Не думай о белом медведе

Нэнси приезжает на День благодарения какой-то совсем другой. У нее новая стрижка, новая одежда и что-то другое с макияжем, но Майк понятия не имеет, что. Она много улыбается и, словно Санта, задаривает их подарками. Отцу — запонки, маме — духи, Холли — помаду и сережки с клубничками, а Майку — новый альбом Aerosmith на виниле и классный ремень, который ему некуда будет надевать кроме работы. Ужин в семейном кругу с разместившейся по центру стола гигантской индейкой, которую они будут есть еще дня три, а потом все равно выбросят, напоминают то время, когда Майк еще учился в школе, а Нэнси яросто готовилась к поступлению. Если поднапрячься, то можно и вовсе представить те сравнительно прекрасные года, когда Изнанка была призраком прошлого и почти удавалось делать вид, что ее никогда не существовало. И Майк правда напрягается, правда старается представить, что последних лет не существовало вовсе. Что Дастин и Стив не находили лабораторию русских, Уилл и Оди не уезжали в Калифорнию, а Хоукинс не превращался в декорации к фильму ужасов. И завтра придет Уилл, они поговорят о школе, может, у него выйдет уговорить Майка сесть за подготовку новой кампании, а вечером придут остальные, и они шумной компанией забаррикадируются в подвале, под шумок протащив туда Оди. Майк правда пытается все это представить. Получается у него плохо. Мама едва ли может повысить голос выше шепота из-за поврежденных связок, Холли стала совсем взрослой, а Нэнси вообще на себя не похожа. Ну а Майк… а что Майк? Он даже улыбается с таким трудом, что другим может показаться, что ему больно это делать. Только отец остался прежним. Вот уж у кого поучиться бесстрастию. — Эй, Майк, — вдруг зовет Нэнси, отрывая его от ковыряния овощей в тарелке. — У меня там еще вещи в машине остались. Поможешь? Майк мысленно анализирует. Подняться, обуть ботинки с неудобной шнуровкой, надеть куртку, выйти на стылый холод позднего ноябрьского вечера, тащить к дому сумки, да еще и остаться с Нэнси наедине. Хочется отложить это хотя бы на пару минут, а еще лучше — до завтрашнего дня, чтобы разбирался со всей этой волокитой Майк из будущего. Но альтернатива немногим лучше — сидеть здесь и дальше делать вид, что все нормально, слушая тихие вопросы мамы, воодушевленные ответы Нэнси и восторженные визги Холли. И почти неумолкаемый скрип ножа о тарелку с той стороны стола, где сидит отец. А так Майк может отнести вещи в комнату Нэнси, а потом просто не спускаться к столу. Незаметно сбежать и увернуться от недовольного взгляда отца и просьб мамы посидеть еще немного. — Конечно, — кивает он и поднимается из-за стола. Нэнси непонимающе хмурится, словно не ожидала такого легкого согласия, что на самом деле справедливо. — Доешьте сначала, — упрекает мать. Нэнси кладет ей руку на плечо и поднимается. — Мы быстро, мам. — Правильно-правильно, — подает голос отец, едва отрывая взгляд от тарелки. — Пусть хоть на улицу выйдет за два дня, воздухом подышит. Вообще из комнаты не вылезает. Майк отворачивается и закатывает глаза. Будто отец вообще обратил бы внимание на количество вдыхаемого Майком воздуха, если бы за полчаса до этого мама не обвинила его в затворничестве. Около машины Нэнси цапает его рукав куртки, не давая открыть заднюю дверь, где сиротливо приютилась одинокая дорожная сумка. Она совсем небольшая, и Майк против воли раздражается. Стоило ли дергать из-за такой мелочи? — Погоди, — говорит Нэнси, быстро ныряет в кабину со стороны водительского и роется в бардачке. — Теперь пошли. И Майк идет без пререканий. Во-первых, он заинтригован, во-вторых, ему показалось, или?.. Нэнси уводит его за гараж. — Мы прячемся? — Не прячемся, а уходим из поля зрения, — поправляет она. — Учись подбирать слова так, чтобы к тебе нельзя было подкопаться. — Как скажешь, мисс журналистка. Зачем мы не прячемся, а уходим из поля зрения? — Не журналистка, а юрист, — напоминает Нэнси, а затем хитро улыбается. — Вот за этим. — И достает из кармана куртки пачку сигарет. Значит, Майку не показалось. — У мамы случится сердечный приступ, — замечает он. — Поэтому мы и ушли из поля зрения. Будешь? Майк смотрит на протянутую сигарету. И когда он успел стать таким взрослым? Эта мысль неясно отчего вызывает тоску. Может, потому что он весь вечер пытался представить, что ему совсем не восемнадцать. К тому же, он и без того помнил привкус сигарет. Горький и мерзкий, от которого хочется отплеваться. Им с Дастином как-то дал попробовать Эдди, незадолго до того, как… Майк закусывает щеку. Нет. Он не будет об этом думать. Это было давно. Он вырос. Он не в школе. У него есть подработка в прокате кассет, собственные деньги и возможность делать то, что он хочет. Он больше не ребенок, и он может контролировать свои мысли. Может сам решать о чем думать, а о чем — нет. — Давай. Сигареты у Нэнси другие. Совсем тонкие, и в пальцах Майка они выглядят почти смешно. Дамские, наверное. Она подкуривает сама, передает зажигалку ему, а затем глубоко затягивается и медленно выдыхает, уставившись в темноту. Майк вкладывает сигарету между зубов — она неприятно липнет к обветренным влажным губам, — неуклюже чиркает зажигалкой, и первые два раза у него получается добыть только сноп искр. С третьего вспыхивает огонек. Крошечное пламя почти опаляет нос, пока Майк пытается подкурить, а первая затяжка и вовсе настолько обжигает легкие, что он едва не закашливается. Во рту тут же становится дымно и будто бы грязно. Он сплевывает прямо на газон. Ну и мерзость. Вторая, почти поверхностная затяжка дается легче. — Как колледж? — спрашивает он, потому что молча курить с Нэнси — еще более странно, чем курить с Нэнси и разговаривать. Он ждет, что она продолжит щебетать об интересных предметах, классной соседке по комнате и потрясающих преподавателях, но она со стуком откидывает голову на стену гаража и тихо говорит: — Полный отстой. Майк давится затяжкой. — Чего? Она неловко ведет плечом. — Мне не нравится. Зря я туда пошла, знала же, что не мое. Купилась на всякие «это престижно» и «профессия будущего». Еще и вспомнила, как отец говорил, якобы, женщинам в юриспруденции не место. Решила ему что-то доказать. — По мнению отца, женщинам и в журналистике не место, — осторожно замечает Майк. — По мнению мужчин, женщинам нигде не место, — бросает она, а затем морщится. — Прости, я не о тебе. — Все нормально. А ты… не думала перевестись? — Конечно, думала. Но тогда я потрачу еще один год. — Звучит лучше, чем потратить всю жизнь. — Что ж, — она фыркает, — в этом есть смысл. Но я к чему вообще… Не слушай никого, ладно? Не повторяй моих ошибок. Поступай туда, куда хочешь ты, а не кто-то другой. Майк в ответ мычит, потому что сказать ему нечего. Но Нэнси, конечно, так просто не сдается. — Куда ты хочешь? Майк затягивается еще раз, снова морщится и, повторяя за сестрой, откидывает голову. Сквозь темные, голые ветви деревьев в глубокой сини неба перемигиваются первые звезды. — Это сложно. Сложно… В основном мне кажется, что я вообще ничего не хочу. Она кивает. — Ты никогда не любил перемены. Они молча стоят еще немного, а потом Нэнси решает продолжить. — Майк… Я рассказала тебе секрет, и даже не один, — она с улыбкой кивает на дотлевающую в пальцах сигарету. — И это важные секреты. Почти тайны. Так что, если тебе тоже хочется рассказать кому-то что-то такое, что никто не должен узнать — расскажи мне. И тогда можем считать это бартером. — Например? — спрашивает он, чтобы оттянуть время, потому что заранее знает ответ. — Я общаюсь с Джонатоном. И он сказал мне, что ты игнорируешь звонки Уилла. И, вроде, вообще ни с кем не контактируешь. — Он просто вечно звонит не вовремя. Я то на работе, то гуляю. Она приподнимает брови. — Правда? Майк Уилер, я знаю тебя с первого дня твоего рождения. Я прикрывала тебя, когда ты косячил и велела не раскрывать рта, пока на ходу выдумывала историю, потому что ты вообще не умеешь врать. Так что даже не пытайся меня обманывать. Майк не удерживается от смешка. — Неправда. Ты ведь так и не узнала, почему сломались твои наушники. Те, от Panasonic, помнишь? Которые родители подарили тебе на четырнадцать. Она легонько бьет его в плечо, а затем тушит бычок о подошву кроссовка и забрасывает обратно в пачку. Майк повторяет за ней. — Да что ты? Потому что ты взял их в ванную и утопил. Я все знаю, Майк, просто не хотела с тобой разбираться. И куда делись мои журналы про моду, знаю. К тебе под кровать. И про то, что однажды ты стащил мою бейсболку, потому что она нравилась Уиллу. И про… Он смеется во весь голос. — Господи, ладно! Хватит! Я понял. — То-то же. Так что… просто расскажи. Клянусь, станет легче. Майк какое-то время молчит. Звезд становится больше. — Ты сама сказала, я не люблю перемены. А они все… изменились. Ну, они не могли не изменится. У них новая жизнь, новые знакомства. Учеба… Вот это все, понимаешь? — И ты решил просто все оборвать? Майк деланно-равнодушно пожимает плечами. — Мы все равно бы отдалились. Да ладно, Нэнс, я знаю, как это происходит. Я видел. Стив и Дастин, вы с Робин, да даже Уилл с Джонатоном в прошлом году. И я знаю, как это будет. Как было у нас с Уиллом, когда он уехал в Калифорнию. Знаешь, как страшно было тогда лететь? Я боялся, что вообще их не узнаю. А это просто… — он вдруг вспоминает слова Уилла, сказанные давным-давно, — как сорвать пластырь. Раз — и все. Без того, чтобы тянуть и тянуть. И это я отдаляюсь, и будто бы… Он замолкает, но Нэнси понимает сама. — Ты сам это контролируешь? Майк чувствует, как нервно дергаются губы. — Да. Я контролирую. Это не как было с… Он снова не решается договорить, а Нэнси и не просит. — А в этом году ты почему не поступил? Только честно, Майк, без этой херни о том, что не смог определиться. Это тоже из-за нее, да? Майк сдается и закрывает глаза. Когда кажется, что рядом никого нет, признаваться в чем-то всегда легче. Поэтому он и врубает музыку на полную. А то вдруг на секунду останется один. — Нэнс, все уехали. Все, понимаешь? Даже Хоппер. И в следующем году уедет Макс. Мне кажется, если уеду и я, она вообще исчезнет, как будто ее не существовало. Здесь не будет никого, кто знал бы ее хоть немного. Я не могу с ней так поступить. Это почти смешно. Это Майк был тем, кто больше всего хотел уехать. Он сам говорил Оди — приключение заканчивается, герои разъезжаются, потому что все вокруг слишком напоминает о случившемся. Но в его кампаниях все было иначе. Все было понарошку. Никому не было больно. Никто не умирал. Вдруг он чувствует на плечах тонкие пальцы, а в следующую секунду Нэнси прижимает его к себе. — Я знаю, Майк… Знаю. Когда умерла Барб, я даже не могла рассказать ее родителям правду. Они искали ее, а я знала, что она мертва. И они никогда не узнают, что на самом деле было. Все, что им известно — ложь. И я знаю, правда, знаю, как сложно двигаться дальше, как легко застрять в этой прострации. Но это не выход. Твоя жизнь продолжается. И ты должен жить ее, слышишь? Мы ее не забудем, а значит — она не исчезнет. Мы будем всех их помнить. Но они хотели бы, чтобы мы жили, я знаю… Майк жмурится изо всех сил, чтобы не дать слезам волю. Но это Нэнси, и это она обнимала его, когда он плакал из-за разбитых коленей в три, это она веселила его, когда они ссорились с Уиллом в начальной школе, это она нашептывала ему утешения, когда в двенадцать ему снились кошмары о том, что Оди умерла, а Уилл снова попал в Изнанку. Так что его плечи содрогаются, а из горла вырывается хриплый, малодушный всхлип. — Тише, тише… — шепчет она, поглаживая его волосы, как в детстве. Только теперь Майк выше ее на голову, и это ему нужно нагибаться, чтобы обнять ее. — Я всегда с тобой, слышишь? И, эй, я уехала и сменила прическу, но я все та же Нэнс, видишь? Все еще твоя сестра. И они все еще твои друзья. Майк, пожалуйста, не делай этого с собой. Они потеряли подругу, не дай им потерять еще и тебя. А ты именно это делаешь. Ты себя убиваешь. Пусть не физически, но морально. Они любят тебя. И ее любят тоже. Да, ты любил ее иначе, но все равно. И как хорошо, что дрожь его тела так легко списать на рыдания. Потому что в это мгновение у Майка в сознании проносится одна из тех мыслей, что так упрямо заглушаются музыкой — а любил ли Майк Оди так, как все думали? Так, как должен был? Он любил ее точно, но как именно, не мог понять до сих пор. И от этого все было еще хуже. Потому что она умерла, так и не услышав от него тех слов, что хотела. По крайней мере, не искренне. Он так и не сказал их, потому что тогда еще не врал друзьям. Когда он успокаивается, Нэнси ослабляет отчаянную хватку на его плечах, позволяя легко выскользнуть из объятий. Но Майку так не хочется покидать этого кокона теплых рук, что дарят хоть каплю успокоения, что отстраняется он совсем немного. Нэнси улыбается ему, и глаза у нее мокрые. Она легко переводит тему, и Майк ей за это благодарен. — Ну так что, куда бы ты правда хотел поступить? Не потому, что так правильно, или не потому, что так говорят. И не чтобы наказать себя. Куда хочешь ты? — На писательский, — признается он. Она кивает так уверенно, будто именно этого ответа и ждала. Так, как кивнул бы Уилл: «Ну, разумеется, кто еще напишет самую большую приключенческую кампанию в истории человечества? Толкин и Майк Уилер». Только Уилл бы еще и глаза закатил. Не от раздражения, а так, будто бы даже нежно. Будто бы Майк подтвердил его теорию, и Уилл остался чрезвычайно доволен собой от того, насколько же Майк для него предсказуем и понятен. Майк необъяснимо любит этот его крохотный, с детства знакомый жест. — Тогда дерзай. — Она взлохмачивает его волосы. — Только сделай что-то с прической, Майк, это же ужас! Ты похож с ней на отца. Я бы ни одну рукопись у тебя не приняла. Майк тихо смеется. — Может тогда пойдешь в стилисты? Она кривится. — Ну нет уж! Там в основном женщины. Я не хочу конкурировать с союзниками. Она, точно предсказав его мысли, берет с Майка обещание посидеть с семьей еще немного, а после дает мятную жвачку, чтобы сбить вонь сигарет, и обрызгивает их обоих из флакончика каким-то блокатором запаха с ног до головы. — Сейчас первым делом пойдем мыть руки, — наставляет она. — Скрываем улики? Нэнси неверяще качает головой. — Выбирай правильные слова! Мы шифруемся. — И кто мы тогда, следуя твоей логике? Напарники? Она складывает руки на груди. — Для мамы — да. Но в действительности — ты соучастник преступления. А значит, мы подельники. — Подельники — звучит круто, — решает Майк. — Именно. Так что не забывай об остальных своих подельниках. Они по тебе скучают. И ты по ним тоже, я знаю. Нэнси знает. Конечно, знает. Уилл звонит на выходных. Майк не берет трубку.