История одного полотенца

Уилл Байерс сейчас умрет. Точнее, нет. Сначала он кого-нибудь убьет, а уж потом умрет. И этим кем-то будет Майк Уилер, который прямо в эту секунду стоит посреди их общей комнаты в общежитии — с голым торсом, с мокрыми волосами, с которых капает на паркет, — в блаженном неведении о том хаосе, который оставляет после себя. Уилл сжимает челюсти и напряженно пялится в свой скетчбук, который абсолютно точно не изрисован его лучшим другом. Его абсолютно натуральным лучшим другом мужского пола. Но серьезно, Майк Уилер сведет Уилла Байерса в могилу. Он. Блядь. Клянется. Потому что если ему придется еще хоть раз наблюдать за тем, как полуголый Майк в одном лишь крошечном полотенце расхаживает по их комнате, что-то мурлыча себе под нос, и вытирает полотенцем Уилла свой живот — он просто воспламенится. Натуральное самовозгорание, прямо тут, на ковре, до кучки пепла. Но Уилл подозревает, что это повторится, потому что Майк прямо сейчас в душе. Так что да, Уилл Байерс определенно умрет, и именно так это и произойдет. Но перед этим он окончательно рехнется. Потому что он снова слышит, как Майк поет в душе. Фальшиво. Громко. И время от времени — Уилл готов поклясться, что тот делает это специально, чтобы его добить, — срывается на низкое мычание, которое вибрирует сквозь тонкую стену ванной и бьет прямо по нервной системе Уилла. Он с нажимом ведет карандашом по бумаге, размазывая тени на линии подбородка Майка. Нет. Не подбородка Майка. Просто собирательного образа, абсолютно-точно-не-Майка. Просто концепта. Просто мужской фигуры. Просто... Боже. Уилл захлопывает скетчбук и бросает его на кровать обложкой вверх, словно тот может его обжечь. Это так тупо. Он такой идиот. Потому что так продолжается уже несколько месяцев. Месяцев совместного проживания в этой крошечной комнате, месяцев, когда он видит Майка, развалившегося на своей односпальной кровати в одних боксерах, натыкается на него на их микроскопической кухоньке, случайно касается его руки, когда они оба тянутся за одним и тем же пакетом попкорна. Каждое из этих мгновений оставляет очередную зарубку на сердце Уилла, пока он не начинает чувствовать себя совершенно опустошенным от желания. А Майк даже не замечает. Конечно, не замечает. Майк остается Майком — милым, раздражающим, до одури красивым. Майком, который обнимает Уилла со спины, когда тот готовит, словно это абсолютно платонический жест, называет его Уильямом просто ради того, чтобы тот закатил глаза, и ни разу не задумывается перед тем, как переодеться у него на глазах, словно это не гребаное нападение. Погодите-ка. Почему Уилл больше не слышит шума воды? Нет. Нет-нет-нет. Дерьмо. Надо валить. Сказать, что заболел, устроить учебную пожарную тревогу, выброситься из окна и надеяться, что это отвлечет Майка ровно на столько, чтобы Уилл успел выбежать за дверь. Но слишком поздно. Уилл вздрагивает. Дверь ванной со скрипом приоткрывается, и оттуда, словно возвещая о начале какого-то больного театрального представления, вываливаются клубы пара. А затем — он видит его. Майк выходит — босой, влажный, с полотенцем, низко сидящим на бедрах, с которого на пол капает вода. Его мокрые кудри липнут ко лбу, и он использует второе полотенце — полотенце Уилла, вот засранец — чтобы обтереть грудь, легкий рельеф пресса, а затем... Уилл не смотрит. Ладно. Он смотрит. Где-то полсекунды. Ладно. Может, чуть дольше. Майк ловит его взгляд. — Эй, — бросает он так небрежно, словно он не дьявол во плоти. — Рисуешь? Уилл прочищает горло и переводит взгляд на что угодно — буквально на что угодно, — только не на него. — Эм, нет, — отвечает он слишком сиплым голосом. — Просто... набрасываю всякую ерунду. — А-а, — Майк пожимает плечами и бросает второе полотенце на стул Уилла, словно это не священная реликвия, которую он только что осквернил своим дурацким, идеальным телом. Не то чтобы Уилл на самом деле видел всё его тело. Уилл наблюдает, как влажное полотенце сползает по спинке стула, оставляя на сиденье крошечное мокрое пятно — там, куда, должно быть, прижималась грудь Майка. Он сглатывает и быстро отворачивается; жар ползет вверх по шее. Майк поворачивается к своей половине комнаты, снова что-то мыча под нос. Еле слышно. Как будто он вообще забыл о существовании Уилла. Как будто Уилл тут не борется за свою чертову жизнь. Он открывает верхний ящик комода и начинает рыться в одежде — всё еще в одном полотенце, всё еще влажный. Всё еще здесь. Уилл вскидывает глаза — случайно, абсолютно случайно — как раз в тот момент, когда Майк слегка наклоняется, копаясь в куче носков. Полотенце сдвигается. Уилл едва не падает в обморок. Всё происходит быстро. Слишком быстро. Единственное, что он действительно успел заметить, — это темные волоски. Он отрывает взгляд так резко, что шея отзывается болью. Глаза щиплет. Он хватает первую попавшуюся книгу с тумбочки (что-нибудь скучное, что-нибудь, что он потом случайно не будет ассоциировать с Майком — Биология клеточных структур, отлично, сойдет) и делает вид, что читает. Вверх ногами. — Слушай, — произносит Майк пару секунд спустя, как ни в чем не бывало, словно он только что не уничтожил последние крупицы здравомыслия Уилла. — Ты же идешь сегодня вечером? С Робин и Вики? Уилл моргает, глядя на перевернутую схему митохондрии. — Куда? Майк усмехается и оборачивается. Уилл не смотрит. Не смотрит. Но он всё равно это чувствует — как меняется воздух, как взгляд Майка теперь прикован к нему. — Ну как же. На киновечер. Вики взяла в прокате какую-то тупость, а Робин обещала нормальные снеки, а не заветренные чипсы или сладкие хлопья. Точно. То самое. Куда Уилл уже успел согласиться пойти раза три. — А, точно, да, — тянет он, всё еще слишком пристально вглядываясь в слово цитоплазма. — В смысле. Если только ты не против, чтобы я пошел. Как только эти слова слетают с его губ, он готов забрать их обратно, разжевать, проглотить и, желательно, подавиться ими для верности. Майк фыркает, и Уилл наконец рискует бросить на него взгляд. Зря он это сделал. Майк натягивает футболку — медленно, потому что кожа еще влажная, и ткань слегка липнет к телу, когда он тянет ее через голову. Край полотенца на секунду сползает еще ниже, когда Майк поднимает руки. Уилл перестает дышать. — Идиот, — говорит Майк с такой интонацией, словно это ласковое прозвище. Словно это рефлекс. — Конечно, я хочу, чтобы ты пошел. Ты же мой лучший друг. Уилл пытается сказать хоть что-то, что угодно. Из горла вырывается лишь сдавленный хрип. Майк, кажется, этого не замечает. Он снова поворачивается к ящику и достает боксеры. Уилл едва сдерживает крик. — Я, эм... — Уилл подскакивает с кровати, роняя книгу на пол с глухим стуком. — Да, конечно я пойду. Мне просто нужно... в туалет. Это не было полной ложью; ему и правда нужно было выйти. — Ладно, только не засиживайся, — бросает Майк, взглянув на наручные часы. — Нам нужно быть там через — черт — десять минут. Десять минут. Десять минут, чтобы прийти в норму. Десять минут, чтобы убедиться, что он не выглядит красным, дерганым и очевидно уничтоженным одним лишь существованием Майка. Уилл слишком поспешно кивает. — Да. Без проблем. Две минуты. Он сбегает в ванную, как в бункер, и запирает за собой дверь; сердце колотится так громко, что, наверное, отдается эхом в трубах. В ванной всё еще висит влажный пар после того, как Майк принял душ. Зеркало запотело, плитка под носками Уилла мокрая, и повсюду — абсолютно повсюду — следы того, что Майк только что был здесь. Его зубная щетка криво торчит в стаканчике. Флакон с шампунем так и остался открытым на полке. В воздухе витает его запах — что-то чистое и теплое: смесь цитрусового мыла, разгоряченной кожи и... Уилл до побеления в пальцах вцепляется в края раковины. — Боже, — шепчет он, прислоняясь лбом к зеркалу. От его отражения никакого толку — сплошной туман и стыд. Ему кажется, будто сама жизнь устроила ему бесконечный эджинг. И дело даже не в том, что делает Майк. Майк вообще ничего такого не делает. В этом-то и весь кошмар. Никаких поддразниваний. Никакого флирта. Никаких многозначительных подмигиваний или затянувшихся прикосновений. Майк просто... остается собой — в полном неведении о том, насколько он разрушительно красив. Уилл крепко зажмуривается. Он этого не переживет. Он открывает кран и плещет в лицо холодной водой. Не помогает. Образ с полотенцем всё еще стоит перед глазами — низко на бедрах, сползает еще ниже, рука Майка небрежно его поправляет, мелькнувшая полоска темных волос чуть ниже пупка, и та, другая зона, покрытая волосами, которую он увидел, когда Майк наклонился еще ниже — и Уилл снова летит в пропасть. Он обмахивает лицо руками, затем заставляет себя воспользоваться туалетом, как нормальный человек. Моет руки. Пялится в зеркало, словно может оттереть желание со своей кожи. В конце концов он отпирает дверь и возвращается в комнату. Майк уже одет — слава Богу, слава Богу — в джинсы и темно-синий лонгслив; он сидит на ковре, вытянув ноги, в наполовину зашнурованных кедах. — Наконец-то, — говорит он легко. — Я уж думал уйти без тебя. Сам знаешь, как Робин бесится, если мы опаздываем. Уилл кивает и хватает куртку. — Извини, — бормочет он, и они выходят за дверь.

***

Робин открывает дверь еще до того, как Майк успевает постучать. На ней полинявшая футболка Joy Division и непарные носки, а волосы собраны в хаотичный пучок. — Давно пора, — заявляет она, втягивая их обоих внутрь за рукава. — Вики уже начала смотреть трейлеры без нас. — Она сказала, что вы будете через пять минут, — доносится из гостиной голос Вики, насмешливый, но с ноткой угрозы. — Это было как минимум десять минут назад, — ворчит Робин и поворачивается к Майку и Уиллу: — Скажите спасибо, что я вас люблю. — На прошлой неделе ты буквально грозилась поцарапать мой велик ключами, — замечает Майк, скидывая обувь. — Исключительно из любви. Уилл топчется у двери, всё еще застегнутый в куртку на все пуговицы, пытаясь стряхнуть с себя пелену недавнего наваждения и вести себя нормально. Что бы это слово теперь ни значило. — Уилл! — сияет Вики, подзывая его рукой. — Иди садись, пока Робин не попыталась вытрясти из тебя душу своими аналитическими комментариями. Робин театрально ахает. — Да будет тебе известно, мои комментарии носят глубоко академический характер. Майк плюхается на диван — самый крошечный диван из всех ныне существующих — и тут же занимает две трети места, раскинувшись морской звездой. Вики свернулась калачиком на дальнем левом краю под пледом и с куском пиццы, а Робин садится рядом с ней, целует в щеку и... очень удачно оставляет ровно один вариант для Уилла. Прямо рядом с Майком. Ну конечно. И хуже всего то, что Робин и Вики (в основном Робин) делали это... Абсолютно. Специально. Потому что с тех пор, как они подружились осенью 1987-го — когда происходила вся та чертовщина с Изнанкой, — Робин и Вики признались Уиллу, что они вместе. Майку, кстати, тоже. Но Уилл так и не рассказал Майку о своем секрете. Несмотря на то, что Майк нормально воспринял отношения Робин и Вики, Уилл сильно сомневался, что он так же нормально отреагирует на новость о том, что у его собственного очень даже мужского пола лучшего друга есть весьма неплатонические фантазии с ним в главной роли. Зато Уилл рассказал свой секрет Робин и Вики. Рассказал, что он тоже гей и по уши влюблен в своего лучшего друга. И с того самого дня это превратилось в миссию. В долгую, затяжную, тщательно спланированную операцию под кодовым названием «Гей-паника», полностью возглавляемую Робин и Вики. Тонкость в их арсенал не входила. Вики хотя бы иногда пыталась действовать аккуратно. Робин даже не заморачивалась. Каждый киновечер, каждое двойное-свидание-которое-на-самом-деле-не-свидание, каждый раз, когда они «случайно» рассаживались так, что Уилл и Майк оказывались втиснуты друг в друга, преследовали одну-единственную цель: Свести Уилла с парнем. Точнее, чтобы Уилл переспал — с Майком. — Слушай, всё, что нам нужно сделать, это подложить Майка под тебя, и он тут же поймет, что не такой уж он и натурал, как ему казалось, — любила повторять Робин, обычно с ухмылкой и потягивая вино. — Я не раз замечала, как он пялится на твою задницу. Уилл ненавидел себя за то, как сильно он хотел, чтобы она оказалась права. Но этому не суждено было сбыться, потому что Майк — натурал (он уже упоминал об этом?). Натурал с большой буквы Н, и плевать на все доказательства обратного. Он встречался с Оди. Годами. Он целовал ее на Снежном балу. Писал ей письма, пока они были в Леноре. Говорил ей, что его жизнь началась в тот самый миг, когда он ее встретил. В то время как Уилл втайне умирал внутри. Да, они расстались год спустя, но с тех пор Майк встречался с кучей девушек. Так что нет. Робин и Вики неправы. Они в каком-то бреду. Очаровательные сапфические агенты хаоса, которые окончательно сбились с курса и искренне верят, что Уиллу светит хоть что-то, кроме полного провала. Майк на него не западает. Майк на него не смотрит. Хотя иногда вроде как... смотрит? По словам Робин, но Уилл не доверял ей. Так что да. Эта рассадка на диване? Абсолютно специальная. Уилл бросает на Робин убийственный взгляд и опускается рядом с Майком, который — ну разумеется — раздвигает ноги чуть шире, еще сильнее притесняя Уилла. Между ними нет ни миллиметра свободного пространства. Ни капельки. Бедро Майка обжигает там, где прижимается к его собственному. Рука Майка небрежно и широко раскинута по спинке дивана прямо за Уиллом, и тому приходится сознательно удерживать себя от того, чтобы не прижаться к ней, как какой-нибудь отчаявшийся герой ромкома. Он сосредотачивается на экране. По крайней мере, пытается. Он определенно в аду. Или в раю. Честно говоря, он уже перестал видеть разницу. Робин откусывает пиццу, бессовестно пялясь на них. Вики пихает ее локтем. Пихает колено своей девушки так сильно, что диван вздрагивает. — Робин, — шепчет она — не то чтобы тихо. — Дай им спокойно посмотреть фильм. Робин стирает жир от пиццы с губы, продолжая пялиться с абсолютно нераскаявшимся видом. — Я и так спокойна, — отвечает она громким театральным шепотом. — Это и есть мое спокойствие. К счастью, Майк, кажется, слишком увлечен фильмом, чтобы это услышать. Уилл мечтает провалиться сквозь пружины дивана и исчезнуть навсегда. Вместо этого он складывает руки на коленях, пытаясь выглядеть непринужденно, в то время как каждое нервное окончание вопит: «Дистанция, дистанция, дистанция!» — а длинное бедро Майка всё так же прижимается к нему, излучая жар сквозь джинсу. На экране шлем космонавта слетает в условиях нулевой гравитации. Кровь разлетается повсюду красивыми невесомыми шариками. Кто-то кричит. Робин выдает режиссерский комментарий об антинаучной физике. Вики с нежностью закатывает глаза. Майк вздрагивает от скримера, и — помоги ему Господь — его рука падает Уиллу на колено. Просто рефлекс, испуганный жест. Но он не убирает руку. Его большой палец легко, словно статическое электричество, поглаживает шов на джинсах Уилла. Уилл втягивает воздух так прерывисто, что взгляд Робин тут же метнется к нему, как ястреб, заметивший добычу. Она ухмыляется, не отрываясь от банки с газировкой, но, о чудо, молчит. Вики переплетает свои пальцы с пальцами Робин, чтобы занять ее руки — минимизация ущерба путем держания за ручки. Уилл сглатывает. Пульс бьет в горле, в ушах, везде. Он ждет, когда Майк поймет, что делает — ждет, что тот отдернет руку с нервным смешком или извинениями. Он не отдергивает. Более того, большой палец Майка еще раз рассеянно поглаживает джинсу взад-вперед. Словно он о чем-то задумался. Словно он вообще забыл, чье колено трогает. Глаза Уилла начинает щипать. Он молча пялится в телевизор.

***

Десять мучительных минут спустя по экрану ползут титры, и Робин хлопает себя по бедрам: — Перерыв на снеки. Забег за газировкой. Всем пить, а то умрете от обезвоживания! Она вскакивает, таща Вики за собой на кухню. — Уилл, поможешь нам? Уилл моргает, на мгновение опешив. Он знает, к чему это. Робин даже не пытается быть тонкой. — Помочь вам? — переспрашивает он, стараясь звучать нейтрально. Робин, не оглядываясь, машет ему рукой: — Ага, ты высокий. И скоординированный. И у тебя есть отстоящие большие пальцы. Ты идеально подходишь для добычи снеков. — Эй! Вообще-то я выше. Почему ты не попросила меня? — почти обиженно возмущается Майк. — Потому что ты абсолютно не скоординированный, — огрызается Робин. Уилл бросает взгляд на Майка, который теперь откидывается на спинку дивана, закатывает глаза и потягивается, как кот. Его футболка слегка задирается, обнажая полоску кожи. Уилл стремительно отворачивается и встает. — Ладно, — бормочет он. — Иду. Он идет за ними на кухню, где Вики уже роется в шкафчиках, как енот. Робин резко оборачивается, скрестив руки на груди. — Итак, — шипит она театральным шепотом. — Какого хрена это сейчас было? Уилл проводит рукой по лицу. — Было что? — Ой, не прикидывайся дурачком, — фыркает Робин. — Майк трогал твое колено так, словно это его язык любви, Уилл. Из-за дверцы холодильника высовывается голова Вики: — Он задержал руку, Уилл. Уилл издает сдавленный звук и приваливается к столешнице. — Он, наверное, даже не понял, что делает. — О, он совершенно точно всё понял, — заявляет Робин, потроша коробку крекеров. — Он сделал ту самую штуку большим пальцем. Вики ахает: — Ту самую штуку большим пальцем? Робин торжественно кивает: — Ту самую штуку большим пальцем. Ты не делаешь этого со своим платоническим лучшим другом, если только не горишь желанием засосать его или эмоционально уничтожить. Уилл стонет и утыкается лбом в дверцу шкафчика. — Это ничего не значит, — бормочет он. — Абсолютно ничего. Вы двое опять ищете скрытый смысл. Как и всегда. Я уже миллион раз говорил вам, что он натур... — Натурал, мы в курсе, — перебивает его Робин, закатывая глаза. — Слышали уже миллион раз. — Ладно, тогда почему мне приходится постоянно вам об этом напоминать? — раздраженно спрашивает Уилл. Робин лишь ухмыляется. Ничего хорошего это не предвещает. — У нас есть план. Уилл отлипает от шкафчика, словно его ударило током. — У вас что? — План, — повторяет она слишком небрежно, словно они обсуждают ремонт или что приготовить на ужин. — План под кодовым названием «Сведем-Уилла-и-Майка-в-постели». Нет. Нет-нет-нет. Уиллу абсолютно точно послышалось. Уилл едва не давится воздухом: — Прости, что? Вики морщится, вертя в руках пакетик с мармеладными червячками: — Она всё еще работает над названием. — Не суть, — отмахивается Робин. — Суть в том, что «штука большим пальцем» подтверждает переход на четвертую стадию. Он дает трещину. Мы наносим удар прямо сейчас. Голос Уилла взлетает на октаву: — Удар?! Робин, нет! Во-первых, что значит план? Нельзя просто запланировать, чтобы Майк в меня влюбился... — Это последний шаг, — заявляет Робин, склонив голову набок. — Пока мы целимся ниже. Вожделение. Сексуальное замешательство. Случайные поцелуи. Стояки, влекущие за собой эмоциональные последствия. А вот когда вы, ребята, переспите, он поймет, насколько это потрясающе — быть с другим парнем, и дальше всё пойдет как по маслу. Уилл стонет и вцепляется в столешницу так, словно только она удерживает его на ногах. — Нет, нет. Абсолютно исключено. Во-первых, вы прекрасно знаете, что я девственник, а Майк — определенно нет. Во-вторых, он даже не в курсе, что я... — Уилл понижает голос, покосившись в сторону гостиной, словно Майк мог прятаться за диваном. — ...гей. — Он переходит на яростный шепот и начинает мерить кухню шагами. — Он мой лучший друг. Если он узнает, всё изменится. Он... он начнет вести себя странно, или будет меня жалеть, или, что еще хуже, начнет надевать штаны после душа, и я больше никогда не увижу его дурацкие кубики на животе! Он замолкает. Моргает. Робин моргает в ответ. Вики деликатно покашливает в рукав. — В смысле... — Уилл хлопает себя рукой по рту. Робин расплывается в ухмылке: — Ты хочешь видеть его кубики. Это уже прогресс. — Убейте меня, — бормочет Уилл в ладонь. — Но это всё равно не имеет никакого значения, потому что ничего из этого не произойдет — и я поверить не могу, что мне приходится повторять это снова. Он. Натурал. Робин вскидывает бровь. — Правда? А я и понятия не имела. Ты же ни разу об этом не упоминал, — саркастично тянет она. Уилл смотрит на нее так, будто она выжила из ума. — Робин, пожалуйста... — Ладно, успокойся, — говорит Робин, закатывая рукав, словно готовится презентовать доклад. — Тебе пока не нужно совершать каминг-аут перед ним. Это пятая стадия. Глаза Уилла лезут на лоб. — Да сколько там вообще этих стадий?! — Семь, — радостно сообщает Вики. — Но некоторые опциональны. А шестую можно вообще пропустить, если у тебя получится поцеловать его и не упасть при этом в обморок. — Вики. — Уилл смотрит на нее взглядом преданной викторианской вдовы. Робин хлопает в ладоши: — Первая стадия проста: заставить Майка чаще к тебе прикасаться. Невзначай. Намеренно. Штука с коленом была случайностью, но мы можем отталкиваться от этого. На следующей неделе я подстрою еще один сценарий с диваном. Или еще лучше: киновечер в твоей комнате. Заставь его сесть на кровать. — Нет — никаких сидений на кровати! — Лицо Уилла теперь полыхает. — Вы что, хотите, чтобы я самовоспламенился?! Вики хлопает его по руке: — Это третья стадия. Робин ухмыляется: — В точку. Вторая стадия — повышение бдительности Майка. Расстегни рубашку. Походи полуголым. Дай ему отведать его же собственного лекарства с размахиванием полотенцем. Уилл давится воздухом. — Вы хотите, чтобы я его соблазнил?! Типа, специально?! — Да, — жутковато-хором отвечают Робин и Вики. Уилл картинно сползает по столешнице. — Вы обе сумасшедшие. Я не буду ничего из этого делать. Это гиблое дело. Я обречен. Майк — натурал, я — по уши влюблен, и вся эта история закончится тем, что я буду рыдать в буррито из микроволновки. Робин пожимает плечами: — Или она закончится тем, что ты будешь плакать, прыгая на его члене. Уилл издает высокий писк полного отчаяния. — О Боже мой. Вики отбивает Робин кулачок: — Ладно, вот это было мощно. Робин приосанивается: — Благодарю. Сама собой горжусь. Уилл лишь стонет и снова прячет лицо в ладонях: — Вы обе попадете в ад. Робин подмигивает: — Но только после того, как туда отправится твоя девственность. Уилл игнорирует эту реплику и хватает бутылку с газировкой. — Мы можем, пожалуйста, просто... вернуться туда? Пока он не решил, что мы, не знаю, обсуждаем его? Робин открывает рот, явно собираясь сказать что-то вроде "ты имеешь в виду, пока он не догадался, что ты в него влюблен?", но Вики мягко ее перебивает: — Хорошо, — говорит она с легкой улыбкой. — Мы закроем тему. Пока что. — Но... — встревает Робин, — ты должен пообещать нам, что выполнишь вторую стадию. — Нет... — Да брось, Уилл, просто что-нибудь простое, но эффективное. Ты мог бы... Ха! Я придумала. После душа ты выходишь, но... только в полотенце. Уилл едва не давится газировкой: — Исключено. Абсолютно исключено. Выйдя из душа, я буду пускающим слюни куском нервов, а не каким-то гением соблазнения. Робин скалится так, словно ждала этого момента всю жизнь: — Да ладно тебе, это же идеально! Мы знаем, что когда он так делает, это застает тебя врасплох. Так, может, это застанет врасплох и его. На лице Вики появляется донельзя коварная ухмылка, когда она добавляет: — Особенно если ты всё сделаешь правильно. Уилл моргает: — Сделаю правильно что?! И меня это застает врасплох только потому, что я гей... а он — нет. И как это должно застать его врасплох? Я что, должен просто... стоять там, мокрый, и смотреть ему в глаза? — Лучше, — отвечает Вики, уже разрабатывая тактику. — Ты выходишь в том самом дурацком полотенце, которое он вечно у тебя таскает, но ты не завязываешь его как следует. Пусть оно висит ровно настолько низко, чтобы отвлекать внимание. А потом как ни в чем не бывало — словно ты даже не стараешься — начинаешь сушить волосы руками, пропуская влажные пряди сквозь пальцы. Лицо Уилла горит огнем: — Вы ненормальные. Робин склоняет голову набок: — Именно. В этом-то и весь смысл. Во рту у Уилла пересохло, но ему удается пропищать: — И что потом? Он должен просто... сделать первый шаг? А что, если он просто неловко уставится на меня и попятится? Вики хихикает: — Тогда ты на шаг впереди. Ты заронил зерно. Робин щелкает пальцами: — И полотенце здесь — ключевой элемент. Это всё равно что размахивать красной тряпкой перед быком. Он полностью потеряет равновесие. Сердце Уилла колотится так сильно, что он начинает сомневаться, не слышит ли его Майк из гостиной. — Я не знаю, смогу ли я это сделать. — Да ладно тебе, Уилл, хотя бы попробуй, — говорит Робин, одаривая его умоляющим взглядом. — Кто знает... может, Майку как раз нравятся слегка неловкие парни, которые даже соблазнительную позу не могут принять так, чтобы не споткнуться о собственные ноги. Уилл стонет, потирая заднюю сторону шеи, пока жар приливает к щекам: — Ага, супер. Я буду неловким матадором, размахивающим мокрым полотенцем перед несущимся на меня быком, который считает меня посмешищем. Робин тут же смеется, не упуская момент: — В точку. Но эй, если бык всё равно на тебя западет — это победа. Вики улыбается, прислонившись к столешнице: — А если нет, то ты хотя бы эпично опозоришься. Что, будем честны, уже половина веселья. Уилл делает глубокий вдох, собираясь с духом перед грядущим испытанием, которое почему-то кажется ему куда более пугающим, чем любая кампания в «Подземельях и Драконах» или теневые монстры Изнанки, с которыми им доводилось сталкиваться. Он вздыхает, понимая, что они просто так от него не отстанут: — Ладно. Я это сделаю. Робин и Вики обмениваются победными ухмылками, словно только что выиграли титульный бой, не нанеся ни единого удара. — Отлично, — говорит Робин, хлопая в ладоши. — Потом еще спасибо скажешь. Уиллу остается лишь надеяться, что она права. Все они возвращаются к Майку, который всё так же развалился на диване, приклеившись взглядом к рябящему экрану телевизора. Лицо у него расслабленное, но сосредоточенное, губы едва заметно шевелятся, вторя диалогам — скорее всего, он цитирует реплики, которые выучил наизусть много лет назад. Робин и Вики быстро переглядываются, и Робин подталкивает Уилла вперед с едва сдерживаемой ухмылкой. — Не забывай, — шепчет Робин тихо, но дразняще. — Вторая стадия ждет.

***

Мозг Уилла официально объявил забастовку. С тех пор прошло три дня, а вторая стадия всё еще ждала — нависая над ним, словно какой-то зловещий клиффхэнгер, с которым он до смерти боялся столкнуться. Он репетировал свою «непринужденную походку в полотенце» с дюжину раз перед треснувшим зеркалом в их комнате общежития: неуловимый взмах волосами, моргание в стиле «только что из душа», полуулыбку, которая должна была говорить «я на расслабоне», но на деле кричала «пожалуйста, не позорь меня». Каждая попытка заканчивалась тем, что он выглядел как полный идиот, а не как кто-то хоть отдаленно соблазнительный. И вот, три дня спустя, он застрял ровно на том же месте, всё еще не в силах перейти ко второй стадии великого плана. Потому что Майк Уилер продолжал оставаться ходячей катастрофой, отвлекающей всё внимание. Уилл даже на дверь ванной не мог взглянуть без того, чтобы не вспомнить, как влажные кудри Майка липли к его лбу, словно жили своей собственной жизнью, как небрежно и низко сидело полотенце на его бедрах, словно некое приглашение, и этот дурацкий, случайный взмах руки, вытирающей грудь, от которого внутренности Уилла превращались в желе. Каждый раз, когда Уилл пытался набраться смелости, в его голове вспыхивал образ Майка — полуголого, мокрого, фальшиво напевающего что-то себе под нос — и с треском разрушал всё на своем пути. Он вздохнул, плюхнувшись лицом в кровать и схватив скетчбук в надежде, что успокаивающее шуршание карандаша по бумаге поможет усмирить бешено скачущие мысли. Не помогло. Выходки Майка делу не способствовали. Буквально сегодня утром Уилл зашел на микро-кухню и обнаружил, что Майк поет в душе достаточно громко, чтобы эхо разносилось сквозь их картонные стены. Голос Майка дал петуха на высокой ноте, и Уилл прижался ухом к двери; его сердце колотилось, как маршевый барабан на параде. А потом Майк снова вышел из ванной — мокрый, завернутый лишь в полотенце, абсолютно не замечая бушующего лесного пожара, который оставлял за собой. Уилл застонал и перевернул страницу скетчбука, размазывая очередную попытку нарисовать «обобщенную мужскую фигуру», которая с каждой стертой линией всё больше и больше походила на Майка. Почему он не может быть просто нормальным? Но, разумеется, в понятие «нормальный» никак не вписывался Майк Уилер, который регулярно узурпировал его полотенца и превращал их крошечную комнату в личный подиум. С того самого момента время потянулось в мучительно замедленной съемке. Каждый взгляд на дверь ванной, каждое невинное соприкосновение рукавами в тесном коридоре общежития казалось Уиллу очередной спичкой, которую Майк намеренно бросал на его тлеющие нервы. В один из дней он даже нашел на своей кровати записку от Робин и Вики: «Вторая стадия ждет, Уильям. Пора шевелиться, или мы начнем разрабатывать третью стадию без тебя». Уилл со стоном скомкал бумажку и сунул ее в карман куртки. Они ведь от меня не отстанут, да? План нависал над ним, как гора, на которую он совершенно не был уверен, что сможет забраться — особенно учитывая, что на самой вершине ухмылялся очаровательный дьявол, вооруженный полотенцем. И всё же... где-то глубоко внутри Уилл понимал, что дело было не только в полотенце и не в нервах. Дело было в том, чтобы наконец шагнуть в мир, где, возможно, только возможно, Майк Уилер перестанет быть недосягаемым. Возможно, у Уилла был реальный шанс... А возможно, Робин и Вики абсолютно ошибались, как он и думал, и Майк возненавидит его до конца жизни. Но был только один способ это выяснить. Он сделает это. Сегодня вечером.

***

Обжигающая вода бьет по телу, как пулеметная очередь. Уилл со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и прижимается ладонями к холодному кафелю душевой, пытаясь удержаться на ногах, пытаясь пробиться мыслями сквозь шум в голове. Его сердце колотится так бешено, что, кажется, обгоняет потоки горячей воды. Кажется, оно вот-вот взорвется, оставив всё остальное его тело лежать на полу дымящейся кучкой. Но он должен это сделать. Он дал себе обещание. А Майк придет готовить ужин — ну, точнее, принесет ужин — меньше чем через пять минут. Когда он наконец выходит из душа, пар застилает зеркало. Полотенце низко сидит на бедрах. Вода стекает по шее, и он дрожащими руками вытирается краем этого до смешного крошечного полотенца — того самого, которое Майк вечно одалживает и уже фактически считает своим. Ткань всё еще влажная после душа Майка, она стала тяжелой и слегка липнет к коже. Уилл всё еще борется с желанием спрятаться от всего этого безумного плана, который провернули для него Робин и Вики. Плана, который в сухом остатке сводится к: походи в полотенце, чтобы Майк возбудился. От одной лишь мысли об этом щеки Уилла вспыхивают так ярко, что ими можно было бы осветить весь коридор общежития. Но Робин и Вики настаивали. «Ты должен застать его врасплох, — говорила Робин. — А это полотенце? Это ключ ко всему». Вики добавила со злобной ухмылкой: «Особенно если ты всё сделаешь правильно». И что это вообще значило?! Сделает что правильно?! Он пялится на себя в зеркало. Розовые щеки. Ключицы раскраснелись от жара. Нервничает как черт. Полотенце завязано слабо, сидит ровно настолько низко, чтобы это выглядело возмутительно. Он крепко зажмуривается. А затем слышит, как открывается входная дверь. Блядь! — Уилл, я вернулся! И принес китайскую еду! — голос Майка звучит бодро и непринужденно; за его спиной с глухим стуком захлопывается дверь. Уилл замирает. Сердце подпрыгивает к горлу так стремительно, что он даже удивляется, как оно не вылетело изо рта. Он всё еще стоит перед запотевшим зеркалом, с него капает вода, а полотенце висит слишком низко. Волосы прилизаны на одну сторону, кожа раскраснелась и поблескивает от влаги, а он так и не сдвинулся с места. Вообще. Он выглядит... нелепо. Но при этом — вроде как... горячо? Он не уверен, и вообще, всё это — ужасная идея. Шаги Майка эхом отдаются на кухне, кроссовки тихо поскрипывают по дешевому линолеуму по мере его приближения. В одной руке у него шуршит пластиковый пакет. Просто выйди туда. Веди себя нормально. Веди себя так, словно он не значит для тебя всё. Сейчас или никогда. Уилл медленно открывает дверь ванной; Майк всё еще стоит к нему спиной, выставляя еду на стол. Уилл едва успевает схватить с кровати свой скетчбук, используя его как импровизированный щит, и на негнущихся ногах плетется к Майку. — Эм, я взял твое любимое. Они положили нам лишних печенек с предсказаниями. — Ага, спасибо, — бормочет Уилл. Его пальцы впиваются в края скетчбука, костяшки белеют на фоне намокшей обложки. С локтя капает вода, пока он делает еще один шаг вглубь комнаты. Каждый дюйм его кожи внезапно становится гиперчувствительным — к воздуху, к собственному телу, к Майку, стоящему там в полном неведении о безмолвном землетрясении, разворачивающемся у него за спиной. Майк стоит к нему спиной, слегка сгорбившись над столом, пока распаковывает еду. Он небрежно, одной рукой стягивает с себя куртку и перекидывает ее через спинку стула — как делает всегда. Его темные кудри растрепаны, завитки на концах торчат во все стороны, словно их трепал ветер или его собственные беспокойные пальцы. Уилл с трудом сглатывает. В горле щелкает. Он знает, как Майк двигается. Как слегка хмурится, когда на чем-то сосредоточен. Как перекатываются лопатки под его худи. Он выучил всё это наизусть сотни раз, но сегодня... сегодня всё иначе. Сегодня с Уилла капает вода, он стоит в одном лишь полотенце, а Майк всего в пяти футах от него. Уилл чувствует, как собственное сердце бьется о ребра, словно второй пульс. Он чувствует себя уязвимым. Чувствует себя голым. Технически, он и есть голый. Майк наконец оборачивается — и замирает. Его взгляд приковывается к Уиллу, и на секунду ни один из них не произносит ни слова. Уилл не дышит. Майк моргает. — Привет, — шепчет Майк. Просто "привет"? Ну, по крайней мере, он не обозвал Уилла омерзительным и не выбежал из комнаты. — Привет, — отзывается Уилл. Уилл переминается с ноги на ногу, и его бедра трутся друг о друга там, где кожа еще влажная. Полотенце слегка собирается складками на боку. Он поправляет скетчбук перед собой, словно тот может скрыть дрожь, бегущую по позвоночнику. — Ты, эм... принял душ, — говорит Майк, снова поворачиваясь к еде. Он что, тяжело дышит? Уилл издает дрожащий выдох, который мог бы сойти за смешок. — Ага, — говорит он, и его голос звучит тише, чем он планировал, — только что. — Круто. Уилл не знает, что и думать. Да, Майк ведет себя немного странно, но причин этому может быть миллион. Уилл делает еще один медленный шаг вперед. Он всё еще цепляется за скетчбук, как за щит, но его грудь теперь полностью открыта. Голая, влажная кожа слегка покрывается мурашками в прохладном воздухе комнаты. Он так остро всё это ощущает — и то, как еле держится полотенце, и то, как вода с мокрых волос капает на шею. — Надеюсь, ты проголодался, — бормочет Майк. Его руки дергаются, он возится с пакетом, словно сможет сосредоточиться, если просто будет чем-то занят. Его голос звучит выше обычного — легко и сбито, как бывает только тогда, когда он смущен. Это... это почти выглядит так, словно Майк намеренно старается не смотреть ему в глаза. Окей, возможно, это немного странно. Но всё же, Майк, скорее всего, просто устал. Не то чтобы он откровенно пялился на Уилла. — Умираю от голода, — отвечает Уилл. Рука Майка замирает на полпути к салфетке. У него дергается челюсть. Уилл делает еще шажок. Он позволяет скетчбуку упасть на стол. Не с грохотом — просто... достаточно громко. Достаточно, чтобы издать мягкий, намеренный звук, повисший между ними. — Эм, — бормочет Майк себе под нос, — тебе... тебе, наверное, стоит, эм... одеться. Пока не замерз. Уилл облизывает губы. Что он творит?! — Я-я не замерз, — выдает он. Майк вскидывает взгляд. И сердце Уилла едва не останавливается. Потому что глаза Майка распахнуты. Расширены так, как Уилл никогда раньше не видел. Его взгляд мечется — скользит по груди Уилла, опускается к полотенцу, а затем отскакивает так резко, что это выглядит почти комично. Его уши становятся ярко-красными. Что. За. Хрень. Майк... Майк что, только что пялился на него?! Нет! Ни за что на свете! Да не может быть, чтобы Робин и Вики оказались... правы. Наверняка это просто совпадение — просто выдумки очень гейского мозга Уилла. Да, определенно так и есть. Майку сейчас наверняка просто очень некомфортно. Он очевидно изо всех сил старается не смотреть на очень даже мужское голое тело Уилла. — Эм... давай уже есть, — Майк прочищает горло и садится, уставившись в свою тарелку. Боже. Уилл чувствует себя идиотом. Абсолютным, непроходимым идиотом. Какого черта он вообще творит? Расхаживает тут полуголым? Проверяет Майка на прочность? Надеется... на что, собственно? На признание? На поцелуй? На какой-то знак того, что Майк тоже его хочет. Хочет его... в этом смысле. Майк на него почти не смотрел, а когда посмотрел, казалось, его душа попыталась покинуть тело от чистого дискомфорта. Он не такой, как Уилл. Он не пялится на парней в раздевалках. Не пялится на них на ночевках. И ему неведомо то чувство стыда, которое накатывает после. Майк снова утыкается взглядом в еду, а Уилл так и стоит перед ним, как ходячая, капающая водой и дрожащая катастрофа. Желудок скручивает узлом. Полотенце слегка сползает на талии, и он судорожно пытается затянуть его потуже, сгорая от стыда. — Ты прав, — быстро бросает Уилл, снова хватая скетчбук и прижимая его к груди, чтобы скрыть то немногое, что вообще можно было скрыть. — Мне нужно одеться. Майк не отвечает, лишь кивает, не поднимая головы, словно пытается сделать вид, что всего этого вообще не было. И Уиллу до одури хочется сделать то же самое.

***

Прошло три дня, и Уилл почти уверен — нет, он абсолютно уверен, — что Майк его избегает. Вообще-то сегодня он должен был пойти в гости к Робин и Вики, но вместо этого сидит на полу в своей комнате с наполовину съеденным ведерком мороженого на коленях и карандашом за ухом, делая вид, что ему совершенно плевать на то, что Майк не разговаривал с ним и даже не смотрел в его сторону уже три дня. Три дня. Три дня с тех пор, как это случилось. Три дня с тех пор, как Уилл стоял насквозь промокший в одном лишь полотенце и позволил себе поверить — всего на секунду, — что, возможно, возможно, Майк тоже его хочет. Что, возможно, он увидел Уилла. И что в итоге? Ничего. Никаких ночных разговоров об идеях для D&D. Никаких «ты опять стянул мое худи?». Майк больше даже не выходит из душа в одном только полотенце; теперь оно всегда идет в комплекте с футболкой. Чего, если уж быть до конца честным, Уиллу... очень не хватает. Лишь тишина. Уилл вздыхает и ожесточенно тыкает ложкой в уже растаявшее мороженое, словно это оно виновато в том, что его грудную клетку будто выжали как тряпку. Скетчбук, которым он прикрывался в ту ночь, валяется рядом обложкой вверх, словно даже он не может смотреть Уиллу в глаза. С тех пор Уилл к нему не притрагивался. В дверь стучат. Уилл едва не роняет мороженое и, как идиот, вскакивает, чтобы открыть, даже не успев сообразить, кто бы это мог быть. Сердце издает жалкий, гулкий стук в груди. Он распахивает дверь, и на пороге стоят Робин и Вики. Робин даже не ждет приглашения войти. Она проносится мимо него, как хозяйка положения, швыряет свою сумку через плечо на кровать и театрально плюхается рядом с ней. Вики заходит куда деликатнее, одарив Уилла извиняющимся взглядом, и закрывает за собой дверь. — Мы пришли с дарами в виде снеков, — сообщает она, приподнимая пластиковый пакет, набитый леденцами с заправки и чем-то, что пахнет чипсами со сметаной и луком. — И с осуждением. — Не с осуждением, — поправляет Робин, свешивая ноги с края кровати. — Просто... с разочарованием. Очень квирным разочарованием. Уилл моргает, глядя на них: — Что я сделал? Робин прищуривается. — Уилл, ты хандришь уже три дня. Это на три дня больше, чем нужно. Ты должен был переспать с ним или, на худой конец, добиться, чтобы тебя полапали. Поцелуи без футболок. Горячий зрительный контакт. Вы оба ловите стояк и как минимум третесь друг о друга через одежду. Хоть какой-то прогресс! Уилл стоит разинув рот. — Я... что... Я пытался! — Его голос позорно срывается, звучит высоко, надломленно и хрипло. Вики, свернувшись калачиком на диване и наполовину спрятав руки в длинные рукава свитера, мило улыбается: — Тебе нужны объятия, пощечина и проверка на адекватность. Выбирай любые два пункта. Уилл стонет и плюхается на диван рядом с ней. Робин усаживается на полу по-турецки и громко хрустит чипсами: — Итак. Мы все думаем об Инциденте с Полотенцем. — Пожалуйста, не называй это так. — Но это был самый настоящий Инцидент с Полотенцем, — соглашается Вики, протягивая Уиллу кружку. — Майк выглядел так, словно ему кто-то мозг из розетки выдернул. — Он со мной не разговаривает, — тихо говорит Уилл, обхватив кружку пальцами. — Ни разу не заговорил. Он пялится в свой чай, словно там могут всплыть ответы. Робин хмурится: — Окей, но он ведь и не заорал и не убежал в ужасе. А это уже что-то значит. — Ничего это не значит. — Уилл качает головой. — Это значит, что ему было некомфортно. Он, наверное, думает, что я пытался его соблазнить или еще какую-то дичь. — ...А разве нет? — спрашивает Вики, жуя чипсы. Уилл бросает на нее убийственный взгляд. — Дело не в этом. — То есть ты думаешь, что Майк Уилер вдруг начал избегать тебя три дня подряд только потому, что увидел тебя в одном полотенце и у него не встал? Ой, да брось, — мягко произносит Вики. Робин выпрямляется: — Слушай, суть вот в чем — ты не можешь всю оставшуюся жизнь исходить из того, что все вокруг будут тебя отвергать. Майк, конечно, тот еще тормоз, но он не жестокий. Он бы не стал от тебя отгораживаться, если бы у него в голове не происходило чего-то важного. Уилл долго молчит. А затем выдает: — А что, если я всё испортил? Робин и Вики переглядываются. — Не испортил, — уверенно говорит Вики. — Но ты никогда этого не узнаешь, если продолжишь прятаться. — Итак. У меня есть новый план! — воодушевленно заявляет Робин. Уилл моргает. — Новый план?! Робин расплывается в ухмылке: — План по выходу из тупика, разумеется. С полотенцем мы уже разобрались. Время для второй фазы. Желудок Уилла делает кульбит. — Там есть вторая фаза? — Всегда есть вторая фаза, — говорит Вики с ложкой во рту. — И я думаю... киновечер. Уилл хмурится. — Мы и так устраиваем киновечера. — Именно, — самодовольно заявляет Вики. — Рутина расслабляет. Расслабленность обезоруживает. Ты предлагаешь ему посмотреть фильм, как будто всё нормально, садишься чуть ближе обычного, немного потягиваешься. Возможно, на этот раз надеваешь одну из его футболок. Робин многозначительно вскидывает брови: — И никаких штанов. — Что? — Никаких штанов, — повторяет она. — Только футболка. Та черная, которая ему нравится, с дырками на воротнике. Он сойдет с ума. Уилл заливается ярким румянцем. — Вы просто исчадия ада. — Исчадия-лесбиянки, — поправляет Робин. Вики смотрит на нее. — Ну, одна лесбиянка и одна бисексуалка, — уточняет она. — Кем, между прочим, вполне мог бы оказаться Майк... — самодовольно тянет Робин. Уилл откидывается спиной на ковер; сердце колотится так, будто уже никогда не остановится. — Я поверить не могу, что это моя реальная жизнь. — О, она еще какая реальная, — говорит Робин, зарываясь рукой в пакет со снеками. — И к концу сегодняшнего вечера таким же реальным станет ваш очень гейский, очень долгожданный перепихон в общаге. Вики возвращает ему мороженое. — Ешь давай. Тебе понадобятся силы.

***

Остаток дня Уилл проводит, постепенно проваливаясь в пучину паники. Сначала — наряд. Та самая печально известная черная футболка. Он находит ее скомканной на самом дне корзины для белья, и когда подносит к лицу, она всё еще пахнет Майком. От нее слегка отдает дешевым мятным шампунем и тем странным спреем для тела с запахом корицы, который, как упрямо настаивает Майк, «не считается одеколоном». Уилл едва не пасует и порывается всё-таки натянуть штаны. Но потом вспоминает театрально-обреченный вздох Вики и невозмутимый голос Робин в голове: «никаких штанов», и почему-то перспектива разочаровать их кажется еще страшнее. Так что теперь он в этой футболке. Без штанов. Только боксеры и непарные носки, и каждый раз, когда он двигается, футболка задирается так, что ему хочется залезть под кровать и кричать в ладони. Ему всё еще нужно предложить Майку посмотреть фильм. Время — 16:58, а это значит, что писательский семинар Майка закончится через две минуты. Он пялится на часы, словно те ему лично угрожают. 16:59. Желудок скручивает. Он ходит из угла в угол. Поправляет футболку. Одергивает ее вниз, подтягивает наверх, понимает, что так еще хуже, и снова одергивает вниз. Ткань облегает совсем не там, где нужно. А может, как раз там, где нужно. Он уже ни в чем не уверен. Он знает только то, что его бедрам холодно, а сердце стучит громче, чем положено. 17:00. Он должен быть здесь с минуты на минуту. Дверь открывается. Дерьмо, неужели уже прошло пять минут? Уилл замирает на полушаге, одной рукой всё еще оттягивая подол футболки, словно это магическим образом сделает ее длиннее и приличнее. Сердце колотится где-то в горле. Во рту пересохло. Колени дрожат так, будто вот-вот подогнутся. Майк заходит в комнату. Сумка небрежно перекинута через плечо, наушники от плеера Walkman всё еще наполовину надеты, рукава худи закатаны до локтей, словно он теребил их всю дорогу домой. Волосы в полном беспорядке. Лицо раскраснелось от летней жары. А затем он видит Уилла. И застывает в дверях как вкопанный. Уилл не произносит ни слова. Майк тоже молчит. Он просто стоит там, моргая, и его взгляд ползет вниз — вдоль обнаженных бедер Уилла, скользит по крошечной футболке, которая почти ничего не скрывает, опускается к непарным носкам, а затем возвращается наверх. — Привет, — произносит Уилл слишком тихо, словно это не его голос. Его пальцы нервно теребят подол футболки. — Как, эм... как прошли занятия? Майк снова моргает. — Эм... — Его голос немного срывается. — Да. Да, нормально... А ты чего...? — Хотел посмотреть фильм, — быстро, слишком быстро перебивает Уилл, словно только что вспомнил свою легенду. Он хватает пульт. — Я думал включить «Полтергейст». Майк моргает, затем кивает — мягко, нерешительно. — Эм... да. Давай. Классика. Пауза. Уиллу кажется, что он сейчас рухнет в обморок. — Окей, — выдыхает он. — Круто. Майк мнется в дверях своей комнаты, прямо напротив по коридору. — Прямо сейчас или... — слабо спрашивает Майк; его голос дрожит. Уилл пожимает плечами, тщетно пытаясь выглядеть непринужденно. — Можно и сейчас. Ничего не «можно». Это просто ужасающе. У него потеют ладони, а колени, кажется, вот-вот предадут его. Подол футболки смещается при каждом вдохе, обнажая больше кожи, чем он когда-либо добровольно показал бы Майку при нормальных обстоятельствах. Но в сегодняшнем вечере нет ничего нормального. Он делает это — он на самом деле делает это, — а Майк всё так же стоит, выглядя так, словно шагнул прямиком в галлюцинацию. И тут Майк делает шаг. Он снова растерянно кивает, полностью заходит в комнату и бросает сумку у стола с глухим стуком. Но садится он не сразу. Он бросает взгляд на телевизор, затем на Уилла, затем на диван, словно тот может дать ответ на вопрос, который прямо сейчас плавит ему мозги. — Значит, «Полтергейст»? — спрашивает он слегка охрипшим голосом. — Ага, — отвечает Уилл, молясь, чтобы его голос не сорвался. — Если только ты не хочешь посмотреть что-то другое... — Нет. Нет, всё отлично. — Майк прочищает горло. — Абсолютно отлично. Повисает секундная тишина. Майк наконец опускается на край дивана, нервно теребя пальцами торчащую из штанов нитку. Уилл трясущимися руками включает фильм; каждый щелчок кнопок на пульте кажется оглушительно громким. Он чувствует на себе взгляд Майка — жгучий, пронзительный и безмолвный. Когда Уилл наконец присоединяется к нему, он тоже решает сесть на диван, что является ужасной идеей. Да, диван узкий — к счастью, не такой крошечный, как у Робин и Вики, но всё же — между ними и полной обнаженкой Уилла теперь лишь тонкий плед. Уилл смущенно натягивает плед до середины своих голых ног и делает вид, что эта тишина вовсе не невыносима. Что фильм не идет уже вовсю и что он не слышит ни единой реплики только потому, что его собственное сердце бьется так чертовски громко. Майк шевелится рядом с ним. Совсем чуть-чуть. Диван скрипит. Уилл придвигается немного ближе; Майк снова шевелится. Боже, он, наверное, думает, что я омерзителен. Уилл сжимает плед чуть крепче. Он не позволяет себе смотреть на Майка — по крайней мере, прямо. Просто не отрывает глаз от телевизора, где какую-то бедняжку тащит по полу призрак, и честно? Это кажется куда проще, чем то, что происходит здесь. Чем сидеть полуголым рядом с парнем, в которого он влюблен, который не прикасался к нему, не смеялся с ним и даже не смотрел на него нормально уже несколько дней. Это худшая идея, которая когда-либо приходила ему в голову. Плед немного сползает, и Уилл тут же, стиснув челюсти, натягивает его обратно. Он сгорает со стыда. Он чувствует себя идиотом. Но больше всего он чувствует себя беззащитным — и не только физически, но и в том щемящем, слишком уязвимом смысле, которого он старательно избегал годами. Проходит полчаса фильма, а Уилл едва ли осознал хоть одну сцену. Он уже даже не понимает, что происходит — на экране какая-то жуткая статика, в углу маячит криповая кукла-клоун, кто-то только что закричал за кадром, но для него звук будто выключен. В его голове тоже статика — белый шум, паника и невыносимый жар, исходящий от сидящего рядом Майка. Он почти не двигался. Просто сидел, напряженно замерев под пледом, поджав под себя конечности и делая вид, что смотрит. По крайней мере, теперь Майк не совсем избегает прикосновений к нему — в какой-то момент за последние двадцать минут его колено начало касаться колена Уилла. Едва заметно. Легкое трение джинсовой ткани о голую кожу, теплое и наэлектризованное. Уилл не уверен, сделал ли это Майк специально. Может, они просто так уселись. Но Майк и не отодвигается. Уилл не может нормально дышать. Его пальцы, сцепленные на коленях, подрагивают, и каждый раз, когда он шевелится, футболка снова задирается. Он еще никогда не был так остро сосредоточен на собственном теле. На том, насколько он раздет. На том, как подол постоянно скользит по его бедрам, как кожа горит под тяжестью взгляда Майка — даже когда тот не смотрит, Уилл чувствует это, чувствует, как напряжение в комнате нарастает, словно давление перед грозой. Он рискует скосить глаза. Одна рука Майка слабо сжимает плед. Другая упирается в диван рядом с бедром, пальцы отбивают нервный ритм. Брови нахмурены, словно он изо всех сил пытается сосредоточиться, но челюсти сжаты, а нога слегка подрагивает. Губы приоткрыты. Его взгляд мечется — на экран, на Уилла, и снова в сторону — за долю секунды. Он опять делает это. Опять избегает прямого зрительного контакта с Уиллом. В горле у Уилла пересохло. Он с трудом сглатывает и слегка сдвигается, позволяя своей ноге прижаться к ноге Майка уже более уверенно. Секунда полной неподвижности. Затем Майк опускает взгляд на место их соприкосновения, а потом поднимает глаза — и наконец-то встречается со взглядом Уилла, по-настоящему встречается — и мир переворачивается. Выражение его лица не поддается расшифровке. Что-то среднее между паникой и благоговением. Уилл открывает рот, чтобы сказать хоть что-то — что угодно, — но не издает ни звука. Кажется, будто грудная клетка проваливается внутрь. Майк заговаривает первым; его голос звучит хрипло и тихо: — Тебе холодно? Глупый вопрос. В комнате тепло. Уилл медленно качает головой: — Нет. Майк рассеянно кивает. Его взгляд снова падает вниз — на бедра Уилла, на край футболки, — а затем взлетает обратно так резко, что Уилл вздрагивает. — Окей, — едва слышно произносит Майк. Всё; он больше не может этого терпеть! Уж если он собрался разрушить их дружбу с Майком, то можно идти до конца. Уилл шевелится, задержав дыхание где-то в горле, и позволяет этому движению прокатиться по всему телу — он потягивается, словно пытается устроиться поудобнее, хотя удобство — это последнее, о чем он сейчас думает. Плед сползает. Не совсем случайно. Он собирается складками вокруг его бедер, а футболка задирается достаточно высоко, чтобы обнажить полоску бледного живота и резинку боксеров, резко контрастирующую с кожей. Он украдкой бросает взгляд на Майка — вдруг, о чудо, Майк сейчас смотрит на него, и тот день не был просто совпадением. Не был жестокой шуткой его собственного воспаленного разума. Уилл полностью поворачивается к Майку и... Майк застыл. Абсолютно неподвижен. Словно попал под действие каких-то чар: его глаза прикованы к узкой полоске обнаженной кожи между подолом футболки Уилла и краем его боксеров. Рот слегка приоткрыт. Дыхание стало поверхностным. Он даже не моргает. Окей, теперь Уилл уверен, что ему это не кажется. Майк пялится на него так, словно забыл, как отводить взгляд. Пульс Уилла сбивается. Во рту сухо. Он готов поклясться, что физически ощущает жар, исходящий от взгляда Майка; жар, выжигающий клеймо на его животе. Ему бы сказать что-нибудь. Отшутиться, или натянуть плед обратно, или сделать вид, что это вышло случайно. Но вместо этого... Вместо этого Уилл задерживает дыхание и позволяет ему смотреть. А затем совершает самую большую глупость в своей жизни. Он берет Майка за руку и прижимает его ладонь к своей обнаженной коже между футболкой и боксерами. Сердце Уилла колотится так сильно, что ему кажется, Майк может почувствовать это через свою ладонь. Его пальцы смыкаются поверх руки Майка, удерживая ее твердо, но не слишком крепко — словно он ищет в ней якорь не только для Майка, но и для самого себя. Дыхание Майка обрывается резким, испуганным вдохом. Его глаза распахиваются до невозможных пределов, лихорадочно мечась между голой кожей под их руками и лицом Уилла. — Уилл... — начинает Майк дрожащим голосом; паника едва скрывает за собой отчаянную потребность. — Что... что ты...? Уилл не дает Майку договорить, резко и жестко впиваясь в его губы своими. Майк издает приглушенный, удивленный вздох. Губы Майка — идеальны. Пухлые, розовые, слегка обветренные. Уилл прижимается к ним твердо, ищуще, жадно; легкое царапанье щетины Майка о его собственную щеку прошивает его разрядом тока, отдаваясь прямо в паху. Он чувствует легкий солоноватый привкус пота вперемешку со слабым мятным ароматом шампуня Майка — такой знакомый, одурманивающий. Пальцы Уилла крепче сжимаются на запястье Майка, удерживая его на месте. Он чувствует, как сбивается дыхание Майка, дрожащее и неровное. Уилл подается вперед, зарываясь пальцами ему в волосы. Долгое, тягучее мгновение Майк не отвечает. На самом деле Уиллу кажется, что Майк не отвечает на поцелуй... вообще. А затем Майк внезапно отстраняется; его глаза широко распахнуты и растеряны, а на лице вспыхивает паника. — Уилл! Стой, — выдыхает Майк; его голос звучит хрипло и срывается, брови взлетают вверх. — Я не... и ты не... это не... О Боже. Уилла сейчас стошнит. Какого хрена он только что натворил?! Уилл мгновенно отшатывается. — Ч-черт! Я... прости, я думал... потому что ты... блять. На глаза наворачиваются слезы. Что он наделал?! Он ведь знал, что Майк — натурал, но ему просто приспичило послушать Робин и Вики. Их дружба с Майком разрушена навсегда только потому, что он не смог удержать в узде свое тупое, истосковавшееся сердце. Потому что ему обязательно нужно было потрогать его, поцеловать, бросить всё в огонь, как последнему гребаному идиоту. Рука Майка всё еще полузависла в воздухе, словно не знает, куда деться теперь, когда больше не прижата к коже Уилла. Он часто моргает, его дыхание всё еще сбивается на рваные вдохи и выдохи, словно он пробежал марафон. Уилл отползает на свою половину дивана, обхватив руками колени, как щитом, пока его желудок делает тошнотворный кульбит. — Клянусь, я не... я думал, ты хочешь... — давится словами Уилл, качая головой. Он уже озирается в поисках своей сумки, обуви — пути к отступлению. — Ты так смотрел, и ты... Боже, какой же я тупой мудак, прости, мне так жаль... — Уилл. Голос Майка звучит напряженно. Слишком напряженно. Не зло, а скорее... испуганно? Уилл замирает. Каждая мышца натянута как струна и гудит от напряжения, словно он ждет удара. — Ты думал, я хочу этого? — спрашивает Майк, на этот раз мягче. Он всё еще смотрит на Уилла; его глаза широко распахнуты, нечитаемы и влажны от слез. Уилл не может ответить. Он кивает — едва заметно. И даже это кажется унизительным. Его губа дрожит. Горло сдавило спазмом. Он не решается заговорить, боясь, что голос его предаст. — Ты... — Майк тяжело сглатывает, а затем делает шаг. Медленно, осторожно, словно Уилл — напуганный зверек. — Ты думал, я хочу к тебе прикоснуться? Уилл крепко зажмуривается. — Да. — Слово выходит надломленным и тихим, но это всё, на что он способен. — Но... ты же натурал. — Голос Майка ломается на этом слове, словно оно больше не помещается у него во рту. Словно он произносит его только для того, чтобы услышать, насколько неправильно оно звучит. Он снова моргает, на этот раз медленно. Брови сведены к переносице, грудь тяжело вздымается, будто он пытается догнать собственные мысли. Уилл смотрит на него сквозь слезы. Тело горит от жара и стыда. Каждый удар сердца отдается глухой болью где-то за глазами. — Я не натурал, Майк, — шепчет Уилл. Майк вздрагивает — едва заметно, но достаточно, чтобы Уилл это увидел. Он сглатывает. Снова моргает. Его ресницы влажные. Пальцы, безвольно опущенные на колени, подрагивают, словно вспоминают то, что едва не совершили. — Ты не кто? — спрашивает Майк. Едва слышно. Он смотрит на Уилла так, будто следующие слова могут разбить его вдребезги. Уилл почти решает промолчать. Но что ему теперь терять? — Я не натурал, — говорит он. Тихо, но четко. — Я... я думаю, что я тоже. — Голос Майка срывается на последнем слове, а вся фраза произносится сквозь подступающие слезы. Дыхание перехватывает в груди Уилла. На секунду всё, что он слышит — это шум крови в ушах и рваный пульс чего-то, вырывающегося на свободу внутри него. Не сердца — оно уже разбито вдребезги — а чего-то более глубокого. Убеждения. Страха. Правды, которую он годами носил в себе, как застарелый синяк. — Ты тоже... — повторяет Уилл, моргая сквозь пелену. — Ты не натурал? Майк качает головой. Он выглядит так, словно ему больно. Его взгляд падает на колени, на руки, которые никак не могут успокоиться. А затем снова взмывает вверх, полный отчаяния. — Я не знаю, кто я. Я просто... когда ты меня поцеловал, это было потрясающе. — Но... ты остановил меня, — произносит Уилл; в его голосе звенит хрупкая, горькая нотка. — Ты велел мне остановиться. — Я запаниковал! — резко отвечает Майк, но тут же морщится от собственной громкости. — Я не хотел... Я испугался, Уилл, ясно? Ты дотронулся до меня, а я ведь хотел этого... я думал об этом, но я не верил, что ты когда-нибудь... Господи, я не думал, что ты когда-нибудь по-настоящему захочешь меня вот так. Уилл ошеломленно смотрит на него. — Ты хотел, чтобы я к тебе прикоснулся? Майк шумно выдыхает, словно его поймали с поличным. — Да, — шепчет он. — Блядь. Да. Всю эту неделю. Весь месяц. Наверное, даже дольше, чем я сам осознавал. Ты сидел рядом со мной в этом полотенце, и твои чертовы волосы были мокрыми, а твое бедро касалось моего, и я думал, что просто сойду с ума. У меня уже стоял, и я пытался думать о бейсбольной статистике или... о гребаном Векне, я не знаю... о чем угодно, лишь бы просто не наброситься на тебя. Из горла Уилла вырывается надломленный звук: он не знает, разрыдаться ему или рассмеяться. — Тогда почему ты меня остановил? — Потому что это ты! — взрывается Майк. — Потому что мне до одури страшно хотеть тебя вот так. Страшно всё разрушить. Я хотел делать с тобой всякое... ужасные вещи... с тех самых пор, как ты сюда приехал, и я думал, что схожу с ума. Я всё еще думаю, что схожу с ума. И всё, что Уилл может на это ответить, это: — Какие такие ужасные вещи ты хочешь со мной делать? У Майка отвисает челюсть, словно он совершенно этого не ожидал — словно не ожидал, что Уилл произнесет это вслух, словно эти слова просто вырвались из груди Уилла и бросились Майку под ноги. Уилл всё еще сидит, свернувшись в клубок и подтянув колени к груди, а сердце бьется внутри него рикошетом, как птица в клетке. Но его голос... его голос теперь звучит спокойно. Тихо. Опасно. — Какие ужасные вещи ты хочешь со мной делать? Майк пялится на него. Моргает. Его губы приоткрываются, готовые что-то сказать, но тут же захлопываются. Он проводит ладонями по лицу. — Господи Боже, — бормочет он, задыхаясь. Уилл не отводит взгляда. Не шевелится. Он дрожит, но не отступает. А Майк... Майк выглядит так, словно рассыпается на части. — Расскажи мне, — просит Уилл. Его глаза потемнели, взгляд стал пронзительным, полным желания, а голос звучит едва громче шепота. — Пожалуйста. — Я хочу вжать тебя спиной в диван, — наконец произносит он; каждое слово — дрожащий шепот. — Хочу забраться на тебя сверху и целовать до тех пор, пока ты не перестанешь соображать. Хочу тереться о тебя так сильно, чтобы ты чувствовал это даже завтра. Дыхание застревает у Уилла в горле. Он ошеломлен, парализован... но взгляда не отводит. — Я хочу слышать, какие звуки ты будешь издавать, когда я буду внутри тебя, — продолжает Майк, теперь уже тише, словно воздух между ними стал слишком плотным. — Хочу почувствовать, как сильно ты возбуждаешься. Хочу узнать, каково это — когда ты распадаешься на части из-за меня. Он замолкает, широко распахнув глаза. Словно только что осознал всё, что произнес. А Уилл... Уилл дрожит, но уже не от страха. Больше нет. — Тогда тебе стоит это сделать, — мягко отзывается он; его голос лишь слегка срывается на краях. — Если ты этого хочешь. Ты должен. Майк не двигается. Уилл подается вперед, почти незаметно; пространство между ними наэлектризовано, как оголенный провод. — Я тебя не остановлю. Руки Майка оказываются на Уилле прежде, чем тот успевает это осознать — прежде, чем любой из них успевает забрать свои слова назад. Его губы впиваются в губы Уилла с такой силой, словно недели, месяцы, годы сдерживаемого жара наконец-то вырвались наружу. В этом нет ничего нежного — по крайней мере, поначалу. Поцелуй выходит грязным, неумелым и отчаянным — сплошные зубы, губы и рваные звуки их дыхания. Уилл судорожно выдыхает прямо в губы Майка, вцепляясь руками в его плечи так, словно падает в пропасть, словно разобьется, если отпустит. Майк обхватывает затылок Уилла, зарываясь пальцами в его волосы, и слегка оттягивает их, пока Уилл тихо не скулит ему в рот. Этот звук бьет Майку прямо по нервам, отдаваясь в паху. Майк тянет Уилла на себя, заставляя его оседлать свои бедра. Уилл охает, застигнутый врасплох этой переменой положения, но даже не думает сопротивляться. Он устраивается на бедрах Майка, упираясь коленями в диван по обе стороны от него; всё его тело горит и дрожит. Руки Майка теперь лежат на его талии, сжимая ее так крепко, словно он до смерти боится, что Уилл исчезнет, если он разожмет пальцы. — Ты в порядке? — шепчет Майк охрипшим голосом. Уилл едва заметно кивает, его глаза широко распахнуты и затуманены. — Да, — выдыхает он. — Просто... продолжай. Майк издает низкий утробный стон и подается навстречу, чтобы снова поцеловать его, на этот раз медленнее, но не менее жадно. Его руки скользят под футболку Уилла, горячими ладонями ложась на голую кожу, пальцы очерчивают линию позвоночника. Уилл вздрагивает, его бедра инстинктивно подаются вперед, притираясь к Майку... а затем он замирает со сбитым дыханием, потому что чувствует это. Майк под ним твердый. Очень твердый. И сам Уилл возбужден ничуть не меньше. — Блядь, — бормочет Майк ему в губы. — Ощущать тебя вот так... Господи, Уилл... Бедра Уилла снова дергаются, и на этот раз он делает это специально. Просто чтобы проверить, как это подействует на Майка. И реакция превосходит все ожидания: Майку просто сносит крышу. Майк в отчаянии откидывает голову на спинку дивана со стоном: — О Боже мой. Тонкая ткань боксеров совершенно не скрывает, как сильно Уилл возбужден. Спортивные штаны Майка спереди намокли и туго обтянули плоть, твердо упирающуюся Уиллу прямо в пах. От каждого случайного движения они трутся друг о друга сквозь эти два жалких слоя ткани — вернее, один со стороны Уилла, — которые с каждой секундой становятся всё более невыносимой помехой. Веки Майка подрагивают и закрываются, рот приоткрыт, на линии роста волос проступает испарина. — Блядь... Уилл... не останавливайся... Уилл и не думает останавливаться. Он не может. Он снова подается вперед, сдавленно выдыхая, когда его член скользит по члену Майка сквозь ткань. Никакого ритма, сплошные инстинкты — жар, ноющая боль, потребность. Он упирается одной рукой Майку в грудь, широко расставив пальцы на часто вздымающейся грудной клетке, а другой зарывается в его волосы, наклоняясь, чтобы поцеловать — на этот раз жестче. Руки Майка ползут вверх по спине Уилла, попутно задирая его футболку, пока она не собирается складками подмышками. Уилл слегка приподнимается и одним быстрым, дрожащим движением стягивает ее через голову. — Твою тоже, — тяжело дыша, произносит Уилл, глядя на Майка сверху вниз так, словно умирает от голода. Майк не колеблется ни секунды. Он стягивает свою футболку через голову и швыряет куда-то за диван. Взгляд Уилла скользит по нему — бледная кожа покраснела, грудь часто вздымается и опускается, эти острые ключицы... Уилл сильнее прижимается к Майку пахом. — Б-блядь, — шепчет Майк, словно это единственное слово, которое он еще помнит. Его пальцы впиваются в бедра Уилла, пока они трутся друг о друга, теперь жестче, быстрее, доводя трение до безумия. — Уилл... мы можем пойти в... спальню? — задыхаясь, просит Майк; его голос ломается на последнем слове, словно он не уверен, что продержится достаточно долго, чтобы до нее дойти. Уилл не сомневается ни мгновения. — Да. И этого оказывается достаточно. Майк резко поднимается, обвивая Уилла руками, и одним неистовым движением отрывает его от дивана. Ноги Уилла рефлекторно обхватывают талию Майка, руки крепче обвивают его шею. Их губы остаются в миллиметре друг от друга, они дышат одним воздухом. Майк едва не спотыкается по пути в свою комнату, но не останавливается — даже когда Уилл покрывает жаркими, влажными поцелуями его челюсть и шею, шепча слова вроде «пожалуйста», «Боже» и «Майк». Дверь ударяется о стену, когда Майк распахивает ее ногой. Он даже не утруждает себя тем, чтобы ее закрыть. Он пересекает комнату за несколько смазанных, неровных шагов, и Уилл с оханьем падает спиной на матрас. Майк мгновенно нависает над ним, упираясь одной рукой в кровать, а другой ласково обхватывая его щеку. На секунду они просто смотрят друг на друга. Оба раскрасневшиеся, уже совершенно потерявшие контроль — губы красные и влажные от слюны, зрачки расширены до предела. Волосы Уилла растрепаны. Грудь Майка вздымается так, словно он только что пробежал десять миль. А Уилл... Уилл смотрит на него так, словно он сошел с картинки идеального сна. Или, возможно, так, словно до смерти боится, что всё это и есть сон. Затем он снова целует его, медленно и глубоко — от таких поцелуев у Уилла поджимаются пальцы на ногах. Рука Майка скользит ниже, едва ощутимо проходя по груди Уилла, по животу, пока не добирается до резинки боксеров. Уилл вздрагивает. — Да, — повторяет он, уже приподнимая бедра. Майк улыбается. — Я ведь еще даже ничего не сделал. Уилл закусывает губу, его голос уже срывается. — Мне плевать. Майк издает смешок, дрожащий и полный недоверия, затем снова подается вперед, легко касаясь губ Уилла, словно не может вынести ни секунды без прикосновений к нему. — Ты... Боже, ты такой охуенно идеальный, — бормочет он, дразняще запуская пальцы под резинку. Майк стягивает белье — медленно, с благоговением. Член Уилла высвобождается, налитый кровью и влажный от смазки, и Майку приходится остановиться. Ему просто нужно посмотреть. Он выдыхает со звуком, похожим на скулеж: — Уилл… Блядь, — шепчет Майк, — как же у тебя стоит. Уилл беспомощно кивает, прикрывая глаза. — Я… я знаю. Тогда Майк тянется вниз, чтобы стянуть свои штаны пониже, просто чтобы немного снять напряжение. Его член болезненно твердый, натягивает ткань. На боксерах уже проступило мокрое пятно. Он с нажимом трется об Уилла один раз, просто чтобы почувствовать это: голая кожа к ткани боксеров, горячо, скользко, слишком сильно и одновременно невыносимо мало. Уилл судорожно вдыхает, вцепляясь Майку в бока. — Сделай так еще раз. Майку не нужно повторять дважды. Он делает это снова — трется медленно и жестко, позволяя их истекающим смазкой членам скользить друг о друга через тонкую ткань. Уилл стонет: — Боже… Майк… — Да, — тяжело дышит Майк, теперь уже отчаянно и задыхаясь толкаясь в него. — Знаю. Я знаю. Их движения становятся более рваными, бедра ищут трения так, словно без него они просто умрут. Ноги Уилла раздвигаются шире, снова обвиваясь вокруг талии Майка, притягивая его ближе. Майк наклоняет голову, припадая губами к горлу Уилла, всасывая кожу, пока не останется след. Член Уилла настойчиво упирается в боксеры Майка, но этого мало. Ему нужно больше — больше кожи, больше тепла, больше контакта. Без колебаний его руки скользят по бокам Майка, цепляясь за резинку белья и медленно, намеренно стягивая её вниз, пока член Майка не высвобождается — горячий, твердый и влажный, — ложась на голую кожу Уилла. Там та самая поросль темно-каштановых волос, которую Уилл видел раньше. Волосы, к которым он так отчаянно хотел прикоснуться. И он прикасается. Уилл тянется к лобку Майка; волоски жестковатые на вид, но такие мягкие на ощупь. — Уилл… Уилл смотрит на Майка; на его лице — молящее выражение. Он снова переводит взгляд на член Майка. Очень длинный и толстый, бледный, с розовой головкой, блестящей от смазки. По бокам проступают синие вены. Дыхание Майка сбивается, стоит пальцам Уилла наконец сомкнуться на нем. Ощущать его в руке — просто потрясающе. Уилл размазывает выступившую на головке влагу, и Майк со стоном выдыхает. Он продолжает дрочить Майку, как вдруг чувствует, что руки того ложатся ему на ягодицы. Майк медленно раздвигает половинки, заставляя Уилла тихонько ахнуть, и сжимает его задницу сильнее. — Боже… Уилл, можно? — нервно спрашивает Майк. — Что? — непонимающе отзывается Уилл. — Можно я… — Майк не договаривает, и внезапно Уилл чувствует, как пальцы Майка начинают скользить между его ягодицами, дразняще проходясь по ложбинке. — Да, Боже, пожалуйста… — умоляет Уилл. Майк плюет на пальцы и начинает очерчивать его вход. Собственная хватка Уилла на члене Майка рефлекторно сжимается, он поглаживает его быстрее, жестче. Бедра Майка подаются вперед, трахая тесное кольцо его пальцев. Палец Майка начинает проникать внутрь. — Ах… — выдыхает Уилл. Это так приятно. Майк замирает, всего на секунду, тяжело дыша. — Хочешь, чтобы я остановился? — тихо спрашивает он — испуганно, с благоговением. Его рука застывает, дрожа там, где она покоится прямо у входа. Уилл смотрит на него снизу вверх: щеки пылают, губы красные и приоткрытые. Он кивает — всего один раз, — затем спохватывается, шепча: — Нет, продолжай. Майк нависает над ним, их тела трутся друг о друга, голая кожа к голой коже, все такое горячее, сверхчувствительное и обнаженное. Их члены снова сталкиваются и трутся, скользкие от возбуждения, и Уилл стонет в поцелуй; все его тело дрожит. Майк проникает глубже; внутри уже влажно и скользко. Уилл сжимается вокруг пальца Майка, его стенки пульсируют. Уилл судорожно вдыхает — глаза закрываются, сердце колотится так, словно пытается вырваться из груди. Пальцы Майка двигаются медленно, неуверенно, но они обжигающе теплые. Каждое робкое движение рассыпает искры по коже Уилла, жар расцветает у основания позвоночника. Это не идеально. Это сбивчиво, дрожаще и немного неловко — но это они. И это по-настоящему. Майк утыкается лбом в плечо Уилла. Его дыхание рваное. — Скажи, если будет слишком, — шепчет он, и голос его дрожит, словно он боится сделать что-то не так, боится разрушить то хрупкое, что наконец-то происходит между ними. Уилл отвечает не сразу. Он не может. Его слишком переполняют эмоции — от того, как Майк прикасается к нему, от того, как Майк смотрит на него сейчас: словно Уилл — это святыня. Словно он того стоил. — Ты меня не сломаешь, — бормочет Уилл хриплым голосом. Он поворачивается и целует Майка — неряшливо и глубоко, одни сплошные зубы, языки и отчаяние. — Просто… не останавливайся. Ответом Майка становится стон, приглушенный губами Уилла. Его хватка становится крепче: одна рука уверенно держит Уилла за бедро, другая продолжает дразнить с растущей уверенностью. Уилл запрокидывает голову, приоткрыв рот в прерывистом вдохе. Майк ускоряется и добавляет еще слюны на пальцы. — Можно второй? — стонет Майк. — Да, — отзывается Уилл, выгибаясь дугой. Майк вводит второй палец, растягивая его еще сильнее. А затем задевает простату. — Ох, блядь! — громко стонет Уилл. — Майк, еще раз — надави туда еще раз! — умоляет он, подаваясь навстречу пальцам Майка. И Майк делает это. Боже, сейчас Уилл абсолютно точно не жалеет о плане Робин и Вики. Уилл начинает чувствовать тяжесть внизу живота. — Майк, сейчас. Я… пожалуйста, трахни меня сейчас! Майк вытаскивает пальцы и немедленно заменяет их своим твердым членом. Головка упирается во вход; кольцо мышц Уилла сжимается вокруг нее, заставляя их обоих застонать. Майк медленно проскальзывает на всю длину, тяжело дыша и наслаждаясь тем, как тесно и влажно Уилл обхватывает его член. Уилл чувствует каждый пульсирующий дюйм, то, как Майк растягивает его — почти невыносимо, но так абсолютно идеально. Майк начинает двигаться, медленно вытягиваясь, пока внутри не остается только головка, а затем с силой вбивается обратно резким движением бедер. — Блядь, Уилл… — задыхается Майк. Уилл вскрикивает, отрывая спину от кровати. — Майк… блядь… жестче… — умоляет Уилл, обвивая ногами талию Майка, побуждая его толкаться глубже, быстрее. Майк вколачивается жестче, его член пульсирует. Уилл цепляется за плечи Майка, впиваясь в них пальцами, раскрываясь навстречу каждому толчку. Их движения становятся совсем хаотичными, и Уилл снова чувствует то самое напряжение в груди. — Блядь, Майк. Я сейчас… Фраза Уилла обрывается стоном, все его тело напрягается, давление внутри достигает пика, становясь почти невыносимым. Он вцепляется в Майка, утыкаясь лицом ему в плечо, когда накатывает разрядка — жесткая, внезапная, оглушающая. Она выбивает воздух из легких. Майк стонет, чувствуя это — как Уилл сжимается вокруг него, пульсируя в оргазме, — и это сталкивает его за грань. Он делает еще один, два толчка, затем замирает, находясь глубоко внутри, уткнувшись открытым ртом в шею Уилла, задыхаясь, содрогаясь и изливаясь. Какое-то время они так и лежат — тесно прижавшись друг к другу, скользкая кожа к коже, их громкое, неровное дыхание заполняет тихую комнату. В конце концов Майк нарушает тишину, его голос, тихий и хриплый, звучит над самым ухом Уилла: — Ты в порядке? Уилл кивает, все еще обнимая его. — Да, — шепчет он. — Больше чем в порядке. На секунду повисает тишина, затем Майк издает запыхавшийся смешок и прижимается губами к виску Уилла. — Хорошо. Потому что я, кажется, на секунду вообще забыл, как дышать. Уилл фыркает, еще глубже зарываясь лицом в шею Майка. — Ага. Я тоже. Майк медленно закрывает глаза. Робин и Вики абсолютно точно услышат об этом утром.