Не думай о белом медведе

Майк просыпается полностью разбитым. Часы подсказывают, что время уже перевалило за одиннадцать, хотя хмурая морось за окном больше напоминает зимний серый рассвет. В такую погоду не то что вставать, жить не хочется. Тем не менее, Майк поднимается и топает в душ. Снизу раздаются голоса и шорох шагов. Однако когда он спускается, дом почти молчалив. Майк замирает на лестнице, услышав Уилла. — Нет, еще нет. И тебе же будет лучше, если он не закончит. Ты вообще чем думала? Дальше следует тишина, и Майк понимает, что Уилл, кажется, говорит по телефону. — Нет! Это была ужасная идея. Ты бы могла сначала спросить у меня… Очень смешно. Конечно, я бы сказал «нет». Поэтому и надо было спросить меня!.. Касается. Это касается меня напрямую. О, Господи… С тобой вообще нет смысла разговаривать… Майк, не уверенный, что хочет выдавать свое присутствие, неловко переступает с ноги на ногу, и ступенька предательски скрипит. В этот момент он вдруг вспоминает, что подслушивать нехорошо, и выходит в коридор. Уилл тут же поднимает на него глаза и кивает в приветствии. — Ага, — бросает он в трубку, — безумно счастлив, что у тебя все прекрасно в личной жизни, но это не значит… — Он замолкает и закатывает глаза. — Все. Прекращай. Обсудим лично. Второго в три часа. Не забудь, пожалуйста… Да, хорошо. Я не… я не злюсь… Нет… Ро… — Он зажмуривается, явно недовольный тем, что его без конца перебивают. — Ладно, да. Да, конечно, я злюсь. Да! Начал, когда ты стала доказывать, что я злюсь. Все. Майк пришел, мы идем завтракать. Пока… Нет! Пока! Он с громким вздохом кладет трубку. — Тебе привет от Робин. О. Майк прокручивает в голове все, что услышал. Сложить два и два просто, так что он легко догадывается, за что конкретно Уилл ее отчитывал. И это снова доказывает, что Майку определенно точно нужно дочитать книгу. Как минимум, чтобы понять, каким образом это напрямую касается Уилла. — Она в городе? — спрашивает он. — Пойдете гулять? — Приедет на пару дней, так что, конечно, нужно с ней встретиться. — Знаешь, — со смешком признается Майк по пути на кухню и толкает Уилла плечом, — до того, как ты рассказал нам о себе, я думал, что вы с Робин встречаетесь или типа того. Уилл смеется. — Господи… Ни за что. Даже если бы… Она же невыносимая! Майк фыркает. — Ну, со стороны все казалось очевидным. В какой-то момент вы как будто… склеились. Я почти обиделся: мне-то ты ничего не сказал. Майк предлагает Уиллу сесть за стол, а сам насыпает им хлопья и наливает из кофейника чуть поостывший кофе — гостеприимный он хозяин в конце концов или нет? — Ты и после того, как все узнал, не сильно лучше стал к ней относиться. Собственник Майк Уилер. Ты уверен, что хочешь, чтобы у меня в Нью-Йорке появились друзья? — Я подумал, — шутливо тянет Майк, — наверное, нет. Не хочу делить ни с кем, кроме партии, звание твоего друга. А ты не знаешь, куда все делись-то? — Взяли Холли и уехали за продуктами. Но, судя по атмосфере, лучше твоим родителям на глаза не попадаться. Не думаю, что они… пришли к соглашению. Майк кивает сам себе и делает мысленную пометку: в ближайшее время не оставаться наедине с отцом. Майк не готов к головомойке. — У нас есть на сегодня планы? — интересуется Уилл. Это… хороший вопрос. Дастин, Лукас и Макс наконец дали им день отдыха от своего общества, так что развлекать Уилла Майку придется в одиночку. Он смотрит в окно. Погода премерзкая. Влажный снег, барабанивший ночью по стеклам, не растаял, а облепил дорогу тонким полотном. Да и ветер не утих, а будто только больше разыгрался. — Придется выйти, — с сожалением замечает он. — Если не верну кассету в прокат, меня вывернут наизнанку и намотают кишки вместо пленки. Остаться дома Майк не предлагает Уиллу сознательно — вдруг отец, да еще и в таком паршивом настроении, решит о чем-нибудь с ним поговорить. Нет уж. — Ничего, — легко кивает Уилл, — заодно отправим твои документы на поступление. О, ну да. Действительно. Будто Уилл с него слез бы. Размечтался. Завтрак они проводят за обсуждением планов: прогуляться по городу, отправить эссе, занести кассету и заодно взять что-то для просмотра на вечер, попробовать написать тематическую партию, чтобы поиграть в новогоднюю ночь, а потом отдохнуть под фильм. Термометр по ту сторону окна услужливо показывает 28 градусов, так что приходится одолжить Уиллу свитер. Свитер ожидаемо длинный, рукава свисают почти до костяшек, зато в плечах чуть натянут. Спасибо за очередное напоминание о том, что Майк — тощий, нескладный глист. Раньше они часто таскали друг у друга вещи, особенно на ночевках. И в то время, когда Уилл и Джонатан жили в этом доме. В детстве вещи Майка всегда висели на Уилле, как на вешалке — тот был сильно ниже, зато такой же худой. Сейчас же Уилл пусть и не догнал Майка по росту, но стал куда шире в груди. Тотальная несправедливость. Майк как был цаплей, так и остался. Мама вообще однажды ласково сказала, что он — башня для сушки пожарных шлангов. Очень приятно. Они выскальзывают из дома раньше, чем возвращаются родители, что Майк считает несказанной удачей. Ветер бьет в лицо, воротник куртки все время норовит хлестнуть по щекам, а глаза приходится закрывать от колких, мелких горстей снега. Майк то и дело оглядывается на Уилла — тот, нахохлившийся и спрятавший руки в карманы куртки, отстает на шаг, но выглядит бодро. В такую погоду не до разговоров, и их единственная цель — дойти до многоэтажных кварталов, где дома смогут заслонить от шквальных порывов. — Точно хочешь прогуляться? — с сомнением интересуется Майк, когда они наконец сворачивают. — Замерз? Можем просто закинуть документы, зайти в прокат — и домой. Уилл шмыгает носом и поднимает на него глаза. На его ресницах и в волосах сверкают белым крохотные снежинки. — Нет, в центре уже не холодно и ветра не будет. Давай пройдемся. Они сознательно выбирают более долгий, зато менее открытый путь, и Уилл, сравнявшись с ним, то и дело оглядывается по сторонам. — Надо же. Совсем ничего не изменилось. Майк скашивает на него взгляд. — А ты считал, что приедешь в совершенно другой город? Уилл жмет плечами. — Наверное. Когда мы вернулись из Леноры… сам помнишь, что было. А сейчас все точно так же, как и было, когда я уехал летом. Будто… будто город застыл во времени, знаешь. Будто я и не уезжал вовсе. Майк ненадолго задумывается. — Это хорошо или плохо? С десяток секунд они проходят в тишине, а затем Уилл подает голос. — Я не знаю. И да, и нет. Это просто как-то странно. Со мной произошло столько всего за эти несколько месяцев, и Нью-Йорк все время движется в каком-то бешеном ритме, за которым я не всегда успеваю. И мне казалось, что так везде, понимаешь? Что все такое быстрое, и все куда-то спешат. А здесь… спокойно. Как будто вообще ничего не двигается. И я не могу понять, мне это нравится или нет. Одновременно приятно вернуться в эту тишину, одновременно как будто тревожно. — Тревожно? — Да. Что за пределами Хоукинса есть другой мир, в котором и происходит жизнь. А мы здесь. На месте, понимаешь? — Нет, — тихо признается Майк. Они снова молчат. — Эта размеренность затягивает тебя, — медленно, подбирая слова, снова начинает Уилл. — Вызывает ощущение, что так и должно быть. Что это ничего, которое здесь происходит, — и есть жизнь. Майк смотрит себе под ноги. Почему-то его подташнивает. — А это не так? — Нет, Майк. Не так. Слишком легко… застрять, что ли. Приятно провести здесь пару дней, но не остаться. Это иллюзия безопасности и покоя. Тихое место, штиль. Но на деле здесь ведь никакой свободы. Все тебя знают. Все о тебе говорят. Слухи разлетаются со скоростью света. А там всем все равно, кто ты, что делаешь и с кем тебя видели вчера вечером. Можно не волноваться о каждом своем шаге и о том, кто и что про тебя подумает или скажет. — Тебе там нравится, да? — негромко интересуется Майк. — Да, — решительно отзывается Уилл. — А тебе здесь? Снег влажно хрустит под ботинками. Луч вышедшего из-за туч солнца бросает на него слепящие блики. Ветер, скользнувший между зданий в переулок, воет, как растерянный зверь. — Здесь привычно, — замечает Майк. Но Уилла так просто не проведешь. — Это не ответ. Майк не поднимает глаз. — Я не знаю. Вот ответ. Это он выбирал дорогу, а Уилл лишь за ним следовал. Стоит ли удивляться, что ноги привели Майка именно к тому месту, где закрылся последний портал? Он смотрит туда, где раньше зияли ворота, ведущие в Изнанку. Туда, где они видели Оди в последний раз. Уилл кладет руку ему на плечо. — Эй… Майк резко отворачивается. Он старается сюда вообще не ходить, пусть это и сложно — искать обходные пути в таком крошечном городе, как Хоукинс. У него в голове не укладывалось — как могут люди продолжать так спокойно ходить здесь, прямо в самом эпицентре трагедии? Там, где не стало человека, юной девушки, которая была дочерью, подругой и сестрой. Он до сих пор помнит, как на следующий день после всего произошедшего вышло солнце. Майк его возненавидел. Как это вообще возможно, что так запросто наступает новый день, и сквозь мрачные облака вдруг пробиваются лучи, и где-то в этом городе ходят и смеются, радуются жизни люди? Как вообще возможно, что они не знают — Оди больше нет? Почему вокруг продолжается жизнь, если ее жизнь уже окончена? — Я не понимаю, почему Хоппер даже не поставил ей памятник, — совсем тихо признается Майк. — Нам даже некуда прийти. Ничего не осталось, ни одного напоминания. Пусть нет… тела, но… Хоть что-то было бы. Что-то, чтобы можно было посмотреть и узнать, что когда-то жила Джейн Хоппер. Что она существовала. Когда мы умрем, Уилл, даже через двадцать, тридцать, сорок лет люди будут проходить мимо наших могил и видеть имена. Знать, что мы… были. А она сделала столько всего. Спасла столько жизней. И никто о ней не знает. Не знает, что она жила, и что она умерла. Только мы. Уилл все еще смотрит туда, где исчезла Оди. И как у него хватает сил? — Хоппер хотел, — так же тихо делится он. — Не разрешили. Они же тогда плотно за нами следили. Нельзя было, чтобы хоть какая-то информация просочилась. — Херня, — злобно гаркает Майк. — Херня это все! Им всегда на нее плевать было, так с чего бы… Она для них с первого до последнего дня была лабораторной мышью. Они не видели в ней человека при жизни и даже после смерти ничего не изменилось. Твари. — И это из-за них ее больше нет, — откликается Уилл. — Потому что они не дали бы ей жить. И… то, что произошло, показалось ей лучшим выходом, чем продолжать быть их игрушкой. Майк так резко переводит на него взгляд, что на секунду голова начинает кружиться. — Ты сейчас оправдываешь ее смерть, Уилл? Тот делает шаг назад. — Что? Нет, конечно, Майк! Я напоминаю тебе о том, кто на самом деле виноват. Не ты. Не мы. Не она. Они. Майк сглатывает. Липкий ком тошноты скапливается в желудке, ошпаривает грудь, поднимается вверх по горлу. Ему хочется озлобленно рявкнуть следующие слова, но голос получается таким слабым и таким ломким, что попытка куда больше походит на тошноту, чем на плевок. — И им все равно. Ее нет больше, а им все равно, Уилл… Уилл отводит глаза, закусывает губу и вдруг хватает Майка за рукав куртки. — Пойдем. — Что? Куда? Но Уилл уже тащит его прочь. — Пошли! Они могут сделать вид, что ее никогда не существовало, но они не могут запретить нам ее помнить. Он игнорирует дальнейшие вопросы Майка, притаскивает к магазину хозтоваров через дорогу и, велев ждать снаружи, заходит внутрь, а две минуты спустя они уже направляются к стеле, возведенной на площади в память о погибших при, как это повадились называть, землетрясении. Уилл присаживается на корточки, ведет пальцем по выгравированным именем жертв и останавливается чуть ниже последнего. — Что ты делаешь? — непонимающе спрашивает Майк. Уилл поднимает на него решительный взгляд. — Давай ко мне. И достает из кармана два перочинных ножа. Один отдает Майку, сам щелкает вторым, и из корпуса, блеснув в тусклом солнце, вылетает крохотное лезвие. Уилл поворачивается к стеле. Мгновение спустя острие ножа врезается в камень, и Уилл ведет вниз короткую прямую линию. И тогда до Майка доходит. Он садится рядом справа и тоже щелкает ножом. — Ты пиши имя, а я фамилию, — говорит он. Уилл кивает. Камень скрежещет под лезвием, поддается с трудом, и линии, упрямо высекаемые раз за разом, выходят чуть косыми. Их могут поймать и притянуть за вандализм. Майку плевать. Пульс тарабанит где-то в висках, пока он старательно вбивает острие в гранит и царапает новую букву. Спустя минут двадцать на ладони Майка появляются первые мозоли, и краем глаза он видит, как Уилл сначала вытирает кровь с пальцев о куртку, а затем принимается вырезать «н». Майку больше не холодно. Он смахивает пот со лба и до боли прикусывает губу. Пальцы саднят, и каждый новый удар лезвия посылает вибрацию прямо до костей. Уилл заканчивает первым, но не останавливается, будто не обращая внимания на то, что рукоятка ножа, влажная от крови и пота, так и норовит выскользнуть из ладони. Он сдувает с глаз челку, делает глубокий вдох и опускается на колени. Хрустит снег. Уилл замахивается, и лезвие с визгом прокатывается по камню. Раз, другой, и нож оставляет длинную вертикальную полосу. Уилл оглядывает ее, кивает сам себе и уверенно приступает снова. Даты — понимает Майк. Они вырежут еще и даты. И это придает ему сил. Майк не знает, сколько проходит времени. На пальцах и ладонях полопались водянистые мозоли, кровь перепачкала руки, и штаны на коленях промокли от снега. Но когда он поднимается на ноги, то не чувствует ни боли, ни холода. Неровно и кривовато, зато очень заметно на граните высечено: «Джейн Хоппер 13.06.1971 – 06.11.1987». — Так-то лучше, — подводит итог Уилл, и в голосе его — мрачное, злое удовлетворение. Точно такое же, что тлеет у Майка в груди. — Лучше, — эхом отвечает он и с трудом отрывает взгляд от стелы, чтобы посмотреть на Уилла. — Спасибо. — Посмотрим, что они с этим смогут сделать. — Затем он кладет руку Майку на плечо. — Пойдем? Майку требуется еще пара секунд, чтобы зафиксировать в памяти выцарапанную надпись и это ядовитое торжество, которое разливается по венам. Наконец-то. Наконец-то он хоть что-то смог сделать. Он сжимает пальцы на локте Уилла и смотрит ему в глаза. — Пойдем. Они идут молча, погруженные в свои мысли. Пальцы все еще дрожат от отдачи и усилий, а в самом нутре бурлит нервная энергия. В прокате Майк, пряча под рукавами руки, отдает кассету и ведет светскую беседу с шефом, пока Уилл выбирает им фильм на вечер. Он останавливается на «Бегущем по лезвию», объясняя это тем, что они недавно прошли на литературе «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», и теперь Уилл хочет сравнить впечатления от книги и фильма. По пути домой они забрасывают в ящик около почты письма для поступления. Майк смотрит, как конверты один за другим проскальзывают в узкую щель, и сам не знает, что чувствует по этому поводу. Злобная, кипящая смесь чуть поутихла, изгнанная из тела успокаивающим присутствием Уилла и пробирающим до костей холодом. Майк не знает, будут ли они обсуждать произошедшее, расскажут ли друзьям о своем внезапном акте благородного вандализма. Это — малая доля той справедливости, которую заслужила Оди. Засечка на память, свидетельство ее существования. Он надеется, что надпись заметят и, пусть никто не узнает имя, но хотя бы увидят, что когда-то Оди жила. Это не значит, что Майк может уехать из города. Поэтому, пока конверты скользят в щель для писем, по горлу Майка скатывается горечь. Он, должно быть, смотрит на ящик слишком долго, потому что Уилл едва слышно спрашивает: — Ты… не хочешь уезжать, да? Майк отвечает правду. — Я хочу. Я очень хочу. Он не может. И это совсем другое. — Тогда… — начинает Уилл, но Майк его прерывает. — Не надо. Пожалуйста. Я не хочу об этом. Уилл какое-то время молчит. И, потому что он — Уилл, который, кажется, всегда читает исключительно между строк, просто интересуется: — Но ты ведь попробуешь? Отправленные документы, надпись, выцарапанная на стеле, тяжелые, почти зубодробительные признания и написанные в пустоту письма. Неужели неясно? — Я уже. — Нет. Ты делаешь вид. — Это неправда. — Можешь врать кому угодно. Даже себе самому. Но мне соврать не получится. Майк хмыкает. О, если бы Уилл знал, о скольком Майк лгал так упорно, так самоотверженно, что иногда почти верил сам. И все же Уилл прав. — Я попробую. Уилл протягивает ему мизинец. Майк моргает. — Серьезно? Тебе пять? Может еще поболтаем на поросячьей латыни? Уилл показательно закатывает глаза. — Тебе нет никакой веры, Майк. А клятву на мизинцах ты не предавал ни разу. Майк раздраженно цокает и все же сцепляет их пальцы. — Попробую. По пути к дому они болтают обо всем подряд: о своих школьных учителях, о надоедливых друзьях Холли, о возобновившемся близком общении Нэнси и Джонатана. У двери Майк прикладывает палец к губам, и они крадутся в подвал, словно воры, чтобы ни с кем не пересечься. До самого вечера, несмотря на саднящие от лопнувших мозолей пальцы, пишут: сначала доделывают партию Холли, потом принимаются за ваншот к Новому году. Майк специально ведет Уилла ужинать позже, чтобы отец не пристал с разговорами. Мама обнимает их на ночь и просит не засиживаться допоздна, Холли дуется, что ее не позвали с собой. Они возвращаются в подвал, включают «Бегущего по лезвию», и Уилл, изредка поглядывая на экран, принимается рисовать декорации. Помощь Майка в основном заключается в том, чтобы не мешать, и он лишь изредка красит картон в однотон там, где Уилл уверен, невозможно ничего испортить. Кроме, как оказывается позже, футболки Майка, на которую он ляпает огромную каплю желтого акрила. Уилл тут же отправляет его застирывать ткань, пока краска не засохла. С этого момента и до конца вечера Майку запрещено приближаться к декорациям. Фильм он уже видел ни единожды, так что куда больше Майка увлекают уверенные и легкие, почти медитативные движения Уилла, и его пальцы, сжимающие то кисти, то маркеры, то карандаш. Магия. Настоящая магия. И как он вообще это делает? — О, — подает голос Уилл, отрывая взгляд от искусно нарисованного форта на фоне красно-оранжевого заката. — Вот этого в книге не было, кстати. Майк многозначительно мычит не глядя в сторону экрана. Уилл поворачивается к нему и щурится, когда застает за подглядыванием. — Ты даже не смотришь. — Я этот фильм видел раз пять, — отмахивается Майк. — А как я рисую ты видел раз сто. — Ты рисуешь разное, а в фильме ничего не поменялось. И мне нравится смотреть. Знаешь, это все просто появляется у меня перед глазами из линий и мазков краски. Это… красиво. Меня это будто успокаивает. Уилл тихо смеется и, кажется, смущенный, вновь опускает глаза, водя кистью по одному и тому же месту. — Льстец и прилипала, — резюмирует он. — Можешь сесть поближе. Майк так и делает. Фильм окончательно отходит на второй план, к тому же, Уилл делает вывод, что картина очень отличается от книги в худшую сторону и берет с Майка обещание прочесть при первой же возможности. Майк наблюдает, как рисунок обретает все больше деталей: мягкие перьевые облака, темно-зеленый, почти черный лес, деревянный подвесной мост. Через время его начинает клонить в сон. Он кладет голову на сложенные руки и уже просто смотрит на ловкие пальцы Уилла, умело мешающие глубокий синий цвет. Веки смежаются сами собой, и Майк одним лишь усилием воли их открывает. — Ты моргаешь как жаба, — насмешливо делится Уилл. — Спать? — Я не засыпаю, — сонно врет Майк. Очень уж ему нравится смотреть. — Просто замерз утром, вот и не осталось сил. — Конечно, — иронично соглашается Уилл. — А ты нарисуешь мне еще что-то? — неожиданно для себя самого спрашивает Майк. Уилл скашивает на него взгляд. — А тебе все мало? — Это декорации, — цокает Майк. — Они для всех. А я хочу еще одну картину. Для себя. Уилл вновь возвращается к краскам и с каким-то излишним усердием болтает кистью в стакане с водой. — Дождешься, пока я стану всемирно известным художником и продашь втридорога? — Нет, — признается Майк. — Когда ты станешь всемирно известным художником, я спрячу эту картину в своей комнате и никогда никого туда не пущу. Будет только моя. Лица Уилла толком не видно за челкой, но Майк по голосу понимает, что он улыбается. — Какой жадина. — Ага. Ну так что? Нарисуешь? Уилл пару секунд молчит, а затем поднимает голову, наконец встречаясь с ним взглядом. — Если поступишь в Нью-Йорк. Тогда нарисую. — Какой шантажист, — передразнивает его Майк. — Ага. Ну так что? — не остается в долгу Уилл. — Это взаимовыгодная сделка, Майкл. — И она нечестная, Уильям. Уилл пожимает плечами. — Ну, жаль тебя. Я выдвинул свои условия. Соглашаться или нет — твое дело. Майк вздыхает. Ну, поступить это одно… — Ладно. Договорились. И протягивает ладонь для рукопожатия. Уилл вдруг в подозрении щурится. — Не просто поступишь в Нью-Йорк, а будешь там учиться. Вот паразит. Будто мысли прочел. — Я так и понял. — Майк встряхивает пальцами. — Ну? Уилл пожимает ему руку. Спустя пару минут Майк все же задремывает. Уилл будит его, потрепав по плечу, когда декорации, аккуратно разложенные на столе, уже сохнут. В воздухе пахнет краской. Майк трет глаза и зевает, пока Уилл раскладывает кисти и выключает свет. В комнате он засыпает почти сразу. Ему снится аккуратно заправленная кровать в незнакомой квартире и яркий дневной свет, бросающий на волосы Уилла золотистые всполохи. Тот стоит у мольберта, нос перепачкан в краске. Майк из сна просит, чтобы Уилл нарисовал ему свой портрет.