема. Теперь они — единое целое, и никакая сила в Семи Королевствах больше не заставит Робба Старка добровольно отказаться от своей половины. Любой замок, любая цепь, любая попытка разделить их теперь воспринимается им как объявление войны. И в этой войне он больше не намерен проигрывать.