Tall Poppy

Катар, 2025 год. Больно. Оказывается, достаточно, чтобы вновь и вновь прокручивать произошедшее в голове, как бы сильно ни хотелось забыть, плюнуть, выдохнуть и настроиться на следующий уик-энд – эту несчастную, последнюю гоночную неделю, которая должна была рассудить трёх пилотов в равной битве. Только вот теперь в ней остались двое. И Оскару от этого так невыносимо, что кажется, будто грудную клетку обвила терновая ветвь, все сильнее впивающаяся в кожу. Заставляющая ее сочиться кровью, шипами задевая даже сердце. Контроль всегда был его визитной карточкой. Новый Кими Райкконен. Робот, не поддающийся на провокации. Не позволяющий эмоциям взять верх. Ледяной и равнодушный. Какая же глупость. Хотя, наверное, неплохо быть таковым в подобные моменты. Когда всё вокруг очевидно разрушается, а мечта окончательно ускользает из рук, разбиваясь на мельчайшие осколки. Но он не такой. У него сжимается горло от бессильной ярости после финиша. Его раздражает подбадривающий инженер по радио, очевидно не понимающий всех его чувств. Он полон сомнений и страхов, сводящих мышцы живота в тугой узел. В нем плещется и бурлит что-что горячее, выжигающее изнутри. То, чему сейчас, сжавшись в комок в темноте своего номера, он наконец сдался. На этот раз никакой борьбы. — На круге возвращения в боксы вы сказали по радио: «Я в шоке, у меня нет слов». Насколько вы расстроены вторым местом? И что хуже – дисквалификация в прошлый уик-энд или потеря победы в Катаре? — голос из прошлого, из ярко освещённого конференц-зала. Вежливый, четкий и безжалостный. — Насколько я разочарован результатом? — Горькая улыбка. Всё обговорено заранее – что и как он может сказать. Никакой самодеятельности в проявлении эмоций для прессы. — Очень, — единственное, за что он благодарен – ему позволили не лгать. Не делать вид, что он, как и всегда, в полном порядке. — Безусловно, мы ошиблись – жаль, ведь на протяжении всего уик-энда я очень, очень хорошо выступал. У нас был отличный темп. Так что обидно. Чувствую, что потерял победу. В Вегасе я упустил 4-е место. Для команды тот уик-энд ощущался острее. Лично для меня – этот гораздо хуже. Таков был ответ. И он был достаточно правдив за исключением единственной детали. «Мы». В Макларен же нет я и они. В Макларен всегда мы. В Макларен равноправие и всеобщая любовь. Но где его просчет? В чём его вина? В том, что он не пошел наперекор своей команде? Не заехал в боксы? Вот только это не его зона ответственности. Это ошибка стратегов, которая стоила Оскару титула. Превосходный старт. Первое место в кармане. И внезапно машина безопасности на седьмом круге, ставшая предвестником его провала. А после пятьдесят кругов с полным пониманием того, что вот и конец. Никакой альтернативной стратегии нет. Это самая настоящая непростительная, наиглупейшая ошибка, и уже ничего не исправить. Оставалось выжимать последнее из машины и самого себя, пока где-то на фоне собственный голос монотонно твердил, что поможет тут лишь чудо. Чудо, которому сначала надо сразиться с Максом Ферстаппеном. И Оскару правда хотелось верить. В своих стратегов, в себя, в какой-то призрачный шанс, что всё может еще измениться. Но, наверное, на сегодняшний день вся вера из него выветрилась. Вот как выглядит отчаяние? Когда хочется опустить руки и позволить этой тьме поглотить себя, чтобы все вокруг поняли – у Оскара тоже есть предел. И теперь, окруженный одиночеством, он лежал на кровати и пытался то ли смириться с реальностью, то ли прожить ее заново – уже не прячась. Единственное, что он знал наверняка – лучше бы в груди была пустота. Потому что нигде, как в Формуле 1, его не переполняли чувства и эмоции так сильно, что он терялся, не понимая, как с ними справляться. Особенно в эти последние полгода. Телефон в который раз оповестил о новом уведомлении. Можно было проигнорировать, закрыть глаза, отвернуться и попытаться уснуть, даже зная, что идея провальная. Да, это грубо, эгоистично, невежливо, но Оскар давно понял: свое состояние важнее того, что о тебе подумают. Однако рука сама потянулась к экрану. И даже жаль, что там оказалось не очередное сообщение с оправданиями Зака, с просьбами о прощении от Стеллы, с жалостью и сочувствием от кого-то из семьи. Это был Ландо. Его напарник с глупой аватаркой, которая появилась после того, как он украл телефон Оскара, устроив себе фотосессию. Самый главный соперник, который из раза в раз заставлял работать усерднее. И недостижимое желание, о котором он никогда и никому не расскажет. «Ты в номере?» — Последнее, что тот прислал. И самое волнительное для Оскара, поскольку порождало надежду. Как бы он ни пытался отрицать – ему хотелось, чтобы Ландо был здесь. Выслушал и разделил тот груз, что сегодня никак не поддавался собственным силам и не стремился быть поглощённым вечной панацеей в виде сна. Хотя Оскар не уверен, что слова не застрянут где-то в горле. Или что он не оттолкнет его из-за все еще кипящей внутри злости. Но он душил в себе это, ведь для Ландо Оскар – не более, чем напарник, которого он так очевидно старается держать на расстоянии вне камер. Тяжелый вздох – и экран погас. Где-то под рёбрами заныло. Оскар бы многое отдал, чтобы не знать хотя бы эту пытку. Ревновать Ландо и одновременно завидовать ему. Хотеть того, что теперь принадлежит ему. При этом – всё ещё хотеть его. И подобное сочетание из симпатии и жгучей, липкой зависти вызывало омерзение к себе. Как можно ждать провалов того, к кому питаешь что-то действительно до дрожи искреннее? Как смотреть на его победы и не ощущать в них собственное падение? И как после каждого своего взлёта не ненавидеть себя за его сокрушение и переживания? — Оскар? — Тихий, неожиданный голос заставил вздрогнуть всем телом и повернуть в его сторону голову. — Не спишь? Происходящее казалось до невозможности злой шуткой. Или всё же тем самым пришедшим воздаянием за его страдания сном? Из-за угла выглядывал Ландо – свет прохожей обдавал его со спины. И первым, рефлекторным побуждением Оскара было спрятаться во тьме остального номера. Вновь оказаться по разные, абсолютно противоположные стороны, каким бы ироничным со временем это ни начало казаться. Скрыть то, что рвалось наружу последние несколько часов, чтобы пристальный взгляд в паре метров от него не прочел все те страхи и ту чудовищную уязвимость, что он допустил. Но было поздно. И понял он это раньше, чем сколько-нибудь конструктивная мысль сформировалась в его голове. Ландо смотрел точно в его распахнутые глаза. И тут Оскар впервые пожалел об их общем решении – обмениваться запасными ключами – принятом после того, как человек напротив однажды чуть не проспал квалификацию. Тогда это казалось разумным. Сейчас же, когда воздух с шумом вырвался из груди, а веки закрылись в неверии от абсурдности происходящего, он начал понимать, на что обрекло его это сегодня. Да, Оскар хотел, чтобы Ландо пришел. А что дальше – он совершенно не представлял. — Я писал. Могу войти? Оскар сглотнул, набираясь сил для предстоящего диалога. — Ну… Ты вроде уже, — хриплый ответ вырвался с задержкой. Провалившаяся попытка разрядить обстановку глупой шуткой, которая и на шутку-то оказалась мало похожа. Заставив себя приподняться, Оскар спиной облокотился об изголовье с нарочито расслабленным видом, сжимая в объятиях подушку. Он вцепился в нее, как в последнюю преграду, создающую иллюзию существования между ними еще хоть чего-то кроме воздуха. — Точно, — Ландо неловко усмехнулся. — Могу уйти, если помешал. — Да нет, я вроде как ничем не занят, так что… Ландо кивнул – коротко, скорее сам себе. Сделав шаг в комнату, он прислонился к стене и сложил руки на груди. Оскар старался смотреть куда-угодно, но не на него. Получилось скверно. — Андреа звонил тебе. Сказал, трубку не берешь, — тихое начало заставило задержать дыхание. Волнение померкло, сменяясь воспоминаниями сегодняшнего дня, новой волной накрывающими Оскара и погружающими в ледяную пучину. Эфемерная надежда на искреннюю поддержу и понимание тут же растворилась в дымке раздражения. — Телефон сел, — соврал он безэмоционально и незаинтересованно, пока внутри что-то снова трескалось. — Оскар, — имя устало слетело с губ Ландо. — Он действительно волнуется. Места себе не находил, когда ты исчез быстрее, чем стоило. — Поэтому ты здесь? Стелла попросил, да? — взгляд наконец-то врезался в парня. Грубость и вопросы вылетели прежде, чем Оскар успел их сдержать. Но сколько еще можно ранить его? Осознание, что тот, кого готов впустить в каждую свою мысль, приходит исключительно по чьей-то прихоти, было добивающим под дых. Ландо нахмурился. — Нет, я… — он прикусил губу и резко замолчал, кажется, раздумывая над чем-то. — Это имеет значение? Я лишь пришел узнать, как ты? Оскар хмыкнул. — Ну да, действительно. Что ж, все отлично, — он натянул короткую улыбку, пока все внутри скручивало от очевидной лжи. — Мне не нужно, чтобы кто-то следил за тем, не сорвусь ли я. Со своей головой я справляюсь гораздо лучше, чем некоторые в свое время, так что нет необходимости в дежурстве у моей двери. Оскар выпалил это – бестактно, сердито, совершенно не подумав. И, увидев, сколь непроницаемым стало лицо напротив, как поджались губы на нем, понял, что произнес на самом деле. Пару лет назад Ландо ведь был совсем другим. Не тем свободным, жизнерадостным парнем, чье присутствие на всевозможных вечеринках и в клубах было уже обыденностью. Тревожность, панические атаки, таблетки, которые он глотал пачками, когда не был сосредоточен на гонках. Только спустя какое-то время Оскар смог сложить картину целиком, виня себя за то, что не был в такие моменты рядом. — Ландо, я… — он смягчился, коря себя и задерживаясь на чужих запястьях, скрытых рукавами толстовки. — Прости, я не это имел в виду, я просто… — Верно, — оправдания перебили. Сухо и жестко. Пропал щепетильный тон, что был изначально. — Тебе это не нужно. Но зато ты никогда не мог признать, что чувствуешь на самом деле. Гниёшь тут изнутри, но продолжаешь притворяться, что всё хорошо и никто тебе не нужен, — выплеснул он без единой запинки, словно только и ждал повода. — Будешь уступать, идти на поводу у окружающих, играя в мученика, винить себя за слабость – но никогда не признаешь, что тебя подобное убивает. И знаешь, меня это чертовски раздражает. Сердце бешено стучало, наполняясь стыдом и отчаянием. Щёки горели, и Оскар надеялся, что темнота скроет хотя бы это от Ландо. Ведь остальное он видел слишком отчетливо. А то, что не видел – уже не его забота. — Поверь, я знаю каково это – когда собственные мысли съедают, и кажется, что ты в этом мире один, — чуть выдохнув, наконец добавил он. — Я справился с этим. С ошибками или без, но по крайней мере я не молчал и не делал из себя робота, которому плевать на всё и на всех. А ты… — Оскар отчетливо чувствовал разочарование. — Впрочем, зачем я вообще это говорю. Ты всё равно не услышишь, — Ландо нервно провел ладонью по лицу, будто стараясь стереть этот диалог из памяти. — Да и это не мое дело. Слова повисли в воздухе. Тяжелые и необратимые. И вместе с ними пришла давящая тишина. Необходимость исчезнуть усиливалась с каждой секундой. Куда угодно, только бы не чувствовать на себе взгляд того, кто открыл неприглядную правду. Ту, которую Оскар знал, но никогда полностью не формулировал вслух. А теперь Ландо, один из немногих, чье мнение имело вес, сказал это сам, точно попадая в самую душу, разрушая какую-то ее часть окончательно. — Я, наверное, пойду, — полный на этот раз печали голос коснулся его. Сердце заныло, жаждая, чтобы его успокоили. Согрели после такой встряски, какую оно пережило за весь день, а не бросали лишь потому, что оно не привыкло делиться болью. — Прости, что потревожил, — но не всем желаниям суждено сбываться. Оскар слышал, как Ландо выпрямился с тяжелым вздохом и, обернувшись, стал удаляться. С каждым шагом он все дальше падал в этот черный, бездонный омут, где больше не за кого цепляться, пока сердце его теперь уже вопило, умоляя сделать хоть что-то, не отпускать последнего, кто мог бы его оттуда вытащить. «— Хочешь что-то изменить – меняй, — всплыл из недр памяти вдруг совет Марка. — Как бы страшно не было, если есть возможность и стремления – действуй. Потому что потом, оглядываясь назад, ты будешь жалеть не о том, что сделал, а о том, что промолчал». И он перестал сопротивляться, позволяя хрупкой, нерешительной просьбе дрожью заполнить комнату. — Не уходи, — он зажмурился, боясь встретиться с отказом или упущенным временем, обернувшимся новым пугающим одиночеством. Потому что ручка двери в конце прихожей уже была повернута. — Пожалуйста… Пульс громко стучал в висках, а ладони потели. В горле пересохло, так что вымолвить еще что-то было бы жалкой попыткой. Казалось, время замерло. А вместе с ним замер и Оскар, не зная, что делать. Сколько он так уже просидел? Минуту? Пять? Стоит ли вообще продолжать ждать? Он не успел? Щелчок ручки означал, что Ландо уже вышел прочь? Что тогда ему делать? Где найти немного покоя, чтобы уснуть, обрывая это бессилие? Оскар прислушивался: к каждому шороху, к каждому фантомному звуку. Разум твердил, что пора остановиться, отпустить. Но безрассудная вера не покидала его. Когда-нибудь он перестанет цепляться за надежду и ожидания. Начнет действовать, идти до конца, не позволяя обстоятельствам взять верх над ним. Однако сейчас, когда он услышал чужое приближение – тихое, неуверенное – легкие наконец-то полностью наполнились воздухом. — Оскар. Веки все еще были закрыты. Неловко и жалко. — Посмотри на меня, — судя по звуку, Ландо присел возле кровати, где-то по правую руку. И в иной ситуации Оскар бы только и делал, что смотрел на него. На воодушевленный взгляд после удачной квалификации. На яркую улыбку, даже если адресована она была не ему. На то как на дебрифинге он накручивает одну из кудряшек на свой палец, задумчиво слушая итоги уик-энда. И на его уставшую и грустную версию смотрел бы, размышляя, что сделал бы для него, будь ему позволено. Но теперь, даже открыв глаза, он никак не мог решиться на это. Не когда он такой – слабый, разбитый и подавленный. — Оск, ну же. Ты сам попросил, — аккуратное, утомленное напоминание. И Оскар, стиснув зубы, оглянулся. Ландо сидел на полу, рядом с кроватью. Так близко, что было возможно уловить знакомый запах его геля для душа, которым он неизменно пользовался. Или даже дотронуться до него – руку протяни и пальцы уже мягко утопают в кудрях. И раньше это свело бы Оскара с ума, заставило смутиться и отстраниться как можно дальше, чтобы знакомый огонь не сжег изнутри. Однако сейчас, к счастью, в груди тлела лишь небольшая, трепетно согревающая искра. Усталость на лице Ландо напомнила о переживаниях и злости, что сегодня пытались утопить не только Оскара. О выматывающем дне, обернувшимся испытанием в том числе и для него. И вот вместо заслуженного отдыха, он вновь возвращался к нему, пытаясь забрать часть ноши. Той, чей обладатель одними словами заставил его практически сбежать. — Ты со мной? — совесть, начинавшая терзать изнутри, чуть отступила, сменяясь полным фокусом на парне. Оскар кивнул. — Тогда договоримся. Я буду здесь сколько потребуется. Но ты в ответ перестанешь врать. И прятаться. Хотя бы сегодня. Хорошо? Оскар слабо откашлялся, пытаясь согнать сухость, засевшую в горле. — Хорошо, — прошептал он, все еще не доверяя голосу в полной мере. Ландо сдержанно улыбнулся и протянул полную бутылку воды, которая стояла рядом. Оскар давно должен был опустошить ее, восполняя водный баланс, нарушенный гонкой. Но состояние его заставило забыть даже об этом. — Так как ты на самом деле? — Ландо прислонился к деревянной поверхности тумбочки, поворачиваясь в ту же сторону, что и Оскар. Это немного расслабляло, сгоняя напряжение от внезапной заботы, гулко напоминающей, что к ней нельзя привыкать. Почти вся бутылка была выпита, прежде чем Оскар вернул себе и своим связкам контроль. Не хотелось произносить вслух то, что выбило его сегодня из колеи. Но он пообещал. Пути назад нет. — Паршиво, — однако признание далось легче, чем он полагал. — Очень паршиво. Я… — он запнулся, перебирая все, что терзало его и при этом могло без последствий быть озвучено. Несколько минут сохранилось молчание, пока Ландо мягко не подтолкнул: — Не думай ни о чем. Просто говори. И внезапно вся выдержка, которую Оскар взращивал в себе годами, вдруг оказалась бесполезным хламом перед чужой искренностью. Он проглотил этот колючий ком в горле, и слова потекли сами по себе. — Я ведь сегодня всего себя оставил там, на трассе. Почти выше головы прыгнул, — вымученная усмешка скользнула по губам. — Все сделал идеально: старт, темп, управление шинами. И надо было просто свернуть на этот чертов питстоп…— Почти прошипел он, позволяя злости окутать его на мгновение. Затылок ударился об изголовье. Потолок превратился в отражение воспоминаний – снова прямая, на которой решился исход гонки. Оскар моргнул, отгоняя этот образ и тут же притягивая следующий – ощущение наушников в ушах с решением, принятым стратегами. — Но они взяли и… — челюсть сжалась от обиды. — Это ведь даже не было сложным решением. Здесь вообще крайне тяжело и глупо было ошибиться. Но они сделали это, — даже проговаривая произошедшее, Оскар всё еще не понимал, как это вообще могло получиться. — Убили мою гонку и последнюю возможность на титул. То, к чему я шёл весь сезон, — пальцы ненадолго легли на переносицу массирующими движениями после того, как нос опасно защипал. — Но даже в такой ситуации я чувствую, что отчасти это и мой проёб. Что я мог возмутиться, настоять, но не сделал этого. Оскар остановился. Никогда прежде он так открыто не критиковал свою команду в чьём-то присутствие. Лишь соглашался с Марком, осуждающим часть их действий наедине, и защищал перед прессой, твердя, что никого из пилотов целиком и полностью не делают приоритетом, сохраняя здоровое соперничество. И в последнее он даже готов был верить каких-то три дня назад. Но теперь… — Думаешь, они специально это сделали? — Сиплый голос озвучил то, что так усердно Оскар старался отгонять. — Я не знаю, — кратко и лаконично. Потому что действительно не было ни малейшего представления, что в такой ситуации нужно думать и чувствовать. За три года эта команда стала для Оскара какой-никакой, но семьёй. Все вместе они грустили после поражений и радовались прогрессу, ради которого так неустанно трудились. Оранжевый цвет постепенно стал родным, начал превращаться в символ надежды. И отдаваться в руки ненависти, недоверия из-за ошибок, хоть и столь грубых, было бы опрометчиво. Однако и во всепрощение играть дальше не было никакого желания. — Скажи… — Как-то слишком опасливо продолжил Ландо. — Ты ненавидишь меня? Оскар замер. Он был готов, казалось, к чему угодно – к упрекам, к жалости, к «прости, наверное я ошибся и лучше мне уйти». Но этот вопрос разбил все его ожидания вдребезги. Ландо по-прежнему сидел на полу, понурив голову и изучая то ли пол впереди, то ли собственные, сложенные на бёдрах руки. Такой его беспокойный вид вызывал растерянность. — Ненавижу? — Слишком обескураживающе, чтобы поверить. — Я все еще претендую на титул, а тебя сегодня фактически лишили этой возможности, — негромко пояснил он. — Все вокруг твердят, что команда работает на меня. Что в Абу-Даби на моем месте должен быть ты. Лицо Оскара мрачнело все сильнее. — Конечно, я верю, что достоин титула. Но видеть и слышать из раза в раз подобное… — Его голос дрогнул. — Я не знаю, что думать. Задевает ли это тебя? Считаешь ли ты, что я отнял этот шанс у тебя? — Ландо… — Сегодня я сам почти поверил, — перебил он, горько усмехаясь. — Что моя победа им нужнее твоей. И от этого так… Мерзко на душе, — хотелось прикоснуться, заставить замолчать, останавливая эту исповедь, что так очевидно ранила. — Потому что я не просил этого. Я хотел гоняться, быть с тобой на равных, зная, что способен на всё то же, что и ты. Оскар никогда не думал об этом с такой стороны. Что происходящее с ним может задеть кого-то помимо него. Что Ландо все это время волновался о нем. — Видеть, как ты сидишь тут один и закапываешь сам себя… — Он осекся, прикусив губу, а после зажмурившись. — Я слишком хорошо знаком с этим, — признание своей уязвимости явно причиняло ему дискомфорт. — И какими бы соперниками мы ни были, находясь в одной команде, я совершенно не хочу, чтобы ты проходил через то же, что и я. По крайней мере не в так, как пытаешься это делать ты. В комнате повисла пауза, дающая возможность осесть словам. — Боже, — усмехнулся Ландо, — совсем отвык говорить по душам, — с какой-то меланхоличной улыбкой наконец-то обращая свои зелёные глаза к Оскару. И что-то внутри в ту же секунду стало медленно плавиться под рёбрами. Горячие, тягучие чувства вновь нахлынули, в клочья превращая весь его контроль. — Ты не виноват, — Оскар ощущал, как опасно приблизился к черте, когда бархатистый тембр пробежался мурашками по телу, усиливая то, от чего доныне он успешно сбегал. — Ни в чём. И ты имеешь полное право на все те эмоции, что пытаешься задушить и спрятать. Эти слова – столь простые и очевидные – он уже слышал и от своего менеджера, и от родных, и от фанатов. Но сейчас, в темноте, от столь желанного им человека, который даже другом ему не был, они звучали иначе. И непонятно, собирают ли они Оскара обратно или же разрушают ещё сильнее. — Облажались здесь только стратеги. Причем непростительно, — мимолетная едкость скользнула в этом утверждение. — Но у тебя ещё будет шанс. Обязательно. Ты слишком талантлив и упорен, чтобы списывать тебя со счетов. И Оскар хотел верить Ландо. Не впитывать сказанное, надеясь, что когда-нибудь он действительно сможет оправдать эти ожидания, а верить – здесь и сейчас. — Правда? — Переспросил он, надеясь ощутить эту поддержку от Ландо еще на миг. Потому что, к сожалению, вера в себя пока что стоит на ступеньку ниже неё. — Конечно, — он расплылся в ободряющей улыбке. — Ты первый, кто заставляет мои коленки трястись перед гонкой. Так что никогда не сомневайся в себе. А остальное… Время вылечит, Оск. Пару месяцев – и ты снова в строю со свежей головой, без лишних мыслей. Уголки губ сдержанно приподнялись в ответ на попытку Ландо настроить его на позитивный лад. Однако Оскар знал, что на самом деле скрывается под этим. Потому что время не лечит. Оскар ненавидит эту заезженную фразу. Он никогда не принимал эту концепцию. Потому что всё, что делает время – это лишь учит жить со всеми ранами и шрамами, что оставляет жизнь. Затягивает их настолько, насколько возможно, покрывая хрупкими корочками, сшивая неровными стежками, оставляя неисчезающие белые полосы. И нередко это же время и вскрывает их, вновь вынуждая кровоточить. — Без лишних мыслей? — произнёс он тихо, с еле уловимой горечью, заставившей парня рядом нахмуриться. Чувства к Ландо были одной из самых глубоких, вечно открытых ссадин, с которыми Оскар постепенно научился сосуществовать. — Время само отсеивает ненужное, да? Теперь же ему говорят, что какая-то физическая величина способна избавить его от нее. Жаль, правда, что это «ненужное» – та самая симпатия, которая помимо проклятия являлась еще и благословением. Именно она доказывала, что Оскар – это не только про спокойствие, сосредоточенность или скрываемую от всех тяжесть души, но и про способность потенциально любить кого-то столь сильно. Наверное, они никогда не смогут избавиться от недосказанности, что минным полем легла между ними. Даже в этот раз, абсолютно безобидная для Ландо фраза оказалась триггером. Тем, что в один миг испортило всё. И Оскар так устал. От этого, от самого себя и всего вокруг, что хотелось кричать. Наступит ли хоть мгновение, когда сердце не будет сдавливать скорбь? — Можно один вопрос? — Но сейчас ему необходимо знать то, что либо раздавит его окончательно, либо откроет второе дыхание. Ландо кивнул, скорее всего опасаясь вновь сказать что-то лишнее. Оскар почувствовал себя оголённым проводом, к которому боятся прикоснуться после пары ударов током. — Помнишь, что было полгода назад в Монако после гонки? В клубе? — Голос ровный, словно этот вопрос действительно не является ничем серьёзным, и Оскар не собирался задать его на протяжении многих месяцев, терзая оттягиванием момента самого себя. — В Монако? — Ландо замер, судорожно сглотнув. — Если честно, не совсем. Но ты ведь знаешь – Монако после гонки это всегда туман. Алкоголь, клубы… Помню, что праздновали мою победу, а потом пошли плавать в море… — он потёр шею, избегая прямого взгляда. Видимо, из-за стыда. — А что? Вроде не было ничего такого. Оскар вымученно усмехнулся, не допуская и мысли о притворстве. Получается, он единственный помнил тот вечер. Ландо, прижимающего его к стене у туалета, утягивающего в смазанный, возбуждающий поцелуй, наполненный привкусом виски на языках. Горячие губы на его шее, оставляющие алые следы, и зубы, нежно прикусывающие покрытую испариной кожу. А еще шёпот, опаляющий ухо непристойностями, смешанными с периодическим «Оск». До последнего не хотелось верить, что все это хранится лишь в его памяти. — Да так. Проверяю, работает ли эта теория про время, — пробормотал он, сгоняю пелену картинок из прошлого. Это был конец Оскара. По крайней мере здесь, в этой комнате и в этом моменте. Всё, чего он так боялся, случилось в один день, и этот ответ на вопрос, что месяцами изводил, являлся последним недостающим фрагментом. Наступило странное, почти пугающее облегчение внутри. Боль никуда не исчезла, но слилась с Оскаром, став с ним одним целым – топливом, на котором необходимо дотянуть хотя бы до конца сезона. В тормозах пропала какая-либо необходимость. И раз уж сон к нему так и не нагрянул, хотелось чем-то заполнить ту дыру в груди, что осталась, поглощая тьмой весь свет, что доселе теплился в нём. — Оказывается, да. Время отлично справляется. Здесь, в одном номере, в метре друг от друга, Ландо перестал казаться чем-то недостижимым. По крайней мере в физическом плане. А Оскару больше и не нужно. — Ландо, — имя вылетело в пустоту комнаты легко и спокойно, будто его пробовали на вкус. — Трахни меня, — и убеждали, что оно совершенно пресное. Забыться. Утонуть в чём-то помимо разъедающей кислоты под названием «Реальность». Ощутить хоть немного, пусть ненастоящей, наигранной, но близости второго пилота Макларен. И в конце концов попытаться вытеснить этой фальшью свои чувства. Таков теперь план. И неважно, каким рискованным и беспросветным он был. — Помоги все это заглушить, — оставалось уповать на согласие Ландо. — Никаких обязательств. Только эта ночь. Ландо смотрел на него со смесью испуга и такого абсолютного непонимания, будто Оскар заговорил на каком-то неизвестном ему языке. — Ты вообще слышишь, что несёшь? — В голосе тревога. — Нет, Оскар. Ты просто на грани из-за адреналина и этого проклятого поражения. Тебе нужно отдохнуть, выспаться. Я посижу рядом, если нужно. — Если бы я мог – давно бы так и поступил, — практически рявкнул Оскар, тут же пытаясь совладать с этим несвойственным ему накатывающим пылом. — Мне нужно, чтобы в голове стало тихо. Я не хочу чувствовать никакую усталость и тяжесть, кроме физической, — терпение утекало, давая жизнь напористости и бесстрашию. — Ты ведь пришёл помочь? Это единственный способ, который сработает. — Я не буду этого делать. Точно не так, — Ландо был непреклонен. И это раздражало. — Не хочу пользоваться тобой, особенно, когда ты так уязвим. И создавать ситуацию, в которой могу потерять голову, я тоже не собираюсь. Это будет неправильно для нас обоих. Я так не могу. Давай я заварю тебе чай, ты успокоишься, выдохнешь, а завтра… — Понятно, — если быть честным, плевать, какие там у него причины и планы. Он отказался – этого достаточно. Оскар медленно поднялся с кровати, стягивая с себя шорты и футболку без какого-либо стеснения и меняя их на первые попавшиеся брюки и рубашку. — Ты куда? — Обеспокоенно раздалось за спиной, когда ноги уже повели к двери. — Оскар, куда ты собрался? Ландо сорвался с места, направляясь вслед за ним. — Пойду найду того, кто сделает это вместо тебя. Кого-то, кто увидит во мне чуть больше, чем разбитого, невменяемого парня, — ядовито выплюнул он, завязывая шнурки на кроссовках. Руки дрожали, а пальцы отказывались слушать, делая кривые петли, что развяжутся в ближайшее время. Впервые он действовал настолько безрассудно, что и сам до конца не понимал: он правда выйдет за эту дверь, чтобы найти в ком-то утешение, или же это жалкая манипуляция? — Ты смеёшься надо мной? — Ландо возвышался перед ним ироничным напоминанием об их положениях и пытался воззвать к совести. Жаль только она была замурована под слоями накопившихся эмоций. Возможно прятать их действительно ужасная идея. — Уйдёшь куда-то в таком состоянии, чтобы что? Отомстить мне? Оскар резко выпрямился, направляясь к выходу. — Слишком уж много ты берёшь на себя, — сомнения и страх сковывали его с каждым движением, но он продолжал идти им наперекор. — Оскар это безумие, — Ландо попытался перехватить его за локоть. — Ты никогда себя не простишь, проснувшись завтра и поняв, что натворил. И это в лучшем случае. В худшем – ты загубишь свою репутацию одной паршивой ночью в сомнительной компании. — По крайней мере там не будут притворяться, что любят и дорожат мной, — Оскар дёрнул плечом, сбрасывая клеймящее сквозь одежду прикосновение. — Во мне не осталось ничего кроме этого гребанного чувства несправедливости. Так что мне плевать. Я не собираюсь оставаться, захлёбываясь в твоей жалости и вине.            — Пиастри, ты не сделаешь этого! — Практически прорычал Ландо. — Да что ты? — Ладонь уже легла на ручку двери, когда Оскар в последний раз взглянул на своего собеседника, с вызовом и обидой, переполняющей до краёв. — И кто же мне помешает, Норрис? — Воздух вокруг пропитался гневом. — Остынь и пойди тоже найди кого-нибудь, с кем не придется себя контролировать. Для тебя ведь это никогда не было проблемой. Ручка опустилась вниз, с щелчком открывая дверь и впуская полосу света спасительного коридора. Оскар не успел сделать и шага. Раздался громкий, похожий на раскат грома хлопок, испугом пронзивший тело. Оскар и вздрогнуть не успел, как воздух был выбит из легких. Ландо впечатал его лопатками в стену жёстким, болезненным ударом. В плечо впивалась чужая рука, удерживая на месте, пока другая резко приземлилась с глухим звуком возле уха, вынуждая опешить от такого властного, почти деспотичного поведения. Никогда он не видел своего напарника таким. Максимум – осуждающие взгляды в сторону папарацци. Но не пугающая физическая сила, смешанная с нотами агрессии. — Ты никуда не пойдёшь, слышишь? Собрался найти кого-то на одну ночь? Думаешь – это так просто? — Непривычно низкий, давящий голос заполнил пространство между ними, издевательски отрицая саму возможность отыскать замену. Казалось, в глазах Ландо блеснуло нечто, отдаленно похожее на страх. — Я не позволю тебе так с собой поступить. Тихий трепет вспыхнул от их близости, жаром поднимаясь по шее и заставляя сглотнуть. Но он был таким призрачным, что тут же распался и стал частью другого, чего-то более сильного – оскорблённого достоинства. Оскар сейчас – загнанный в угол маленький зверёк, на плечи которого легло так много, что он совсем потерялся в этом уничтожающем урагане ощущений, где тело требует одного, а разум кричит о другом. — У тебя нет никакого права запрещать мне это, — прошипел он, позволяя скопившемуся яду наконец-то найти выход. — Кто ты такой, чтобы удерживать меня? Если так брезгуешь самой мыслью обо мне, то убери руки. И уж поверь – я найду кого-нибудь с парой часов свободного времени, чтобы засунуть в меня член и избавить от мыслей об этом чёртовом дне хотя бы на ночь. Порывистое дыхание в груди напротив сбилось, а на скулах заходили желваки. От хватки на плече кости внутри заныли, заставляя невольно поморщиться. Но лишь на миг, сменяясь жестким, удерживающим челюсть жестом, не позволяющим отодвинуть голову в сторону или скрыться от прямого взгляда почерневших глаз. — Настолько жаждешь этого? Чтобы тебя нагнули и растоптали? — Еще ближе, рваным дыханием касаясь лица, а пальцами сильнее сжимая подбородок. — Правда думаешь, что этими словами заставишь отпустить к какому-нибудь ублюдку, который поимеет тебя, а после уйдёт, даже не обернувшись? Ландо просунул свою ногу меж бёдер Оскара, вжимаясь в его пах, где уже нарастало предательское возбуждение, вынуждающее резко выдохнуть. — Так стремишься забыться, Пиастри? — Кисть с челюсти переместилась на шею, несильно сжимая кадык и заставляя задрать голову. Пришлось потратить много сил, сдерживая подступивший стон. — Хочешь, чтобы тебя использовали и выбросили? Желаешь стать чьей-то подстилкой на ночь? — Продолжал почти утробным тоном Ландо уже в самые губы, которые Оскар невольно облизнул. — Хорошо. Слушай меня внимательно. Ты останешься, и я вышибу из тебя все это дерьмо. Будешь способен только имя мое стонать, полностью забывая собственное. Этого хочешь? Глаза закатились, когда зрительный контакт разорвался, а порочное, хриплое утверждение скользнул в самое ухо: — Тогда получай. Не успел Оскар полностью распахнуть веки, как его утянули в мокрый, грубый поцелуй, дающий жизнь первому вырвавшемуся из горла звуку. На несколько секунд пальцы на шее сжались сильнее, частично перекрывая кислород, а после эта же ладонь скользнула на затылок, зарываясь в волосы и натягивая их до нового стона. Губы горели от неистового напора и темпа, который задал Ландо, совершенно не считаясь с тем, что за ним не поспевают. Пара укусов расцвела на слизистой красными каплями, которые он тут же зализывал языком, извиняясь и пытаясь избавить от своей же несдержанности. Руки впились в чужую толстовку в поисках хоть какого-то подтверждения, что это не сон, все же пробившийся сквозь долгие душевные муки. Что Оскар не упадет во тьму, резко вздрагивая и просыпаясь в своей кровати в пугающем одиночестве. Но сердце в груди напротив колотилось так сильно и громко, что, казалось, готово проломить ребра – и реальнее этого, наверное, ничего уже не могло быть. Ландо вжимался в него всем телом, припечатывая к стене и не давая ни шанса сдвинуться, сбежать от пылких и непривычно собственнических касаний. Горячие волны внизу живота распространялись на все тело, заставляя колени подгибаться. Если бы ни стальная хватка и ни мускулистое бедро, о которое так нещадно хотелось начать тереться возбуждённой плотью, Оскар бы давно уже осел на пол, окончательно лишившись воли. Пуговицы на рубашке неаккуратно, резко расстёгивались дрожащими пальцами. А после того, как последняя покинула петельку, позволяя стянуть ткань с плеч, и толстовка полетела прочь. Двое тонули в непристойных прикосновениях, что вырезались в памяти ножом, который они добровольно передавали друг другу, заливая души кровью. Жадные ладони Ландо порывисто скользнули со спины к рёбрам, а после к тонкой талии, оглаживая разгорячённую кожу и в последний раз притягивая к себе прежде, чем отстраниться, вызывая всхлип из-за потери контакта и оставляя от поцелуя только тонкую нить слюны. А после Оскар был развёрнут одним властным движением к стене. Его прижали грудью к поверхности, о которую пришлось опереться руками, потому что держаться было не за что – чужие плечи исчезли, оставляя один на один с безжизненным бетоном, контрастирующим с невыносимым жаром тела позади. — Так, по-твоему, выглядит брезгливость? — Прорычал он, упираясь вставшим членом в задницу, выбивая сдавленный звук изо рта. Его губы прихватили мочку уха, зубы царапнули по ней, вынуждая отклониться и откинуть голову на плечо, освобождая пространство для манипуляций. — Да я всё это время только и делал, что смотрел на тебя снизу вверх, — греховно шептал он, прикусывая кожу за ухом. — Чистый, незапятнанный слухами и всей этой грязью паддока Оскар Пиастри. Грёбанный идеал, юное дарование, спокойный и уравновешенный. Потенциальный чемпион, — руки его скользнули верх, задевая чувствительные соски и вызывая протяжный вздох. — Я блять не хотел, чтобы ты шёл на дно со мной. Держал тебя подальше от себя и своего прошлого, от которого никогда не отмоюсь. Надеялся, что если не я, то ты сможешь выбраться отсюда живым и настоящим. Он стал тереться пахом об Оскара, явно пытаясь хоть немного совладать с возбуждением и выпуская томный, сладостный стон, мурашками проходящийся по всему телу. Дышать становилось все тяжелее. — А теперь ты желаешь, чтобы тебя сломали? — Пальцы скользнули вниз к пуговице на брюках, затем к молнии, действуя бесцеремонно и нетерпеливо. — Хорошо. Давай. Я исполню твою просьбу, но завтра не жалуйся, что я тебя не уберёг. Ландо расправился с ширинкой одним рывком, стягивая штаны вместе с боксерами. Оголённой кожей Оскар ощутил, как последние преграды рушатся между ними. Он сам сделал это. Не рассчитывая на подобный исход, шаг за шагом довёл Ландо до этой точки, выжигая в нем благородство и здравомыслие своими едкими словами. Добился этой горькой, маленькой, но все же победы – заставил своего «правильного» напарника сорваться так же бесповоротно, как он потерял сегодня всё остальное. Толкнул его в эту самую бездну, понимая, что сам летит туда первым – просто, чтобы не разбиваться в одиночестве. Чужая ладонь переместилась, проходясь в опасной близости от уже колом стоящего члена, пока шею терзали уничтожающие поцелуи вперемешку с укусами. Оскар машинально опустил голову, чтобы хотя бы взглядом контролировать происходящее, и в этот же миг его прошибло наслаждение, выуживающее любое стеснение и стыд. Ландо абсолютно бесцеремонно сцепил на нём пальцы, скользя в довольно быстром темпе вверх вниз. Всего пару раз, прежде чем резко остановиться, массируя пальцем блестящую от предэякулята головку. Всхлип то ли разочарования, то ли безысходной нужды сорвался, когда хватка внезапно исчезла окончательно. Непривычный холод коснулся спины, вынуждая обернуться, чтобы удостовериться, что Ландо не оставит его с этим наедине. Перед лицом все плыло. — Стой на месте, — хриплый приказ пригвоздил к месту, обязывая обернуться к стене в ожидании. — И не смей шевелиться. Оскар сухо сглотнул, топя необходимость довести себя до разрядки самостоятельно или хотя бы немного избавить от напряжения. Глаза закрылись, и глубокий, медленный вздох позволил наполнить легкие кислородом в полной мере, возвращая минимальный контроль над телом. Скрежет выдвигаемого ящика прикроватной тумбочки эхом распространился по комнате. Ландо даже искать не пришлось – он уже слишком хорошо изучил, куда отели такого уровня кладут средства для подобных ночей. — Как же быстро из тебя выветрилась вся спесь, — саркастический ток прошёлся по голой коже, к которой вновь прижался почему-то все еще наполовину одетый парень. Ландо грубо мазнул губами по плечу, с нажимом проводя влажными от прохладного лубриканта пальцами по позвоночнику, побуждая прогнуться сильнее, прежде чем продолжить: — Давай, встань шире, раздвинь для меня свои ноги. Все, что оставалось Оскару – покориться, утопая в беспомощности, униженности и одновременно с этим в облегчении. Ландо вернулся к изнывающему от нехватки внимания члену, плавными, мучительно медленными движениями побуждая инстинктивно качнуться бёдрами в поисках большего. — Я разрешал двигаться? — В воздухе повис хлёсткий вопрос. Рука спереди замерла, крепко сжимая, пока вторая болезненно ударила по ягодице, заставляя кожу вспыхнуть. Оскар судорожно выдохнул с почти вырвавшейся на свободу позорной мольбой о продолжении, — ты должен принимать ровно то, что я даю, — которая тут же сменилась яростью от столь долгих прелюдий и новых трепаний языком. Было совершенно плевать на правила, которые себе выдумал Ландо, какими бы будоражащими они ни являлись. Потому что сейчас Оскару нужны действия, отключающие голову, а не заставляющие вновь изнывать уже от нескончаемых издёвок в этой игре за власть. — Так начни уже давать, Норрис, — рявкнул он, оборачиваясь и врезаясь лихорадочно сверкающими глазами в чужие. — Сделай то, ради чего всё началось. — Оскар шёл ва-банк, прекрасно осознавая, как сыграет его дерзость. И это раззадоривало ещё сильнее. — Иначе я пожалею о том, что остался. Ландо вспыхнул, бесцеремонной хваткой на загривке склоняя Оскара еще ниже. Лоб упёрся в стену, а вес тела практически полностью перенёсся на предплечья, что распластались выше головы. Мышцы спины неистово заныли, вынуждая предпринять безрезультатную попытку вернуть хоть сколько-нибудь комфортное положение. И в ту же секунду холодный палец оказался у входа, резко надавливая и вторгаясь внутрь с неприятным жжением. Оскар зашипел, ногтями скребя по шероховатости стены. Отныне никаких церемоний и попыток расслабить – одни беспощадные импульсы, бьющие с механической точностью, вынуждающие непроизвольно сжиматься. Брови сошлись в болезненном выражении, а непрошенные слезы начали застилать глаза. — Что такое, Пиастри? Чего так напрягся? Хотел же без прелюдий, — второй палец вошёл следом, растягивая и разнося по номеру бесстыдное хлюпанье смазки. Из горла вырвался жалкий звук. Внутри все горело, переплетая экстаз и мучительные ощущения настолько крепко, что Оскар перестал понимать, где начинается одно и заканчивается другое. Удовольствие прошибло все тело, сопровождаясь восторженным, гортанным стоном, когда Ландо сменил угол проникновения, находя заветный комок нервов. Какое-то время он беспощадно вбивался в него, прежде чем добавить третий палец, заставляя задохнуться окончательно. — Где твои ядовитые комментарии? — Постоянное, прицельное давление на уязвимую точку где-то внутри выбивало всё больше непристойных звуков, сдерживание которых приводило к яркому медному привкусу на губах. В паху остро ныло, отзываясь тяжёлой, выматывающей пульсацией. — А ведь это только начало. Глядишь – к концу и манерам научишься. Рука пропала с шеи и накрыла подрагивающий член, стимулируя его в том же безжалостном темпе. Пальцы намеренно цепляли чувствительную уздечку, размазывая скользкий предэякулят и ускоряя приближение оргазма. Унизительный, надрывный скулёж вырвался из горла, а голова бессильно повисла между плеч. Оскар начал неосознанно поддаваться назад, желая то ли сильнее насадиться, то ли ускорить сводящее с ума, ритмичное скольжение спереди. — Давай, Оскар, — голос Ландо вибрировал в позвоночнике, пока он практически полностью прижимался своим торсом к блестящей от пота спине и проходился языком по напряжённым мышцам. — Кончай. Потом такой роскоши не будет. В глазах потемнело на мгновение от бурно нахлынувшего удовольствия, а мышцы живота свело судорогой. С коротким, сорванным вскриком Оскар излился в кулак Ландо – так сильно, что зазвенело в ушах. — Вот так, — движения замедлились, размазывая горячую, вязкую жидкость по всей длине и продлевая эту волну, прошедшую по всем нервным окончаниям. — Можешь же быть послушным, когда надо. Сердце колотилось, словно Оскар пробежал марафон. Пытаясь отдышаться, он немного выпрямился, приникая к стене и опираясь лбом о свое предплечье. Поясницу ломило, а ноги тряслись. Это пугало, ведь они ещё даже не начали, но в то же время рождало сладостное нетерпение. Ландо вдруг оставил томительную пустоту внутри, что отозвалась тянущим разочарованием и хриплым всхлипом. — Даже минуту ненаполненным прожить не можешь, да? — Раздалось возле уха с нескрываемой издёвкой. И тут же он толкнулся вновь – глубоко и уже вместе с мутным, белёсым доказательством того, как легко можно Оскара подчинить. Чужие пальцы бесстыдно втирали в него его же собственную сперму, подступая комом в горле и демонстрируя, сколь много Ландо способен с ним сделать, высекая эту ночь в памяти. — Так усердно доводил меня, — обжёг он кожу надрывной яростью, свободной рукой поворачивая лицо Оскара за подбородок к себе. — Мы ведь не хотим, чтобы твои старания пропали даром, верно? Вынужденные едкость и свирепость играли в глазах Ландо, стирая всякую жалость и нежность, какая была между ними совсем недавно. И это отчего-то будоражило настолько, что хотелось поддаваться любой грубости, какой бы невыносимой она ни казалась. Однако эта маска на миг треснула, обнажая завуалированную правду. Смесь дикого отчаяния и холодной обречённости вдруг тяжелым сожалением отозвалась где-то в сердце. Ландо смотрел так, будто та могила, которую для себя решил сегодня вырыть Оскар, превратилась в могилу на двоих. Тревожное предчувствие не успело зайти далеко, прерванное последним резким толчком внутрь. Таким что зрительный контакт прервался, а возбуждение стало накатывать с новой, удушающей силой. Рука сзади исчезла, заставляя сжаться вокруг воздуха. Шорох скидываемой одежды подсказывал, что Ландо наконец-то решил избавиться от лишнего. Зашуршала упаковка презерватива, а после – смазки, и каждый звук стал отдавать в ушах набатом. Неосознанно Оскар прогнулся в спине, подставляясь и замирая в этом уязвимом, постыдном положении в ожидании финала. Но всё, что он чувствует – почти невесомое, неторопливое касание. Сначала к шее, где кровь бешено струится по яремной вене. Затем к лопаткам, чуть сдвинувшимся в попытке уйти от этого щекочущего движения. А после вдоль позвонков, проходя по каждому, вспарывая выдержку, что подпитывалась выдуманной в голове ненавистью и презрением. — Ты даже не представляешь, как сильно мне всегда нравилась твоя спина, — томный, хрипловатый голос сквозил тоской. И это почти физически тяжело было выдержать. — Несгибаемая. Такая мощная и красивая. Оскар зажмурился, пытаясь совладать с эмоциями. Наверное, он был мазохистом, потому что, рассыпаясь сейчас, его тело все сильнее распалялось от этих прикосновений и слов. — И теперь я наблюдаю, как легко она, оказывается, ломается. С твоего же позволения и желания, — холодное, шипящее разочарование обожгло ухо. — Столько гордости, силы, терпения. И ради чего? Чтобы однажды попросить все это уничтожить? Превратить себя в пустое место? Внезапно вернулась вожделенная грубость: Ландо рывком повернул Оскара к себе и подхватил под бёдра, пригвождая к стене. Секундный испуг железной хваткой на его плечах и тихим, надломленным «Ландо» существовал между ними, пока не сменился новой волной похоти. Горячий член прошёлся меж ягодиц, а крупная головка упёрлась прямо в кольцо напряжённых мышц. Ненависть к самому себе заиграла внутри от того, как действительно низко пало достоинство, стоило внешним обстоятельствам надавить чуть сильнее. Разум кричал о несправедливости, но вероломная дрожь и то, как жадно он прижимался к телу Ландо, как крепко сцепил ноги на его талии, ища опору в своём разрушителе, твердили об обратном. Он готов стать пустым местом, если это означало быть полностью заполненным Ландо. Даже если на одну ночь. — Ты стоишь гораздо больше, — шёпот растерянностью отозвался внутри, что растворилась в неверии и новой волне страсти. — Мне чертовски жаль, что ты этого не видишь. И тут же Оскар ощутил распирающий рывок внутрь, выбивающий из головы любые протесты против жалости, что оскорблением осела внутри. Его пронзила жгучая боль, вынуждающая сильнее напрячься, вцепившись в Ландо мёртвой хваткой. Из горла вырвался жалобный звук, утонувший в чужом горячем плече. — Блять, Пиастри, — грудь напротив отдала вибрацией, а низкий стон патокой залился в уши. — Не сжимайся так, — грузно выдохнул Ландо. Пальцы его впились в бёдра, оставляя будущие синяки, а сам он застыл на полпути. Сквозь ослепляющую вспышку проступил непривычный укол удовлетворения. Спустя пару долгих минут Ландо продвинулся дальше, выбивая всхлип от острого жжения и рваное, неосознанное «подожди…», что было проигнорировано. Оскар инстинктивно отстранился, перенося вес на стену – тело словно само пыталось найти положение, в котором давление будет минимальным. Голова запрокинулась, обнажая напряжённую шею, в которую ударило учащённое дыхание. Он сам порывисто глотал воздух, не в силах произнести ни одного осмысленного слова, пока в него пытались войти до отказа, медленно и неотвратимо вжимаясь, растягивая и присваивая себе всё пространство. Собственные стенки судорожно обхватывали плоть, что ощущалась невыносимо большой. Каждый изгиб и каждая венка, пульсирующая от крови, что билась, кажется, в унисон с его, ощущались необычайно чётко и остро, позволяя сосредоточиться на них вместо проникновения. Войдя на всю длину, Ландо замер, а его пальцы начали осторожно выводить узоры на коже Оскара в попытке расслабить хотя бы немного. Этот контраст сбивал, притягивая глаза к чужим в надежде найти там объяснение этой неожиданной нежности. Однако напористый поцелуй настиг губы, лишая шансов на какой-либо ответ. Ненасытные прикосновения смешались, плавя остатки сопротивления. Мычание утонуло в мокром сплетении языков, пока спазм постепенно отступал под натиском нового желания. Боль перестала быть тягостной, сменяясь густой и пугающе необходимой. И тогда твёрдый член неспешно вышел, чтобы в следующее мгновение вбиться обратно. Оскар захлебнулся гортанным стоном, отрываясь от покусанных им же губ и ощущая их тут же на своей шее. Толчок повторился. Снова и снова. Пока ритм не стал ровным и глубоким – тем самым, что стал вытеснять тревогу, заполнявшую этот вечер. Взгляд невольно скользнул вниз, о чем пришлось пожалеть в ту же секунду. Собственное эрегированное возбуждение вжималось в пресс Ландо. Покрасневший кончик все быстрее проходился по его коже, оставляя вязкий след. — Ландо… Я сейчас… — Сорванный, на грани скулежа голос, который он мог бы даже своим не признать, вырвался в предупреждении. И тогда всё резко, почти грубо прекратилось, распространяясь разочарованным стоном. Ландо вошёл и более не сдвинулся ни на миллиметр, оставаясь внутри и принося одно только приятное давление вместо сладостной, доводящей стимуляции. — Нет, — низко рыкнул он на ухо, прикусывая мочку. — Кончишь с моего разрешения. — Да иди ты к чёрту, Норрис, — выдохнул Оскар в ответ сквозь сжатые зубы. Однако горло его подвело: вместо яда прозвучала дрожащая, обнажённая нужда. Он дернулся, пытаясь насадиться самостоятельно, спровоцировать Ландо на новое движение. Но тот крепче сжал бедра, пресекая самовольность на корню вместе с подступившей разрядкой. Этот короткий бунт окончательно лишил Оскара сил. — Двигайся… — Шёпот сорвался с припухших губ. Дерзость испарилась, уступая место поражению. — Прошу… Просто начни двигаться. И когда Ландо вновь взял невыносимо неторопливый темп, импульсом удовлетворения проходясь по изнывающему телу, Оскар кинул расфокусированный взгляд за его плечо. Зеркало. А в нём – отражение, которое дрожало и плыло вместе с их телами. Сначала он увидел себя, разбитого этой близостью: яркий румянец, взлохмаченные влажные волосы, истерзанные, приоткрытые губы. В глазах плескалось что-то абсолютно беспомощное, но в то же время живое. Однако большую часть обзора заняла чужая спина, накалённая до предела, с красиво перекатывающимися при каждом толчке мышцами и с собственными бледными пальцами, впивающимися в смуглую лоснистую от пота кожу. Она казалась единственной опорой, что удерживала Оскара в этой реальности и не позволяла отвести взгляд. — Нравится вид? — Ландо хрипло усмехнулся, возвращая внимание к своему торжествующему лицу. Оскара накрыл мандраж от осознания, за какой слабостью его только что застукали. — Хочешь рассмотреть поближе? Не дожидаясь ответа, он размашисто вбился еще раз, вырывая вскрик, а после также скоро вышел, оставляя удручающую пустоту. Ландо развернулся к зеркалу, опуская Оскара на ватные ноги. Разум всё ещё пребывал в смятении, когда Ландо завёл его руки за спину, надёжно обхватив тонкие запястья одной ладонью. — Смотри на себя, — второй же, надавив на основание шеи, он направил корпус чуть вперёд, вынуждая упереться взглядом в самого себя – раскрытого и полностью лишённого возможности спрятаться. — Смотри и запоминай, как ты рассыпаешься. Чтобы впредь тебе даже в голову не пришло позволить кому-то вот так ломать твою гордость, — прошипел он так, будто это его гордость на самом деле была задета. — Но сегодня, раз уж тебе мало того, что я делал, и если тебя успокоит лишь эта грязь, – не вздумай закрывать глаза. Но после это смятение сменилось непроходимым, густым туманом, оставляя в голове только два слова. Первое – смотри. И он покорно смотрел. Сначала на самого себя. На пот, каплями стекающий по коже и исчезающий где-то внизу. На то, как беззащитно он выглядел в руках Ландо, пока собственные удерживались за спиной. На недосягаемое, прохладное стекло, способное при контакте с ним хоть немного остудить тот жар, в котором он сгорал. На своё лицо, полное унизительных слез, что покрывали щёки. Но чем неистовее становились толчки, чем громче были звуки, тем сильнее расплывался собственный силуэт, полностью избавляя от какого-либо желания признавать в нём себя. Оказывается, рассыпаться и видеть, как рассыпаешься, – совершенно разные вещи. А второе – запоминай. Оскар отвел взгляд в сторону. Туда, где в отражение над его плечом возвышался Ландо, задающий сумасшедший ритм их кожи. Собственный позор перестал существовать, поглощённый другим человеком. Тем, кто оставался столь недосягаемым даже в эту самую минуту. Оскар впился глазами в лицо Ландо, ловя напряжение его челюсти, каждую морщину меж бровей и ту пугающую честность, что пробивалась сквозь весь его гнев и внезапно становилась настолько очевидной. Именно сейчас осознание вдруг ударило в полной мере. Ландо ведь никогда не проявлял жестокость к нему. Оскар мог это отрицать, игнорировать, не замечать – однако такова правда. Здесь не было никаких исключений – даже в виде этого злополучного дня. Еле заметно, словно под толщей воды, это осознание заиграло какими-то опасно-яркими, почти оглушающими цветами. Вся та дикая спесь, коей Ландо окутывал, та роль злодея, что он взял на себя, являлись не более, чем маской. И он чувствовал это. В ладони у шеи, не впивающейся, а надёжно удерживающей и время от времени как-то совсем мягко касающейся большим пальцем по коже. В руках за спиной, зафиксированных с минимальным дискомфортом. Так, будто свободу готовы были вернуть в любой момент. Чувствовал каждым нервом, и это становилось невыносимым. Если бы Ландо просто разрушал его – было бы легче. Но он берёг. Злился, язвил, говорил о грязи, с которой Оскар себя смешал, наказывал за обесценивание, но продолжал действовать с подсознательной аккуратностью, которую невозможно сымитировать. Надежда оставить в памяти образ предателя, того, кто воспользовался Оскаром без какого-либо стыда и продолжил видеть в нем исключительно напарника – того, с кем можно повеселиться на камеру и поконфликтовать на трассе, – с треском провалилась. Ведь в итоге запоминались не враг и унижение, а опора и чужой альтруизм, который хотелось проклинать. А ещё тяжёлая, лишающая воли привязанность, что теперь прорастала глубже. Сегодня Пиастри проиграл всё: гонку, титул, свою независимость и в целом самого себя. Он всегда знал, что его карьера, время и преданность, по крайней мере на ближайшие три года, принадлежат команде. Но он сам отныне принадлежит другому человеку, даже если тот об этом не знает. И есть ли у этого срок – неизвестно никому. — Пожалуйста… — Оскар всхлипнул, не в силах выносить ни физическую перегрузку, ни эмоциональную. Он уже и сам не понимал, о чём конкретно просит. Это было какое-то парадоксальное желание: и мольба о спасении от этого человека и окончательное растворение в нем, лишь бы не ледяное одиночество своего поражения. Ландо ничего не ответил, но ритм его изменился. Он перестал выходить полностью, совершая короткие, но быстрые движения. Он тоже уже на грани. Это было похоже на агонию перед концом, когда тело больше не слушалось разума, диктовавшего размеренность и контроль. Когда мышцы сводило в судорожном, жадном порыве, превращая каждое движение в стремительный, выверенный удар в одну точку. Он сместил руку с шеи Оскара на его грудь, притягивая вплотную к себе и утыкаясь лбом в плечо. Равное, обжигающее дыхание на коже выдавало, насколько близко оргазм подобрался и к нему. Оскар сорвался первым – выгнулся в сильных руках, в этой вымученной, долгожданной разрядке, что прошибла позвоночник током, превращая реальность в белый шум. А через пару наиболее глубоких толчков, и Ландо излился, не выдержав новой тесноты, в которой оказался. Их накрыло практически одновременно, и единый, протяжный стон, разнёсшийся по прихожей, стал финальным аккордом этого дня, ставшего личной катастрофой для каждого из них. И тогда наступила оглушающая тишина. Ни мыслей, ни враждебного мира вокруг, ни, кажется, даже самого Оскара. Одна его телесная оболочка с небрежным сердцебиением, стучащими висками и прерывистым дыханием. Осязаемые остатки, что продолжал держать Ландо, не давая исчезнуть окончательно. Абсолютный вакуум, ради которого пришлось пожертвовать слишком многим. Потому что последствия оказались ближе, чем должны были. Влажный, трепетный поцелуй обжигающим покалыванием остался на шее, убивая то шаткое внутреннее равновесие, ради которого пришлось стереть в порошок свою душу. А после ещё один – долгий, слишком приятный на плече. Уголок губ дёрнулся в едва заметной, слабой улыбке, а спокойствие тяжестью легло на веки, разрешая на короткую секунду растаять в надёжных прикосновениях. Ландо медленно отстранился, покидая его тело и вынуждая поморщиться. Липкий холод тут же скользнул по коже. — Я сейчас. Нужно принести полотенце, — безмятежный, почти будничный голос вывел Оскара из этого обманчивого оцепенения. В нем не было нежности, не было никакого признания – одна привычная Ландо эмпатия и обычная функциональная необходимость после секса. Стоило остаться Оскару наедине с собой – колени тут же подогнулись. Он не смог даже схватиться за что-то или развернуться, оперевшись о стену. Осел на пол, ладонями врезаясь в безжизненный кафель, чтобы удержать тяжесть собственного тела. Ему совершенно безразлично – в каком он в данный момент положении, насколько обнажён и раздавлен. Он замер вот так, уставившись в пустоту и не представляя, что делать и как избавиться от вины перед самим собой. К горлу подкатила тошнота. По коже прошлось мягкое, влажное полотенце, заставляя вздрогнуть. Ландо опустился рядом, как-то слишком уж бережно обтирая испачканные места. Оскар же продолжал сидеть, стыдясь того, что ничего не может сделать самостоятельно, сравнивая себя с хрупким экспонатом, который не желают повредить еще сильнее. С Ландо же всё было иначе. Об этом настойчиво напоминала внутренняя сторона его запястий, куда случайно упал взгляд. Шрамы. Тонкие, давно зажившие полосы, что уже никуда не исчезнут. Оскар не удержался. Медленно провел по ним подушечками пальцев, впитывая то, что эти рубцы носили в себе годами, скрывая ото всех. Ландо напрягся, однако кисть не отдернул. Только выдохнул – тихо, сдавленно. Когда крепкие руки подняли парня с пола, он не сопротивлялся, давая право делать с ним всё, что заблагорассудится. Ландо донес его до спальни, осторожно укладывая на кровать под одеяло и устраиваясь рядом. Ожидаемое одиночество тут же отступило, столкнувшись с неуверенными объятиями. Оскар уткнулся лбом в изгиб обнажённого плеча, понимая, что это, возможно, последний раз, когда он может позволить себе быть настолько уязвимым. Шершавые пальцы блуждали по его спине, когда чужой нос зарылся в волосы, а после там же остался мимолётный поцелуй. И тогда первая капля сорвалась, скатываясь к виску. За ней – вторая. Оскар не издавал ни звука, еле заметно дрожа, пока слёзы тихо впитывались в ткань постельного белья, покидая его тело вместе с остатками боли. Он не анализировал, не думал – просто отпустил себя, отдаваясь во власть чувств. Но словно доказательство того, как далеки они с Ландо друг от друга, едва слышно раздался надломленный шепот: — Прости меня, Оск. Нельзя было так… А после его крепче сжали, вздохом прерывая эти же слова и гипнотическое биение в грудной клетке. Оскар лишь закрыл глаза, не желая бороться с накатившей и столь необходимой ему физической усталостью. Ещё несколько минут он пробыл в этом тёплом, хрупком и лживом пристанище, прежде чем уснуть, не зная, сможет ли когда-нибудь вновь взглянуть на Ландо, не вспоминая горький вкус этого «прости».