Робб Старк Молодой волк

Кейтилин с каждым днем всё отчетливее чувствует, как между ней и первенцем вырастает невидимая, но непреодолимая стена. Её пугает не только присутствие лютоволка, который теперь следует за Роббом по пятам, но и та странная, пугающая близость, что возникла между её сыном и бастардом. Раньше Робб всегда прислушивался к ней, в его глазах она видела почтение и мягкость, но теперь, когда она пытается заговорить об «уместности» такого общения, она натыкается на взгляд, от которого веет могильным холодом. — Робб, — начинает она однажды, выбрав момент, когда они остаются наедине в солярии, — ты наследник Винтерфелла. Тебе не стоит так открыто выделять Джона Сноу. Это… не по нраву твоим будущим знаменосцам. Это роняет твое достоинство. Она ждет привычного согласия или хотя бы вежливого молчания, но Робб лишь медленно поворачивает голову, и в его глазах вспыхивает нечто такое, что заставляет Кейтилин осечься. Он слишком хорошо помнит, как её «советы» и её собственное горе когда-то раскололи его армию. Он помнит, как она отпустила Джейме Ланнистера, лишив его единственного козыря, и как её вечная неприязнь к Джону лишила его самого верного защитника в тот час, когда ножи Болтонов приставили к его горлу. — Моё достоинство, мама, — его голос звучит пугающе ровно, — заключается в том, чтобы рядом со мной стояли те, кто не воткнет мне нож в спину за мешок золота. И Джон — один из немногих, в ком я уверен больше, чем в самом себе. Кейтилин хочет возразить, напомнить о долге и правилах, но Робб делает шаг вперед, и его аура воина, вернувшегося с проигранной войны, буквально подавляет её. — Больше никогда, — отчеканивает он, глядя ей прямо в глаза, — не пытайся встать между мной и моим братом. Если ты хочешь, чтобы наш дом выжил в том, что грядет, тебе придется привыкнуть: я больше не тот мальчик, который безоговорочно верил каждому твоему слову. Этот жесткий отпор лишает её дара речи. Кейтилин смотрит на сына и не узнает его. Перед ней стоит мужчина, который уже принял решение и который не позволит чувствам матери снова стать слабостью его королевства. Вечером, когда пламя свечей в их опочивальне начинает дрожать от сквозняка, Кейтилин всё же решается высказать мужу свои опасения. Она говорит о странной перемене в Роббе, о его внезапной холодности и, что беспокоит её сильнее всего, о той неразрывной связи, которую он установил с бастардом. Кейтилин пытается надавить на Неда, напоминая о чести дома и о том, как опасно позволять бастарду стоять слишком близко к законному наследнику — особенно сейчас, когда Робб ведет себя так, словно видит тени за каждым углом. Однако Нед, вопреки её ожиданиям, не спешит разделять эту тревогу. Он лишь медленно снимает тяжелый пояс с мечом, и на его лице, обычно суровом и непроницаемом, проступает редкая, усталая тень удовлетворения. — Они братья, Кэт, — произносит он, и в его голосе звучит спокойная уверенность, не терпящая возражений. — Теперь, глядя на них, я вижу то, что всегда хотел видеть. Они больше не просто соперники на тренировочном дворе; они стали опорой друг для друга. Нед слишком хорошо помнит собственное одиночество и те клятвы, которые давал когда-то в Башне Радости, и то, как Робб теперь защищает Джона, вызывает в его сердце странное, болезненное облегчение. Ему на самом деле нравится эта новая, взрослая серьезность сына и то, как Джон расправляет плечи под его защитой. — Оставь их, — мягко, но окончательно подытоживает он, прерывая попытку Кейтилин возразить. — Если Робб считает, что ему нужен Джон, значит, так оно и есть. Нашему сыну пришлось повзрослеть за одну ночь после той горячки, и если он выбрал себе соратника, я не стану вставать у него на пути. Кейтилин замолкает, подавленная этим неожиданным единодушием мужчин своего рода. Она видит, что муж искренне гордится этой переменой, и это пугает её еще сильнее: в этом новом Винтерфелле для её мудрости и её правил остается всё меньше места. Для Робба септа Винтерфелла больше не существует. Он перестал переступать её порог так решительно и внезапно, словно само здание стало для него оскверненным или пустым. Яркие витражи, запах благовоний и елейные лики Семерых теперь вызывают у него лишь глухое раздражение, смешанное с горечью. Он слишком хорошо помнит, что те, кто молился этим богам, не дрогнули, нарушая законы гостеприимства, и что ни один из Семерых не отвел руку палача от головы его отца. Теперь его единственным убежищем стала Богороща. Только там, под сенью древнего чардрева с его ликом, плачущим кровавой смолой, Робб чувствует некое подобие покоя. В безмолвии этого места нет лжи южных манер; здесь тишина пахнет сырой землей и вечностью, и Старые Боги, лишенные имен и храмов, кажутся ему единственными, кто способен понять его ношу. Кейтилин смотрит на него с нарастающим ужасом, видя в этом отказе не просто юношеский бунт, а окончательную потерю той части сына, которую она считала своей. Она пытается напомнить ему о Милосердии Матери и Справедливости Отца, но Робб лишь качает головой, не отрывая взгляда от Серого Ветра, который верным стражем замер у корней древа. — Мои боги здесь, мама, — его голос звучит так же беспристрастно, как шелест листвы над головой. — Они не обещают рая и не просят песен. Они просто смотрят. И я предпочитаю их холодный взор теплому обману тех, кто предал нас в тени их храмов. С каждым часом, проведенным в Богороще, он всё больше напоминает не юного лорда, а одного из древних Королей Зимы, чей дух так же суров и непоколебим, как скалы Винтерфелла. Кейтилин всегда находила тайное утешение в том, что её дети пошли в породу Талли. Ей льстило видеть в их лицах мягкие черты Риверрана, ясные голубые глаза и копны рыжеватых волос — это было её живым триумфом в холодном чужом краю. Именно поэтому Джон Сноу вызывал в ней такую острую, почти физическую неприязнь: он был слишком похож на Неда, больше, чем законный наследник. В его угрюмой сосредоточенности и серых глазах она видела укор своему материнскому тщеславию. Однако после горячки всё изменилось. Болезнь словно выжгла в Роббе всё мягкое и наносное, оставив лишь костяк — суровый и непоколебимый. Он похудел, его лицо заострилось, скулы проступили резкими, хищными гранями, а яркие глаза Талли, когда-то искрившиеся теплом, теперь словно покрылись тонкой корочкой льда. Кейтилин с замиранием сердца осознала: её первенец тоже похож на Неда. Только оттенок волос напоминал о её крови, но за этим рыжим пламенем скрывался холодный гранит Севера. В каждом его жесте, в каждом тяжелом взгляде из-под бровей проглядывал не юный лорд Речных земель, а истинный Старк — такой же непроницаемый и древний, как камни Винтерфелла. Теперь, когда братья стояли рядом, их сходство больше не казалось случайным. Они были двумя сторонами одной монеты, выкованной из зимней стали, и Кейтилин чувствовала, как её влияние на сына ускользает вместе с теми чертами, которые она так любила в нем прежде. Свеча горит неровно, и тени на стенах мечутся так, будто в комнате кроме них двоих затаился кто-то третий. Кейтилин не может заставить себя сесть; она замерла у стола, вцепившись пальцами в край столешницы так, что побелели костяшки — она знает, что если отпустит опору, руки предательски задрожат. Нэд сам закрывает дверь, плотно и надежно, словно пытаясь удержать этот тяжелый разговор внутри четырех стен. Несколько секунд они стоят в той звенящей тишине, в которой не подбирают слова, а решают, с чего именно начать атаку. — Он не узнал меня, когда очнулся, — бросает Кейтилин без всякого вступления. Нэд замирает, но она продолжает, и её голос звучит пугающе ровно: — Сначала он смотрел на меня как на чужую. Как на призрак, восставший из могилы. — Он был в бреду, Кэт, — Нэд медленно выдыхает, пытаясь вернуть беседу в русло здравого смысла. — Это последствия тяжелой болезни. — Нет, — отрезает она, и это слово падает между ними, как обнаженный клинок. — Он повредился умом. Нэд болезненно сжимает челюсть, его голос становится ниже: — Не смей говорить о сыне в таком тоне. — А как мне еще говорить?! — контроль Кейтилин наконец дает трещину, и её голос ломается где-то между острой болью и отчаянием, хотя она всё еще не позволяет себе кричать. — Он отталкивает меня, он смотрит на Сансу так, словно видит её в последний раз в жизни. И он первым делом зовет Джона. Сразу, как только открыл глаза. — И что в этом плохого? — Нэд хмурится, не понимая её одержимости. — Это неправильно, это ломает весь заведенный порядок! — Кейтилин делает резкий шаг вперед. — Он утверждает, что сделал бастарда своим наследником. В своем бреду он перекраивает линии крови, меняет законы, меняет всё наше будущее... Если мы будем потакать его фантазиям, если станем проверять его «пророчества» — мы лишь закрепим это безумие в его голове. И если он поверит в них окончательно, мы потеряем сына навсегда. Эта голая, ничем не прикрытая правда заставляет Нэда отвернуться. Он долго стоит у окна, глядя в ночную пустоту, прежде чем глухо спросить, не оборачиваясь: — И что же ты предлагаешь? Кейтилин отвечает не сразу. Она понимает, что этот выбор станет окончательным. — Ограничить его. Тишина, покой, никаких советов и никаких важных решений, пока разум не прояснится. И Джона… Джона нужно немедленно убрать от него. Вот теперь Нэд поворачивается — резко, стремительно, и в его взгляде вспыхивает холодная сталь. — Нет, — чеканит он, и в этом коротком слове звучит приговор всем её планам. — Этого не будет. — Ты не понимаешь, — Кейтилин делает шаг к нему, и её голос дрожит от сдерживаемых слез. — Это не просто привязанность. Это одержимость. Он смотрит на нас так, будто мы уже мертвы, Нед. Будто он один вернулся с того света, а мы — лишь тени в его сне. — Довольно, — голос Неда звучит не громко, но в нем слышится рокот надвигающейся бури, заставляющий Кейтилин замолчать на полуслове. — Робб — мой наследник. И если он нашел в Джоне ту опору, которую не можем дать ему мы, я не стану выбивать её у него из-под рук. Он Старк. И он придет в себя. А до тех пор — в этом доме не будет никаких запретов для моих сыновей. Он проходит мимо неё, и звук его тяжелых шагов стихает в глубине коридора. Кейтилин остается одна. Она медленно опускается в кресло, глядя на догорающую свечу, и тень от её профиля на стене кажется тонкой и хрупкой, как надломленный лед. А за тяжелой дубовой дверью, в густой тени ниши, замерла маленькая фигурка. Арья вжимается спиной в холодный камень, едва смея дышать. Она пришла сюда, чтобы попросить отца разрешить ей навестить Робба еще раз, но услышанное заставило её сердце колотиться о ребра, как пойманную птицу. «Смотрит, как на призраков». Арья вспоминает сегодняшний взгляд брата — сухой, лишенный прежнего озорства, направленный куда-то сквозь неё. Тогда ей показалось, что он просто устал. Теперь же, в ночной тишине замка, ей становится по-настоящему страшно. Робб не болен. Она чувствует это своим диким, звериным чутьем. Он просто знает что-то, чего не знают они. Она бесшумно разворачивается и исчезает в темноте переходов. Ей нужно увидеть его. Не лорда, не больного, а своего Робба. И если он действительно видит в них призраков, она заставит его увидеть в ней что-то живое.