Не думай о белом медведе

Майк просыпается от собственного глубокого вдоха и мигом садится в кровати. В комнате темно, голые ветки деревьев скребутся в окно, и порывистый ветер швыряет в стекло влажные хлопья снега. Электронные часы показывают 02:47. Они легли поздно, значит, проспал он часа полтора. Майк не может вспомнить, что ему снилось, но ощущение кислой тошноты лижет сознание липким языком отступающего кошмара, а дыхание в тишине ночи такое громкое, что его практически можно пощупать. Ноги гудят, как и после каждого сна, в котором он бежал от чего-то или к кому-то, и Майк давно понял, что если оставит без внимания эту жажду движения, то еще долго не сможет уснуть. Нужно немного пройтись, хотя бы пошагать туда-сюда по комнате, и тогда это чувство, будто он не успел, угаснет до той степени, чтобы можно было вновь попробовать поспать. Он решает спуститься на кухню — стакан воды тоже будет не лишним и поможет прогнать из горла склизкий ком. Он осторожно идет вниз, легко обходя кряхтящие половицы и скрипучие ступеньки, чтобы не нарушить сонного морока спящего дома. Уличный фонарь льет через окна желтый свет, такой жидкий, будто его развели в воде, как акварельную краску, а на пол ложатся длинные, мрачные тени. Он стоит на кухне пару лишних минут, дожидаясь, пока угомонится пульс, а холод остывших комнат доберется до костей — если он замерзнет, то теплое одеяло мигом расслабит тело и уснуть будет проще. Когда он поднимается на второй этаж, то видит тонкую полосу света, прорезающуюся из-под двери ванной. Майк мигом переводит взгляд на тот конец коридора, где расположена спальня Холли. Когда он спускался, то не обратил внимания, но сейчас дверь приоткрыта. Может, Холли просто вышла в туалет, конечно, но если ей приснился кошмар, и она решила умыться, как иногда делала? Этот способ — чуть охладить лицо, чтобы отвлечься от мыслей, — ей еще года полтора назад посоветовал Уилл, и Холли он, вроде как, помогал. Так что Майк решает дождаться, когда она выйдет — так, на всякий случай. Он убедится, что все в порядке и уйдет. А если все же Холли приснился дурной сон, то посидит с ней, пока она не уснет. К тому же, если так, то она могла зайти к Майку пару минут назад и не обнаружить его в спальне. И тогда точно стоит подождать. Если все нормально, то он просто скажет, что встал в туалет, чтобы не донимать Холли вопросами. Он прислоняется к стене и с трудом давит в кулаке зевок — от настывшего холода дома и правда начинает вырубать. Однако когда дверь ванной отворяется, в коридор выходит Уилл. Завидев Майка, он дергается, а потом шумно выдыхает и хватается грудь. — Господи, Майк… Никогда больше так не делай. У меня чуть сердце не остановилось. — Прости, — с искренним сожалением отвечает Майк. Лицо у Уилла бледное, и в ярком освещении, льющемся из ванной, Майк четко видит на нем влажный блеск. Значит, в одном он угадал. Только промахнулся с Холли. — Кошмар? Уилл пожимает плечами. — Это Хоукинс. И, наверное, для Уилла это правда объяснение. После всего, что здесь было. — В Нью-Йорке не так? — Реже. И будто не так… реально. А если… если Майк когда-нибудь отсюда уедет. Отпустят ли сны и его, или же, напротив, чувство вины за то, что он в очередной раз предал ее, заставит просыпаться от кошмаров каждую ночь? Уилл указывает себе за плечо, в сторону ванной. — Ты туда? — А, нет. Я шел из кухни, увидел свет. Уилл приподнимает брови. — И решил подкараулить меня у туалета. Майк закатывает глаза. — Я думал, там Холли. — То есть, — фыркает Уилл, — ты решил подкараулить сестру у туалета? Не уверен, какой вариант лучше. Майк страдальчески стонет. — Не делай меня ну вот прямо настолько странным. Ей же тоже снится… всякое. Лицо Уилла мгновенно разглаживается и выражение становится почти нежным. — Знаешь, Майк, ты хороший брат. Это ложь. Вопиющая, такая очевидная, что вот-вот вспыхнет в воздухе ярко-красным неоном. Так что Майк переводит тему. — Ты хочешь спать? Он знает, что нет. Так было с двенадцати. Уилл просыпался после какого-то жуткого сна и потом ворочался до рассвета. Если у них была ночевка, то Майк тут же изображал из себя самого бодрого человека в мире и, на ходу выдумывая истории, рассказывал их Уиллу тихим, убаюкивающим тоном. Пока не сохло в горле, пока язык не превращался в наждачку, пока Уилл наконец не впадал в дрему. Но Уилл колеблется. Конечно, ему, как и всегда, не хочется грузить никого своими проблемами, хотя Майк прекрасно осведомлен, насколько сильно Уилл не любит в такие моменты находиться в одиночестве. — Потому что я, если честно, вообще бодрый, — поспешно добавляет Майк. Неясно, то ли Уилл и правда не распознает его маленькую ложь, то ли решает подыграть. Но он говорит: — Хочешь, посидим у тебя? Майк с готовностью кивает. — Конечно. Но у меня бардак. Просто предупреждаю. — Если бы у тебя было чисто, я бы насторожился. По пути Уилл заглядывает в комнату Нэнси, а Майк в своей спальне щелкает ночник и оглядывается. Наскоро заталкивает ногой под кровать несколько пар грязных носков и организовывает из стула не хламовник с горой одежды, а хотя бы какое-то подобие вешалки, чтобы не показаться совсем уж негостеприимным. Потом запихивает все фантики и упаковки от снеков в верхний ящик стола. Небольшую батарею кружек на столе деть некуда, но к этому Уилл привык еще с их подростковых лет. Когда Уилл со скетчбуком в руках заходит в комнату, Майк уже сидит на кровати, делая вид, что вообще не старался навести видимость меньшего беспорядка. Взгляд Уилла скользит по комнате, хотя здесь вообще ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь последний раз, летом. Его глаза задерживаются на картине. Той самой картине. Майк хочет, чтобы Уилл что-то сказал. Майк хочет, чтобы Уилл вообще ничего не говорил на этот счет. — Надо же, ты до сих пор ее хранишь, — замечает Уилл как-то пусто. — А почему я не должен? — неуверенно отзывается Майк. — Нет, нет, — тут же качает головой Уилл. — Просто… Не знаю, ничего. Майк хмурится. — Да говори уже, раз начал. Уилл отворачивается от картины. — Да правда ничего такого. Просто… — он на секунду замолкает, словно подбирая слова, — я нарисовал ее во сколько, в четырнадцать? Так что… это вообще не шедевр. Сейчас я смог бы куда лучше. — А мне она очень, очень нравится, — почти оборонительно произносит Майк. Уилл вдруг на секунду застывает, а потом садится за стол, как-то слишком поспешно листая скетчбук. — Прости, я не подумал. Глупость сказал. Конечно, ты ее хранишь. Сонному мозгу Майка требуется секунда на осознание, а потом догадка ошпаривает его, как ледяной душ. Должно быть, сначала Уилл удивился, что картина на месте потому, что они не общались все это время, и он посчитал, что Майк избавится от напоминания их дружбы. А после ответа Майка Уилл вспомнил, от чьего имени на самом деле ее подарил. Вот только картина никогда не ассоциировалась у Майка с Оди. Он узнал о том, что Уилл солгал, почти сразу, буквально через несколько дней. Для него это всегда был подарок исключительно от самого Уилла, и, конечно, Майк хранил его, как хранил каждый рисунок, будь то быстрый набросок нового персонажа на огрызке тетрадного листа или полноценный пейзаж из окна его спальни. Но Майк об этом не скажет. Это неправильно. Неправильно сказать, что он хранит картину потому, что ее нарисовал Уилл, а не потому, что это подарок его погибшей девушки, пусть даже Майк в курсе, что это не так. Уилл же не знает. И рассказывать об этом Майк не будет. Тогда… тогда все может стать еще сложнее. И Майк переводит тему. — Не замерз? Могу дать что-то накинуть. Или достану плед. Уилл улыбается — как-то натянуто — и качает головой. — Не замерз. У меня, в отличие от некоторых, хватает ума спать зимой в носках. Майк, искренне оскорбившись, набрасывает на голые ступни одеяло. — Спать в носках — извращенье. — Стало быть, еще одно в мою копилочку, — спокойно отзывается Уилл. На этот раз до Майка доходит мгновенно. — Ты не извращенец. Уилл равнодушно пожимает плечами. — В глазах смотрящего. Майк на его невозмутимость не ведется. Он помнит, как Уилл натягивал рукава на пальцы, помнит, с каким страхом он ожидал реакции на признание, помнит полные слез глаза. — Я смотрю, Уилл. Пару секунд Уилл молча глядит на него. А потом просто говорит: — Спасибо. — Никогда даже не думай так. Ты — это ты. Вот и все. Уилл невесело хмыкает. — Знаешь… мне было так страшно признаться. Но если бы я знал, может, рассказал бы раньше и на своих условиях. Стало бы куда легче. Майк таскает на горбу не одну страшную тайну, и груз, который носил Уилл, вполне себе способен представить. — Не знаю, почему ты думал, что отношение к тебе изменится. Ты не перестал быть для нас человеком, с которым мы дружили много лет. Уилл неловко отводит глаза и принимается теребить завязки пижамных штанов. — Ну ты ведь тоже по какой-то причине что-то скрываешь. А обычно скрывают то, что может испортить что-то очень, очень важное. Так что ты точно должен знать, каково мне было. — Я ничего не скрываю, — слишком поспешно отвечает Майк. — Ну да, — бормочет Уилл. — Друзья же не лгут, верно? Но они недоговаривают, Майк. Майк вздрагивает от этих слов. Но Уилл хладнокровно продолжает: — Они делают все возможное, чтобы у них не спросили о тайне, потому что врать нельзя. Я знаю. Я был там. В груди Майка поднимается такая волна оборонительной, жгучей злобы, что он едва не бросает Уиллу в лицо его самую большую ложь. Взгляд невольно падает на картину. Майку нельзя этого говорить. Нельзя. Все станет только хуже, и как бы ему ни хотелось прикрыться, это не выход. Не дождавшись ответа, Уилл снова подает голос. — Я тоже по ней скучаю. И Майк не уверен, что делает Уилл: милосердно создает для него путь отступления или безжалостно выманивает честность. Майк не знает, что ответить. Внезапно появляется стойкое осознание, что если он позволит себе открыть рот, то больше вообще не закроется. Он вывалит на Уилла тонну уродливых признаний и мыслей мерзких настолько, что хочется вынуть мозг и прополоскать его в хлорке. Так что он хватает плеер и нажимает на «плей». Бросает на кровать между собой и Уиллом, и из наушников льется что-то из «Tears For Fears». Музыка совсем тихая, да и один из наушников упал на самый край кровати, куда ближе к Уиллу, но уже что-то. Только бы не дать себе задуматься. — Ты снова от меня убегаешь, — как-то совсем грустно заключает Уилл. — Ты борешься против всего мира, и я могу это понять, но я не ожидал, что ты будешь бороться и против меня. Мы всегда были на одной стороне. — Я не смог ее спасти, — шепчет Майк. — Ты не знал. — А должен был. Я не смог спасти ее, не смог спасти тебя, Уилл. Никого не смог спасти. — Ты был ребенком. Мы все были детьми. — И она тоже, — не выдерживает Майк. — Она тоже. И она спасала нас столько раз. И спасал ты. А должен был я. Уилл округляет глаза и дергает руками, словно в раздражении. — Да почему ты? Почему именно ты? У нас были силы, а не у тебя, мы и должны были спасать. Майк впивается пальцами в простыни, а взглядом — в плеер. Молчи, молчи, не нужно даже пробовать оправдаться, пусть лучше считает тебя придурком с завышенным самомнением, только не… — Майк… Пожалуйста. Не молчи со мной. На корпусе плеера темным неровным рубцом щерится царапина. Она старая, осталась еще с того времени, когда он таскал плеер в одном кармане с ключами от радиостанции. С того времени, когда все было иначе. Когда Оди еще была жива. И Майк открывает рот. — Да потому что если бы спасал я, то и пострадал бы тоже я! Не ты и не она. Я. Я хотел вас защитить, я хотел, чтобы вы были в безопасности, и я ничего не смог! Я смотрел, как она исчезает там навсегда. А до этого я смотрел, как ты падаешь и бьешься в судорогах… — Майк, — начинает Уилл, но Майк не дает ему ничего сказать. — А до этого она чуть не умерла на моих руках, и я мог только кричать, чтобы она боролась. А до этого в тебя вселился Пожиратель, а все, на что я был способен — быть рядом и пытаться привести тебя в чувства. И до этого тоже, и… — он замолкает, чтобы перевести дыхание. И заканчивает почти шепотом. — И все равно… Я не смог ничего сделать. Вообще ничего. Ну вот. Стоило только Уиллу приехать, и вся выдержка Майка псу под хвост. Как он и думал. Снова вылил все на Уилла. Как всегда. Чертов слабак. Он так и не решается поднять глаза. Не решается и попросить Уилла уйти. Вообще раскрывать рта не решается. Хотелось бы верить, что это чтобы не наговорить еще больше, но на деле он просто эгоистично хочет, чтобы Уилл остался. Слышится шорох — Уилл встает. Он сейчас уйдет. Ну еще бы. Майк снова перевел все стрелки на себя, будто он — самый большой страдалец, а не очевидец катастрофы. Это справедливо. Пусть идет. Может, наконец поймет, что Майк — жалкий нытик. И сможет оставить его позади. Но кровать вдруг прогибается под весом еще одного тела, и следующее, что чувствует Майк — руки Уилла на своей спине. Теплые, увлекающие в утешительные объятия. — Ты и так спасал нас, Майк, — шепчет Уилл куда-то в его плечо, и руки Майка неосознанно цепляются за его футболку. — И меня, и ее. Много, много раз. Больше, чем я мог бы сосчитать. Ты спас ее тогда, в лесу. Ты ее прятал, потому что рассказать о ней значило подвергнуть ее опасности. Ты спас ее и тогда, в пиццерии. Одними своими словами спас. Настолько ты силен. И даже без этого спасал. Если ты мог, ты вставал между ней и любой опасностью. Между мной и любой опасностью. Меня ты вообще столько раз спасал, что и думать страшно. Я бы и умер там, в Изнанке, если бы не ты, мама и Оди. И потом тоже. Бесчисленное количество раз. Песня в плеере сменяется. Майк дергается, едва заслышав первые аккорды той самой песни «The Clash», и чуть не валит Уилла на кровать. Щелкает на паузу. Уилл смеется. Совсем тихо и будто на грани. — И вот сейчас. Ты снова это делаешь. Снова меня спасаешь. Объятий он так и не размыкает. Майк позволяет себе почти обмякнуть в его руках. — Этого недостаточно. — Более чем, — мягко отрицает Уилл. — Ты всегда делал все, что мог. И даже больше. Но, Майк… Все закончилось. Уже не нужно никого спасать. Уже можно подумать о себе. Твоя нужность не в том, чтобы спасать кого-то, она в тебе самом. Ты нам просто нужен, без причины. Сам по себе. — Это ты сейчас меня спасаешь. Опять, — замечает Майк. — Нет. Я просто говорю тебе правду. Я приехал не за тем, чтобы вправлять тебе мозги, даже если остальные считают, что это способен сделать только я. Майк тихо фыркает. — Так это правда. — Может и так, — довольно соглашается Уилл. — Но я просто приехал потому, что скучал по тебе и по остальным. И мне правда ужасно обидно, что все это время ты со мной не разговаривал. Но я не буду требовать объяснений. Мы через это проходили, а я не хочу снова с тобой ссориться. Я просто… просто хочу, чтобы ты знал… Уилл отклоняется, и Майк нехотя отпускает его футболку. Находиться в объятиях было комфортно, но отстраняться — нет. Эта необходимость утешения в объятии — уязвимость, а их прекращение — признание уязвимости, и что из этого хуже — неясно. Уилл ныряет пальцами в карман штанов, и в тусклом свете торшера вспыхивает серебряный отблеск. — Вот. Держи. Мой подарок. Майк забирает из протянутой руки кулон на цепочке и подносит ближе к глазам. Он в форме кусочка пазла. Когда Майк переворачивает кулон, чтобы разглядеть получше, с другой стороны обнаруживается выгравированное слово: «рядом». Он поднимает глаза на Уилла. — Что это? Тот вдруг будто смущается. Смотрит куда-то вниз между ними, принимается теребить вылезшую из подола на футболке нитку. Потом, будто осознав, что слишком явно демонстрирует волнение, складывает руки на коленях. — Просто… ерунда. Символическое напоминание. Он… он парный. Вторая часть у меня. И снова лезет в карман. Вторая половинка тоже в виде пазла. Уилл подносит его к кулону Майка, и пазлы соединяются в один. Идеально подходящие друг другу кусочки. На кулоне Уилла написано: «Я всегда». Я всегда рядом. — Поэтому, — неловко продолжает Уилл, — никогда не думай, что ты один. Или что ты не можешь мне что-то рассказать. Неважно, где мы, Майк, неважно, есть ли с нами другие люди и как далеко мы друг от друга. Я всегда с тобой. Ты всегда со мной. Но это не значит, что я буду терпеть твои закидоны! — Уилл… — Нет! Дослушай. Ты сказал мне, что у нас все хорошо, что мы не перестали быть друзьями. Я не буду требовать, чтобы ты рассказывал мне что-то, чем не хочешь делиться. Ты имеешь право на секреты, и уж точно не мне это осуждать. Но, пожалуйста, прекрати от нас отдаляться. Пообещай, что будешь брать трубку. Одиночество — это не выход. — Что, если однажды мы просто поймем, что нам больше не о чем говорить? — тихо интересуется Майк. — Думаешь, такое возможно? — Я не знаю. — И, по-твоему, в таком случае лучше даже не пытаться? Майк отводит глаза. — Сорвать пластырь, знаешь. — Знаю. Это… это не помогает, кстати. Это просто самообман, и ты делаешь больнее всем. И я, к слову, не верю, что это единственная причина, Майк. Вероятность, что мы станем чужими людьми после всего, через что мы прошли с партией, — крошечная. Ты же сам понимаешь. Так что ты не этого боишься. — Почему ты так считаешь? Уилл перебирает в руках цепочку и поднимать глаза на Майка отказывается. — Было бы так, ты бы так просто не рассказал. Я тебя знаю. Как забавно, что именно это — одна из причин, почему Майк не брал трубку. Потому что Уилл и правда все знает. Майк молчит. Уилл поднимает на него глаза, и на губах — слабая, нерешительная улыбка. — Знаешь, если твое желание спасать близких все еще… актуально… Приезжай в Нью-Йорк в следующем году. Я там вообще не чувствую себя собой. Майк наклоняет голову к плечу. — Почему? — Не знаю… У меня такое ощущение, что я туда просто не вписываюсь. Никто никогда не поймет, через что прошла наша партия. И не только это. Я просто… вообще другой. Большинство из них из Нью-Йорка, или пригородов, или больших городов, и у них другое мышление. Совсем. — Ну и что? — Майк разводит руками. — Ты классный! Дай им шанс. У вас как минимум есть хоть что-то общее, если вы вместе учитесь. Наверняка можно вместе пообсирать каких-то дотошных преподов. Уилл поджимает губы. — Не знаю. Они иначе смотрят на вещи. У нас ничего общего. И с ними мне будто приходится притворяться тем, кем я не являюсь. Я боюсь выдать себя каждым словом. У нас с ними было разное детство, и они, знаешь, не прятались неделю в другом измерении, не боялись, что кто-то поработит их сознание. Они не обладали сверхспособностями. Я просто скучаю по возможности быть самим собой рядом с теми, кто меня знает. У Лукаса и Дастина нет таких проблем но… они другие. — Знаешь, — мягко говорит Майк, — если эти лузеры откажутся от дружбы с тобой, то потеряют очень, очень много. Лучшего человека в их жизни. Самого потрясающего друга из всех возможных. Майк надевает на шею кулон, и Уилл, проследив взглядом за его движением, делает то же самое. — Когда ко мне выстроится очередь из желающих пообщаться, — чрезмерно серьезно заверяет Уилл, — я сразу предупрежу: место лучшего друга до конца жизни занято Майком Уилером, даже если он придурок. На краткую долю секунды Майк почти искушается этим соблазном — просто уехать в Нью-Йорк, даже неважно, поступит он туда или нет, и попробовать справиться со всем, что с ними было. Рядом с Уиллом, единственным человеком, который знает Майка и понимает. А даже если не понимает, то просто принимает без требований измениться или объяснить. И одна лишь эта мысль заставляет чувство вины обрушиться на него, словно настоящая лавина. Он недостоин этого. Не достоин того, чтобы быть рядом с Уиллом, потому что точно испортит ему жизнь. Он не смеет уезжать, так запросто забыв Оди. Он не может оставить Холли здесь, в этой атмосфере ссор и конфликтов. Он даже не уверен, что стоит пробовать поступить на писательский или филологический — кем он после этого вообще будет работать? И этот идиотский, скучный бизнес — штука куда более прикладная, чем язык или физика. Поэтому он переводит тему. — У меня же для тебя тоже подарок. В его бардаке, откровенно говоря, сложно что-то найти, но, вроде, он клал книгу рядом с кассетой, когда пришел Дастин. Он находит книгу на столе, бросает ее на кровать, и — да, кассета лежит снизу. Когда он оборачивается, Уилл смотрит на яркую обложку книги едва ли не с ужасом. — «Не только апельсины»? Откуда она у тебя вообще? Майк мигом настораживается. — Робин подарила. Еще летом, перед тем как вы все уехали. Заклеила аннотацию и взяла с меня обещание не подглядывать и не искать информацию. Я прочел, наверное, чуть меньше трети, и она вроде прикольная и с юмором, но я пока не понимаю, почему Робин так хотела, чтобы я ее прочел. А что? Что это за книга такая? — Да ничего особенного, — медленно, будто подбирая слова, отвечает Уилл. — Просто… не думаю, что она тебе понравится. — А ты читал? — Нет, — качает головой он, все еще не сводя глаз с книги. — Но Робин мне про нее рассказывала. В общем, думаю, если тебя пока не очень увлекает, то не трать время. И звучит это так подозрительно и интригующе, что Майк понимает — книгу точно нужно будет дочитать. Но Уилл реагирует странно, так что Майк убирает ее обратно на стол, чтобы не привлекала внимания, и снова садится на кровать, протягивая Уиллу кассету. — Вот. Твой подарок. Уилл приподнимает брови, забирая кассету из его рук. — О. Микстейп? — М-м-м, ага. Я просто не знал, что тебе подарить, вот и… — Майк замолкает, а затем начинает тараторить, внезапно взволнованный. — Ты слышал оттуда почти все треки, а некоторые ты любишь, я знаю, это просто… скорее сборник песен, которые либо тебе нравятся, либо я думаю, что понравятся. Там даже «The Cure» есть. О, и Боуи. Я попытался разделить стороны по настроению песен, не знаю, насколько получилось, так что… — Ладно, — тихо смеется Уилл, явно позабавленный его быстрой болтовней. Он приглядывается к наклейке на стороне «А». Майк и так знает, что там — сверху маркером на самой кассете он вывел: «Уиллу от Майка», а снизу прилепил надпись на скотч. Уилл зачитывает вслух: — «Более драйвовая часть. Сначала послушай ее». Что там? Майк закатывает глаза. — Смысл от микстейпа, если я расскажу, что записал? Но, знаешь, я подбирал для первой части что-то, под что вы с Джонатаном сможете ездить на учебу или к маме. В общем, что-то, что не даст вам уснуть в нью-йоркской пробке. — Ладно. — И хоть голова Уилла опущена, Майк явно слышит в голосе улыбку. Уилл переворачивает кассету на сторону «Б». Майк едва удерживает себя от того, чтобы начать ерзать. — «Более лиричная часть. Можешь вообще ее не слушать». Так. Майк, — он поднимает глаза, все еще улыбаясь. — Это как? Майк, внезапно крайне заинтересованный в пятне непонятного происхождения на пододеяльнике, начинает ковырять ткань ногтями. — Ну, просто… Я же написал! Более лиричная часть. Я подумал, вдруг… вдруг тебе захочется послушать что-то… спокойное, что ли? Но ее правда не обязательно слушать. — Он поднимает взгляд. — А давай я перезапишу? Уилл тут же прижимает кассету груди. — Ну уж нет! Ты меня заинтриговал. Давай завтра включим? — Нет! — Майк облизывает губы. Придумай что-то, придумай… — Я записывал ее, чтобы ты под нее рисовал! Она расслабляющая такая, знаешь. Чтобы настроиться на работу. — Я могу рисовать в скетчбуке. И, судя по тону, он уже просто издевается. Что за придурок? — Нет, Уилл! Не порть настроение микстейпа. Он для серьезных дел. Будешь включать, когда работаешь над проектом, чтобы эта музыка ассоциировалась у тебя с картинами, а не карандашными набросками. Это правда лишь отчасти. И, возможно, Майк сейчас только закапывает себя глубже. Он действительно планировал собрать две части: энергичную и спокойную. Просто как-то так вышло, что почти вся спокойная музыка как назло пишется про романтику. И в этом ничего такого. Майк уверен, Уилл тоже это прекрасно понимает. Но вдруг отчего-то становится крайне неловко, когда Майк вспоминает, какие именно треки он туда записал. Его мало волновало это в моменте, однако сейчас все это кажется… слишком. И чем, он, спрашивается, думал? — Ладно, — соглашается Уилл и прячет зевок в ладони. — Уговорил. Послушаю, когда вернусь в Нью-Йорк. — Хочешь спать? Уилл жмет плечами, крутит кассету так и эдак. — Вроде и да. Но не уверен, что усну. — Ложись, — решительно говорит Майк. Отчасти, потому что знает, как помочь Уиллу, отчасти — чтобы отвлечь самого себя от злосчастной кассеты. — Я расскажу что-нибудь. Может, уснешь. Уилл весело фыркает. — Что, как в детстве? Серьезно? Майк цокает и толкает его в плечо, пока Уилл, поняв просьбу, не движется ближе к изголовью. — Ага. Именно. Давай. Вдруг сработает. Уилл сдается под его напором и укладывает голову на подушку. — Ладно, рассказчик. Вещай. Майк садится поудобнее, подтягивает к себе ноги и снова облизывает губы. — Глаза-то закрой. — Ладно, ладно, — со смешком подчиняется Уилл. Майк делает глубокий вдох. В голове еще нет ни одного слова, ни одной мысли, но когда его это останавливало? Он начинает. — Однажды, в одном королевстве, где о магии говорили лишь шепотом, ведь она была запрещена, жил один воин. — Паладин? — спрашивает Уилл. — Нет, не паладин. Магия же под запретом. Обычный воин. Он жил в глухом селении так давно, что никто даже не помнил его имени. Дети звали его просто воином, но те, кто с ним рос, знали его по прозвищу, хоть и никогда не произносили его, глядя ему в глаза. — Дай угадаю, — снова подает голос Уилл. — Его прозвище было Храбрый? — Нет. Не перебивай. Те, кто с ним рос, в лицо называли его воином, но за спиной бросали его прозвище небрежно и почти презрительно, словно это не имя, а давно прохудившийся мешок. Пыльный и старый, но, если вдруг мешки закончатся, сгодится и этот. Прозвище его было Трусливый. — Майк… — резко начинает Уилл, но Майк его прерывает, чуть повышая голос. Если и рассказывать что-то Уиллу, то именно ночью. Когда темнота обнажает истины, а сонный разум вдруг считает хорошей идеей выдать кусочек правды. — По деревне ходили слухи, что когда-то давным-давно, еще когда небо над головой было куда ярче, а магии боялись не так сильно, воин носил другое прозвище. Но, может, эти слухи пустил сам воин, трусливый настолько, что ему было боязно даже признать свои слабости. Уилл больше не перебивает, но лицо его, пусть даже с закрытыми глазами, приобретает задумчивое выражение. Губы поджаты, брови напряжены. — Однажды в деревню на кипенно-белом коне въехала девушка с волосами яркими, как огонь, и глазами блестящими, как искры. И как же удивились жители, когда она, не мешкая, направила своего скакуна прямо к дому трусливого воина. Никто так и не узнал, что она сказала, но воин прогнал ее с криком и хлопнул дверью так громко, что, конечно, испугался сам. Майк продолжает. Он говорит долго. О барде и следопыте, что привела вслед за собой рыжеволосая девушка, о сестрах воина. Он говорит неспеша и как можно спокойнее. Рассказывает, что раньше воин и все остальные были дружным отрядом и сражались со страшными монстрами, которые и в кошмарах не снились ни одному жителю деревни. Что с ними были названные брат и сестра — чародей и волшебница. В его рассказе к дому воина среди темной ночи приходит юноша в капюшоне, и оказывается единственным, кого воин спокойно пускает в свой дом. Уилл в ответ на это, уже полусонный, довольно мычит. Майк рассказывает, что юноше удается договориться с воином, и тот уходит вместе с ним. Он придумывает им приключения и сражения, описывает неизведанные земли и крутые скалы, по которым воин взбирается вслед за остальными, даже когда становится совсем страшно. Надобности выдумывать окончание истории нет — Уилл уже крепко спит. Майк тихо встает и, стараясь не шуметь, уходит в комнату Нэнси. Постель совсем неуловимо пахнет Уиллом. На зыбкой грани сна и яви он думает о воине, который осмеливается отпустить призрак волшебницы, незримо за ним наблюдающей. Думает о том, что юноша, усыпивший свои силы в этом мире, где магии нет места, однажды снова сотворит волшебство, даже не прибегнув к заклятию. Просто одними словами и улыбками сделает так, что воину снова захочется стать Храбрым. Вот только Майк не уверен, что у воина это получится.