Пленник моего сердца

Стамбул встречал победителей. Стены Топкапы, облитые розовым светом заката, казались высеченными из крови. По широкой мраморной лестнице, ведущей к воротам султанского дворца, поднималась процессия — воины в окровавленных доспехах, мулы, нагруженные золотом и шелками, и в самом центре, между двумя стражниками, — он. Пак Чимин. Он шел босиком по холодному камню, и его ноги оставляли кровавые следы — осколки разбитой амфоры, на которую он наступил во время погрома в своем родовом доме, все еще торчали из пятки. Но он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего, кроме глухой, всепоглощающей пустоты, которая поселилась в груди три недели назад, когда ему сообщили, что его отец мертв, мать продана в рабство, а братья разбросаны по военным лагерям империи. Клан Паков пал. И он, последний омега древнего рода, стал трофеем. — Говорят, он проклят, — шепнул один из стражников другому, не особо заботясь о том, что пленник слышит. — Его мать была колдуньей. Он сам оборотень. В ту ночь, когда взяли их крепость, он перегрыз горло троим янычарам. — Врет, — фыркнул второй. — Омега? Перегрыз? Глотку? — Спроси у тех, кто выжил. У них на шеях до сих пор шрамы. Чимин усмехнулся. Он не перегрызал ничьих глоток. Он просто отказался умирать. Когда они ворвались в его комнату, когда грязные руки схватили его за волосы, когда кто-то из солдат ударил его по лицу, приказывая замолчать, он вцепился зубами в первое, что оказалось рядом — в запястье. Он кусал, пока не услышал хруст кости. Потом его били долго. Потом надели цепь. Потом привезли сюда. Сейчас цепь звенела при каждом его шаге — тяжелое железное кольцо на шее, тонкая цепь, уходящая в руку стражника. Символ того, что он не человек. Он вещь. Трофей. Процессия остановилась перед высокими дверями, украшенными перламутром и слоновой костью. Двери распахнулись, открывая тронный зал — бесконечное пространство из золота, мрамора и свечей. Тысячи свечей. Их свет отражался от тысяч драгоценных камней, вшитых в одежды придворных, и Чимин на мгновение ослеп, зажмурившись. — Ведите, — приказал голос, и Чимин почувствовал, как его толкнули в спину. Он шел по красной дорожке, протянутой от входа до трона, и чувствовал на себе сотни взглядов. Любопытные, презрительные, похотливые. Кто-то цокал языком, оценивая его фигуру, кто-то шептался, обсуждая слухи о его бешеном нраве. Чимин шел с высоко поднятой головой. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел прямо перед собой — туда, где на возвышении, на троне из слоновой кости, сидел он. Мин Юнги. Султан. Палач его семьи. Тень Аллаха на земле. Чимин ожидал увидеть чудовище. Огромного, грубого, с руками по локоть в крови. Вместо этого он увидел… юношу. Невысокого, худощавого, с бледным лицом и светлыми, почти пепельными волосами, падающими на высокий лоб. На нем был простой черный кафтан без украшений — только тяжелый меч на поясе говорил о его власти. Его глаза — темные, глубокие, с хитринкой, которая не соответствовала его молодости — смотрели на Чимина с выражением, которое трудно было прочитать. — Пак Чимин, — произнес султан, и его голос оказался низким, хрипловатым, с нотками усталости. — Последний из клана горных орлов. Говорят, ты пытался убить моих солдат зубами. Чимин молчал. Он смотрел на человека, который разрушил его жизнь, и чувствовал, как ненависть поднимается в груди, сжимая горло, не давая дышать. — Я задал вопрос, — напомнил Юнги. В его голосе не было гнева. Только спокойное любопытство. — Твои солдаты, — голос Чимина прозвучал хрипло — он не пил несколько дней, — вели себя как свиньи. Я ответил как свиньям и положено. Тишина в зале стала абсолютной. Кто-то ахнул, кто-то схватился за эфес сабли. Оскорбить султана в его собственном тронном зале? Приравнять его солдат к свиньям? Это была смерть. Юнги медленно поднялся с трона. Он спустился по ступеням, и каждый его шаг отдавался в сердце Чимина глухим, тяжелым стуком. Султан подошел вплотную — так близко, что Чимин почувствовал его запах. Хвоя. Сандал. И что-то еще — металл, кровь, власть. Запах альфы, от которого у любого омеги подкосились бы колени. Чимин не подкосился. Он смотрел прямо в эти темные глаза, и в его взгляде не было страха. Только вызов. — Ты не боишься, — сказал Юнги. Это был не вопрос. — Чего мне бояться? — Чимин дернул цепь, звенящую на шее. — Ты уже взял все. Мою землю. Мою семью. Мою свободу. Убьешь меня — лишишь себя последнего трофея. — А если я не убью? — Юнги наклонил голову, рассматривая его, как диковинную птицу в клетке. — Если я оставлю тебя в живых? — Тогда я буду ждать, — Чимин не отвел взгляда. — Каждую ночь. Каждый день. Я буду ждать момента, когда ты ослабишь хватку. И тогда я убью тебя. Своими зубами. Как твоих свиней. В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи. Придворные замерли, ожидая, что султан в ярости выхватит меч и одним ударом снесет голову наглому пленнику. Вместо этого Юнги рассмеялся. Смех его был тихим, почти неслышным, но от этого он казался еще более жутким. Он протянул руку и взял Чимина за подбородок, сжав пальцы так, что тот не мог отвернуться. — Интересно, — прошептал султан, и его лицо было так близко, что Чимин чувствовал тепло его дыхания на своих губах. — Давно мне никто не угрожал. Я даже соскучился. Он отпустил его, повернулся к главному евнуху. — Помыть, накормить, одеть, — приказал он. — Сегодня ночью он будет в моих покоях. — Мой господин! — воскликнул великий визирь, старик с длинной бородой, доселе молчавший. — Этот омега опасен! Он бешеный! Он покусал… — Я сказал, — голос Юнги стал ледяным, и великий визирь мгновенно замолчал, — сегодня ночью он будет в моих покоях. Он бросил последний взгляд на Чимина — долгий, изучающий, обещающий. — Посмотрим, насколько остры твои зубы на самом деле. --- Купальня гарема была выложена зеленым мрамором, и пар, поднимающийся от горячей воды, окутывал все вокруг молочной дымкой. Чимина привели сюда после тронного зала. С него сняли цепь, но оставили стражу у дверей — два огромных евнуха с лицами, лишенными всякого выражения. — Раздевайся, — приказал главный евнух Хасан, старик с умными, всевидящими глазами. — Господин не любит ждать. Чимин стоял неподвижно. Его одежда — лохмотья, в которые превратилось его когда-то роскошное платье — висела на нем, пропитанная кровью и грязью. Он смотрел на воду и чувствовал, как где-то глубоко внутри него поднимается тошнота. — Я сам, — сказал он, когда евнух протянул руку, чтобы сорвать с него остатки рубахи. Хасан отступил, наблюдая. Чимин медленно стянул с себя лохмотья, и его тело обнажилось — худое, покрытое синяками и ссадинами, с выступающими ребрами и впалым животом. На спине виднелись следы от плетей — три недели в плену не прошли даром. На левом боку, чуть ниже ребер, зияла свежая рана — след от стрелы, которую вовремя вытащили, но не дали зажить как следует. — О Аллах, — прошептал кто-то из слуг, увидев его спину. Чимин не обернулся. Он вошел в воду, и горячая вода обожгла раны, заставив его закусить губу, чтобы не закричать. Он опустился в бассейн по плечи, чувствуя, как грязь и кровь отмокают, как вода становится мутной, розовой. — Оставьте нас, — сказал Хасан слугам. Когда они ушли, он присел на край бассейна, глядя на Чимина с выражением, которое трудно было назвать враждебным. — Ты глуп, мальчик. — Я знаю, — Чимин не открыл глаз. — Ты угрожал султану. В его собственном зале. При всем дворе. — Я знаю. — И все же ты жив. Знаешь почему? Чимин открыл глаза. Взгляд Хасана был острым, пронзительным. — Потому что он хочет меня унизить, — сказал Чимин. — Сломать. Сделать послушной игрушкой. — Нет, — Хасан покачал головой. — Потому что он еще не видел такого, как ты. И он хочет посмотреть, что будет дальше. Ты для него — загадка. А султан… султан не любит загадок. Он любит их разгадывать. — Тогда он умрет, пытаясь разгадать меня, — Чимин сжал кулаки под водой. — Или ты умрешь, — спокойно заметил Хасан. — Подумай об этом. Сегодня ночью ты будешь в его постели. Ты можешь снова огрызаться. Можешь попытаться укусить. Но запомни: Мин Юнги не тот, кого можно укусить безнаказанно. Он пережил трех братьев, два десятка заговоров и одну войну, которую начал, когда ему было пятнадцать. Если ты хочешь выжить — не путай гордость с глупостью. Хасан встал и вышел, оставив Чимина одного в мутной воде. Чимин смотрел на свои руки — тонкие, изящные, с длинными пальцами, на которых не было ни одного кольца. Руки, которые умели только писать стихи и играть на ко muse. Руки, которые никогда не держали оружия. Как он собирался убить султана? Зубами? В прошлый раз ему просто повезло, что солдат был пьян. Он опустил голову под воду, задерживая дыхание, пока легкие не начали гореть. Когда он вынырнул, лицо его было спокойным. Он не умрет сегодня. Он не умрет завтра. Он будет жить. Будет ждать. И когда настанет час — он нанесет удар. --- Покои султана были огромны. Чимин, облаченный в прозрачный шелк, который почти ничего не скрывал, стоял посреди комнаты и рассматривал стены. Расписанные золотом и лазуритом, они изображали сцены охоты и битв — львы, терзающие оленей, ястребы, вонзающие когти в голубей. Красиво. И жестоко. Как и все, что было связано с этим местом. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени. Чимин слышал, как за дверью переговариваются стражники, как где-то далеко поет муэдзин, призывая к ночной молитве. Он ждал уже час. Может, два. Он потерял счет времени. Дверь открылась без стука. Мин Юнги вошел в комнату, и Чимин впервые увидел его без парадного облачения. На султане была простая белая рубаха, распахнутая на груди, и широкие шаровары. Его волосы были влажными — видимо, он тоже только что мылся. Без тюрбана, без украшений, без оружия он казался… почти обычным. Почти. — Ты ждал, — сказал Юнги, закрывая за собой дверь. — Я боялся, что ты попытаешься сбежать. — Куда? — Чимин не двинулся с места. — Я не знаю этого дворца. И даже если бы знал — я не смог бы пройти мимо стражи. Я омега. И я не воин. — Но ты кусаешься, — напомнил Юнги, приближаясь. Чимин стоял неподвижно, глядя, как султан подходит к нему. Шаг. Еще шаг. Еще. Теперь они были так близко, что Чимин снова чувствовал его запах — свежий, чистый, с нотками мыла и той самой хвои, которая, казалось, въелась в его кожу. — Ты боишься, — сказал Юнги, останавливаясь. — Нет. — Твое сердце бьется как у загнанного зайца. — Это от голода. Меня не кормили три дня. Юнги усмехнулся, и эта усмешка была совсем не злой. — Я прикажу накормить тебя после. Если, конечно, ты заслужишь. — Заслужить еду? — Чимин поднял бровь. — Как собаку? — Собаки, по крайней мере, не кусают руку, которая их кормит. — Эта собака кусает, — Чимин смотрел ему прямо в глаза. — Предупреждаю. Юнги сделал еще шаг, и теперь они стояли так близко, что их тела почти касались. Чимин чувствовал жар, исходящий от альфы, и этот жар заставлял его омежью сущность просыпаться, тянуться, требовать подчинения. Он боролся с этим. Сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль перебила накатывающую волну желания. — Я слышал, — голос Юнги стал ниже, хриплее, — что омеги вашего рода пахнут медом и миндалем. Это правда? Он наклонился, и Чимин почувствовал, как его нос скользит по его шее, вдыхая запах у самой железы. По телу Чимина пробежала дрожь — отвращение и влечение смешались в такой пропорции, что он не мог понять, что из них сильнее. — Не прикасайся ко мне, — прошипел он, но голос его прозвучал слабее, чем хотелось бы. — Ты не в том положении, чтобы приказывать, — Юнги отстранился, и в его глазах плясали опасные огоньки. — Сегодня ночью я буду делать с тобой все, что захочу. Ты можешь рычать, кусаться, царапаться. Это только раззадорит меня. Но в одном я уверен: к утру ты будешь моим. — Никогда, — выдохнул Чимин. — Посмотрим. Юнги взял его за плечи — крепко, властно, не давая отступить. Его пальцы впились в кожу, оставляя синяки, и Чимин почувствовал, как его тело, предательское тело омеги, начинает реагировать на близость альфы. Запах хвои стал острее, гуще, пробираясь в самые глубины сознания, притупляя волю, разжигая огонь внизу живота. — Ты чувствуешь это? — прошептал Юнги, приближая губы к его уху. — Твое тело уже готово принять меня. Пахнет так сладко… Твоя ненависть только усиливает запах. — Отпусти, — голос Чимина дрогнул. — Нет. Юнги толкнул его — не сильно, но достаточно, чтобы Чимин потерял равновесие и упал спиной на постель, заваленную шелковыми подушками. В ту же секунду альфа навис над ним, зажимая его руки над головой, прижимая бедрами его ноги, не давая пошевелиться. — Ты хочешь меня, — сказал Юнги, глядя сверху вниз. — Я чувствую это. Твое тело говорит громче, чем твой язык. — Мое тело — это инстинкт, — Чимин дернулся, пытаясь освободиться, но хватка альфы была железной. — Я ненавижу тебя. Я хочу видеть, как ты умираешь. — Тогда убей меня, — усмехнулся Юнги. — Сейчас. У тебя есть шанс. Мои руки заняты, я безоружен. Укуси меня. Перегрызи мне горло. Чимин замер. Он смотрел в глаза султана — темные, глубокие, с искрами безумия — и понимал, что тот говорит серьезно. Он действительно давал ему шанс. И в этом было что-то такое… неправильное. Безумное. — Почему? — выдохнул Чимин. — Почему ты не убил меня в тронном зале? Почему привел сюда? Зачем тебе омега, который хочет твоей смерти? Юнги смотрел на него долго, очень долго. Потом его хватка ослабла, и он сел, убирая руки. — Потому что ты первый человек за много лет, который посмотрел на меня без страха, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только усталая правда. — Все вокруг боятся. Ждут моего слова, моего взгляда, моего гнева. А ты… ты пришел сюда и сказал, что убьешь меня. Сказал это так, будто я не султан. Будто я просто человек. — Ты человек, — Чимин сел, отодвигаясь на безопасное расстояние. — Самый обычный человек. Который убил мою семью. — Твой отец напал на мои караваны, — голос Юнги стал жестче. — Он убивал моих людей. Грабил мои города. Я предложил ему мир — трижды. Он отказался трижды. Он выбрал войну. И проиграл. — Он защищал свою землю! — выкрикнул Чимин. — Ты пришел на нашу землю, ты… — Эта земля принадлежит Османской империи, — перебил Юнги, и в его голосе зазвучала сталь. — Твой отец был мятежником. И он заплатил за мятеж. Так же, как заплатили бы вы все, если бы я был другим правителем. Но я не казнил твою мать. Я не убил твоих братьев. Они живы. В плену, но живы. Чимин замер. Эта информация была новой. Ему сказали, что все его семья мертва. Солдаты, взявшие его в плен, смеялись, рассказывая, как рубили головы его родным. — Они… живы? — его голос сорвался. — Да. И будут живы, если ты… — Юнги запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то странное. — Если ты перестанешь смотреть на меня как на врага. — Ты и есть враг, — прошептал Чимин, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Я — султан, — Юнги приблизился, медленно, осторожно, как к дикому зверю, которого пытаются приручить. — И я могу быть врагом. Или могу быть… кем-то еще. Выбор за тобой. Он протянул руку и коснулся лица Чимина — легонько, кончиками пальцев, проводя по скуле, по щеке, по губе. — Ты прекрасен, — сказал он, и в его голосе не было похоти. Было что-то большее. Восхищение. — Даже в грязи и крови. Даже с ненавистью в глазах. Ты прекраснее всех, кого я видел. — Не надо, — Чимин отвернулся, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он не хотел плакать перед этим человеком. Не хотел показывать слабость. — Не надо чего? — Юнги взял его за подбородок, поворачивая обратно. — Не надо смотреть на тебя? Не надо говорить правду? — Не надо притворяться, что я для тебя что-то значу, — выдохнул Чимин. — Я трофей. Игрушка. Сегодня я здесь, завтра меня заменят другим. Я знаю, как это работает. Не оскорбляй меня ложью. — Ты прав, — Юнги убрал руку. — Ты трофей. Подарок побежденного клана. Ты должен был стать просто еще одним телом в моей постели. Но я увидел тебя в тронном зале — с цепью на шее, с кровью на ногах, с глазами, полными огня. И я понял, что никогда не видел никого, кто хотя бы отдаленно напоминал тебя. Он замолчал, и тишина между ними стала тяжелой, почти осязаемой. — Я не буду принуждать тебя, — наконец сказал Юнги. — Если ты не хочешь — уходи. Я прикажу дать тебе покои, еду, одежду. Ты будешь жить здесь, в гареме. Как свободный человек. Чимин поднял на него глаза. В его взгляде было недоверие. — Почему? — снова спросил он. — Зачем тебе это? — Потому что, — Юнги посмотрел на него, и в его глазах было что-то, что заставило сердце Чимина пропустить удар, — потому что я хочу, чтобы ты пришел ко мне сам. Не как пленник. Не как трофей. Как равный. Чимин молчал долго. Он смотрел на человека, который разрушил его жизнь, и пытался найти в его словах ложь. Но глаза Юнги были чисты. В них не было расчета. Только странная, почти детская надежда, которая совсем не вязалась с образом жестокого султана. — Ты убил моего отца, — сказал Чимин, и в его голосе не было ненависти. Только боль. — Ты разрушил мой дом. Ты забрал все, что у меня было. И теперь ты говоришь мне, что хочешь, чтобы я пришел к тебе сам? Как равный? — Я не могу вернуть твоего отца, — Юнги не отвел взгляда. — Я не могу вернуть твой дом. Но я могу дать тебе новый. Если ты позволишь. — А если я не позволю? Что тогда? Ты убьешь меня? Убьешь мою мать? Моих братьев? — Нет, — ответ Юнги был быстрым, твердым. — Я поклялся Аллахом, что не пролью больше крови твоей семьи. Твоя мать живет в отдельном доме в Бурсе. Твои братья учатся в военной школе. Они в безопасности. И останутся в безопасности, что бы ты ни решил. Чимин смотрел на него, и где-то глубоко внутри него что-то трещало, ломалось, перестраивалось. Стена ненависти, которую он строил три недели, дала первую трещину. — Почему? — спросил он в третий раз. — Почему ты так заботишься о том, что я решу? Я никто. Я всего лишь омега из побежденного клана. — Потому что, — Юнги приблизился, и на этот раз Чимин не отстранился, — потому что я устал от лжи. От раболепия. От людей, которые смотрят на меня и видят только корону. Ты увидел меня. Ты увидел человека. И я хочу, чтобы этот человек был тем, кто тебе нужен. Или не был никем. Чимин опустил голову. Слезы, которые он сдерживал так долго, наконец потекли по его щекам. Он плакал не от слабости. Он плакал от того, что ненависть, которая держала его на плаву все эти дни, вдруг оказалась бессильна перед простой человеческой правдой. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя, — прошептал он. — Я не знаю, смогу ли я забыть то, что ты сделал. — Я не прошу прощения, — тихо сказал Юнги. — Я прошу шанса. Он протянул руку, и Чимин, сам не зная почему, вложил в нее свою. --- В ту ночь не было секса. Они лежали рядом на огромной постели — султан и его пленник — и смотрели в потолок, расписанный звездами. Между ними было расстояние в ладонь, но Чимин чувствовал тепло, исходящее от тела альфы, и это тепло согревало его изнутри, растапливая лед, который сковал его сердце. — Расскажи мне о своем доме, — попросил Юнги. — Зачем тебе? — голос Чимина был тихим, сонным. — Хочу понять, что я разрушил. Чтобы знать, что мне нужно построить заново. Чимин помолчал. Потом начал рассказывать. О горах, покрытых соснами, о реке, которая текла у подножия их крепости, о том, как по утрам туман спускался с вершин и окутывал долину молочным покрывалом. О матери, которая пела ему колыбельные, об отце, который учил его стрелять из лука, хотя омегам это было запрещено. О братьях, с которыми они купались в горной реке и воровали яблоки из соседского сада. Юнги слушал молча. Когда Чимин замолчал, он сказал: — Я построю тебе сад. С соснами и яблонями. И фонтаном, который будет журчать, как твоя река. — Это не вернет мне дом, — прошептал Чимин. — Знаю. Но это будет началом. Чимин повернулся на бок, глядя на профиль султана, освещенный луной, проникающей сквозь резные ставни. — Ты странный, — сказал он. — Султан, который строит сады для своих пленников. — Я строю сад для того, кто, возможно, однажды перестанет быть пленником, — ответил Юнги, поворачиваясь к нему. Их лица были так близко. Чимин смотрел в темные глаза, в которых больше не было власти и жестокости — только тихий, почти робкий вопрос. Он протянул руку и коснулся щеки Юнги — впервые не с ненавистью, не со страхом, а с чем-то, чему он сам пока не мог дать имя. — Я не обещаю, что смогу полюбить тебя, — сказал он. — Я не прошу любви. Пока. — Но я обещаю, что попробую перестать ненавидеть. Юнги накрыл его руку своей, прижимая к своей щеке. — Этого достаточно. Они заснули так — лицом к лицу, держась за руки. И во сне Чимин впервые за много дней не видел кошмаров. Ему снились горы. Сосны. Река, журчащая у подножия крепости. И чьи-то теплые руки, которые держали его, не давая упасть. --- Утром Чимин проснулся от запаха хлеба и меда. На столике у постели стоял поднос с едой — свежие лепешки, мед, инжир, оливки, горячий шербет. Юнги уже не было рядом, но на его подушке осталась вмятина, и запах хвои все еще витал в воздухе. Чимин сел, чувствуя, как голод скручивает желудок. Он не ел нормально уже много дней. Но прежде чем прикоснуться к еде, он заметил записку, лежащую рядом с подносом. Тонкий лист бумаги, исписанный изящным почерком. «Не ешь слишком быстро — разболится живот. Я приказал, чтобы твою мать перевезли из Бурсы в Стамбул. Ты сможешь увидеть ее, когда захочешь. Твои братья продолжат обучение, но я даю слово, что они не будут призваны в армию против их воли. Твой сад начинают строить сегодня. Если захочешь — приди посмотреть. Если нет — я пойму. Юнги». Чимин держал записку в руках и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не от боли. От чего-то другого, чему он пока не мог найти названия. Он отложил записку, взял лепешку, обмакнул в мед и откусил маленький кусочек. Мед был сладким, теплым, тающим на языке. И в этой сладости было что-то такое… невыносимо правильное. Как будто мир, который рухнул три недели назад, начинал потихоньку собираться заново. По-другому. Не так, как раньше. Но все же собираться. Чимин смотрел в окно, где за стенами дворца вставало солнце, и думал о человеке, который написал эту записку. О султане, который не стал его насиловать. О враге, который вернул ему семью. О незнакомце, который строил для него сад. — Что ты со мной делаешь? — прошептал Чимин, обращаясь к пустоте. — Зачем ты заставляешь меня чувствовать то, что я не должен чувствовать? Ответа не было. Только солнце поднималось все выше, заливая комнату золотым светом, и где-то внизу, в дворцовом саду, уже стучали лопаты — рабочие начинали копать землю для нового сада. Сада, который султан строил для своего пленника. Чимин доел лепешку, выпил шербет и встал. Он подошел к окну и увидел внизу, среди строителей, высокую фигуру в черном кафтане. Юнги стоял, опершись на меч, и смотрел, как рабочие размечают границы. Он выглядел усталым — видимо, не спал всю ночь. Но на его лице была улыбка. Тихая, почти незаметная, но улыбка. Чимин стоял у окна, смотрел на своего врага, который строил для него сад, и чувствовал, как ненависть, которая была его единственным оружием, медленно, капля за каплей, утекает куда-то, оставляя место чему-то новому. Он не знал, что это было. Но он знал, что хочет узнать. Он отвернулся от окна, надел халат, который кто-то заботливо оставил на стуле, и направился к выходу. Стражники у дверей удивленно переглянулись, когда он вышел, но не остановили. Чимин шел по коридорам дворца, которые еще вчера казались ему лабиринтом смерти, и искал выход в сад. Он хотел посмотреть. Просто посмотреть. На этого человека. На его улыбку. На сад, который тот строил. Когда он вышел в сад, Юнги обернулся, словно почувствовал его приближение. Их взгляды встретились, и Чимин увидел в глазах султана удивление. А потом — надежду. Такую яркую, такую незащищенную, что у Чимина перехватило дыхание. — Ты пришел, — сказал Юнги, и его голос чуть дрогнул. — Я хочу посмотреть, — ответил Чимин, подходя ближе. — На свой сад. — Наш сад, — поправил Юнги. — Если ты позволишь. Чимин остановился рядом, глядя, как рабочие копают землю, как раскладывают камни для фонтана, как сажают молодые саженцы. — Здесь будут яблони? — спросил он. — И сосны, — кивнул Юнги. — Я послал людей в твои горы. Они привезут саженцы. Настоящие. Такие же, как у твоего дома. — Ты действительно хочешь, чтобы я чувствовал себя здесь как дома? — Чимин посмотрел на него. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь в безопасности, — Юнги смотрел прямо перед собой, на строителей. — Чтобы у тебя было место, где ты можешь быть собой. Не наложником. Не пленником. Просто Чимином. — А ты? — Чимин наклонил голову. — Кем будешь ты в этом саду? Юнги повернулся к нему, и в его глазах было что-то, что заставило сердце Чимина биться быстрее. — Тем, кто будет приходить к тебе, если ты его позовешь. И уходить, если попросишь. Чимин смотрел на него долго. На этого человека, который вчера еще был его врагом. Который разрушил его жизнь, а теперь пытался построить новую. Который мог взять его силой, но не взял. Который мог убить, но подарил свободу. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя, — сказал он, как и вчера. — Но я хочу попробовать. Юнги улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его не султаном, а просто мужчиной, который, возможно, тоже искал что-то, что потерял много лет назад. — Этого достаточно, — сказал он. Солнце поднялось высоко, освещая новый сад, который только начинал расти. Два мужчины стояли рядом — враги, ставшие кем-то большим, — и смотрели в будущее, которое еще предстояло построить. Камень за камнем. Дерево за деревом. День за днем. История их любви только начиналась. --- Конец первой главы.