Пленник моего сердца

Три недели. Три недели прошло с той ночи, когда Чимин впервые остался в покоях султана. Три недели, за которые его мир перевернулся еще раз — на этот раз не в пропасть, а в сторону, которую он никак не мог назвать. Его покои находились в восточном крыле гарема — светлые, просторные, с окнами, выходящими в новый сад. Тот самый сад, который Юнги начал строить на следующее утро. Сейчас там уже росли молодые сосны, привезенные из его родных гор, и яблони, которые обещали зацвести следующей весной. Фонтан еще не достроили, но Чимин уже слышал, как журчит вода в временном ручье, пущенном строителями для пробы. Он часто сидел у окна, глядя на сад, и пытался разобраться в том, что чувствует. Его мать была в Стамбуле. Он видел ее три дня назад — живую, здоровую, в приличном доме с садом и слугами. Она плакала, обнимая его, и шептала: «Он не чудовище, сын. Он спас нас. Если бы не его приказ, нас всех убили бы в первую же ночь». Его братья учились в военной академии. Старший уже показывал успехи в фехтовании, младший писал домой восторженные письма о новой жизни. Они не знали, что обязаны этой жизнью человеку, которого Чимин поклялся убить. И этот человек приходил к нему каждую ночь. Не для того, чего Чимин ожидал. Не для близости. Юнги приходил, садился на край его постели, и они разговаривали. Часами. Обо всем и ни о чем. — Ты знаешь, что я впервые сплю спокойно? — сказал Юнги как-то ночью, сидя на подоконнике и глядя на луну. — Раньше мне снились кошмары. Каждую ночь. Братья, которых я убил. Отец, который смотрел на меня с укором. Люди, которых я казнил. А теперь… теперь я засыпаю и чувствую твой запах. И мне снятся горы. Твои горы. Чимин молчал. Он лежал на постели, отвернувшись к стене, и слушал. В его груди что-то сжималось каждый раз, когда Юнги говорил такие вещи. Он не хотел этого слышать. Не хотел знать, что султан, разрушивший его жизнь, — тоже человек. Что он тоже страдает. Что он тоже ищет покоя. — Почему ты приходишь ко мне? — спросил Чимин однажды. — В гареме есть другие. Моложе. Красивее. Послушнее. — Я не хочу послушных, — ответил Юнги, глядя на него. — Я хочу тебя. — Ты не можешь меня иметь. — Я знаю. Но я могу ждать. И он ждал. Ночь за ночью. Он приходил, они разговаривали, иногда молчали, иногда спорили. Чимин кричал на него, вспоминая отца, разрушенную крепость, сожженные поля. Юнги слушал. Не оправдывался, не защищался. Просто слушал. А потом говорил: — Я не могу изменить прошлое. Но я могу построить будущее. Если ты позволишь. И Чимин молчал. Потому что не знал, что ответить. --- На двадцать первый день что-то изменилось. Чимин гулял в саду, когда налетел ветер с Босфора, холодный, соленый, несущий запах далекой грозы. Он поежился в тонком халате, собираясь вернуться в покои, и в этот момент почувствовал, как на плечи ложится тяжелая ткань. Юнги накинул на него свой плащ. — Простудишься, — сказал он, и в его голосе не было привычной властности. Только забота. Чимин замер. Плащ был теплым, пахнущим хвоей и сандалом — запахом, который он уже научился узнавать в темноте, задолго до того, как дверь открывалась. Он вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, не глядя на Юнги. — Зачем ты носишься со мной, как с хрустальной вазой? Я не сломаюсь. Я уже сломан. — Ты не сломан, — Юнги встал рядом, глядя на сад. — Ты гнешься, но не ломаешься. Как эти сосны. Их привезли из твоих гор, они должны были погибнуть в чужой земле. Но они растут. Смотри. Он указал на молодые сосны — они действительно росли, тянулись к солнцу, пускали новые ветви. — Они живут, — тихо сказал Чимин. — И ты живешь, — Юнги повернулся к нему. — Не просто существуешь. Живешь. Я вижу это. Чимин наконец посмотрел на него. И впервые за три недели он увидел не султана, не врага, не палача своей семьи. Он увидел мужчину. Уставшего, одинокого, с темными кругами под глазами и печалью, которая пряталась где-то глубоко, но все равно просачивалась наружу. — Ты тоже не спишь, — сказал Чимин. — Ты приходишь ко мне, мы говорим, а потом ты уходишь и не спишь до утра. Я знаю. Я видел свет в твоих окнах. Юнги усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Я не умею спать один. Слишком много лет я спал с кинжалом под подушкой, прислушиваясь к каждому шороху. А когда я рядом с тобой… я чувствую себя в безопасности. Глупо, да? Султан, который боится темноты. Чимин смотрел на него, и в его груди что-то ломалось. Та самая стена, которую он строил день за днем, месяц за месяцем, рушилась под напором простой человеческой правды. Этот человек не был чудовищем. Он был таким же одиноким, как и он сам. — Останься сегодня, — услышал Чимин собственный голос, прежде чем понял, что сказал. Юнги замер. Его глаза расширились, и в них появилось что-то, чего Чимин никогда раньше не видел — надежда, смешанная со страхом. — Ты уверен? — Я не знаю, — честно ответил Чимин. — Но я хочу попробовать. Не… не то, что ты думаешь. Просто… останься. Поспи рядом. Как в ту первую ночь. — Как скажешь, — тихо ответил Юнги. --- Они лежали в темноте, и Чимин чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Юнги был рядом — на расстоянии вытянутой руки, но не ближе. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его дыхание было ровным, но слишком контролируемым, чтобы быть спокойным. — Ты нервничаешь, — сказал Чимин. — Да. — Султан нервничает из-за того, что лежит рядом с омегой? — Султан нервничает из-за того, что лежит рядом с мужчиной, который ему небезразличен, — поправил Юнги. — Это разные вещи. Чимин замолчал. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как мед. — Я не знаю, что я чувствую, — признался он наконец. — Я должен ненавидеть тебя. Ты убил моего отца. Ты разрушил мой дом. — Твой отец не был хорошим человеком, — тихо сказал Юнги. — Я не говорю это, чтобы оправдать себя. Я говорю это, чтобы ты знал правду. Он торговал людьми. Женщинами. Детьми. Он продавал омег в рабство, чтобы покупать оружие для своей войны. Твоя мать… она пыталась остановить его. Поэтому он держал ее взаперти. Твои братья… они ненавидели его. Но боялись восстать. — Это ложь, — прошептал Чимин, но в его голосе не было уверенности. — Спроси у матери, — Юнги повернулся к нему. — Я не прошу тебя верить мне на слово. Но узнай правду. А потом решай, кого тебе ненавидеть. Чимин молчал долго. Так долго, что Юнги, наверное, решил, что он уснул. — Я спрошу у нее, — сказал он наконец. — Но даже если это правда… ты все равно пришел с мечом. Ты все равно убивал. — Я был на войне, Чимин. На войне убивают. Но я даю тебе слово: ни один мирный житель не пострадал в той кампании. Ни один. Я лично следил за этим. — Почему? — снова спросил Чимин вопрос, который задавал уже сотню раз. — Потому что я не хотел быть тем чудовищем, в которого меня превращают, — ответил Юнги. — Потому что я хотел, чтобы, когда война закончится, можно было построить мир. Не на руинах. На прощении. Чимин не ответил. Но он протянул руку в темноте и нашел ладонь Юнги. Их пальцы переплелись, и он почувствовал, как напряжение уходит из тела султана. — Спи, — сказал Чимин. — Завтра будет новый день. — Ты останешься? — в голосе Юнги прозвучало что-то детское, почти уязвимое. — Я никуда не уйду, — ответил Чимин. — Обещаю. И в эту ночь Мин Юнги спал без кошмаров впервые за много лет. --- На следующее утро Чимин проснулся от того, что чувствовал тепло. Юнги придвинулся во сне, его рука лежала на талии Чимина, лицо уткнулось в его плечо. Он выглядел молодым, почти мальчишеским — без корон, без масок, без тяжести власти. Чимин смотрел на него и чувствовал, как что-то меняется внутри. Не резко, не болезненно. Медленно, как тает лед на весеннем солнце. Он осторожно выскользнул из объятий, чтобы не разбудить султана, и подошел к окну. Сад внизу был залит утренним светом, сосны тянулись к солнцу, и где-то в ветвях пела птица. — Ты плачешь? — раздался сзади сонный голос. Чимин провел рукой по лицу и удивился, обнаружив, что щеки мокрые. — Нет, — сказал он. — Просто… солнце слишком яркое. Юнги сел на постели, сонный, растрепанный, в сбившейся рубахе. Он смотрел на Чимина, стоящего в луче света, и в его глазах было что-то такое, от чего у Чимина перехватило дыхание. — Ты прекрасен, — сказал Юнги. — Я говорил это раньше. Скажу снова. Ты самый прекрасный мужчина, которого я видел. — Ты говоришь это всем своим наложникам? — Чимин попытался улыбнуться, но губы дрожали. — Я никогда не говорил этого никому, — Юнги встал, подошел к нему. — Только тебе. Они стояли у окна, и солнечный свет падал на них обоих, стирая границы, делая их просто двумя мужчинами, которые смотрели друг на друга и не знали, что сказать. — Я спрошу у матери, — сказал Чимин. — То, о чем ты говорил прошлой ночью. — Спроси, — Юнги кивнул. — И если ты решишь, что я по-прежнему твой враг… я приму это. — А если я решу, что ты не враг? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда, может быть, однажды ты назовешь меня по имени. Не «султан». Не «мой господин». Просто… Юнги. Чимин смотрел на него, и это имя вертелось на языке, готовое сорваться. Но он сдержался. Не сейчас. Еще не время. — Я скажу, когда буду готов, — пообещал он. — Я подожду, — ответил Юнги. --- В тот же день Чимин навестил мать. Она жила в большом доме недалеко от дворца, с садом, фонтаном и прислугой. Когда Чимин вошел, она сидела в кресле у окна и вышивала — так же, как делала это в их родовом замке, когда Чимин был маленьким. — Мама, — сказал он, садясь рядом. — Я должен спросить тебя кое о чем. Она отложила вышивку, посмотрела на него с любовью и грустью. — О твоем отце? — Ты знала? — Я ждала этого вопроса с того дня, как ты пришел в первый раз, — она взяла его руки в свои. — Сын мой, я любила твоего отца. Когда-то. Но он… изменился. Власть изменила его. Он стал жестоким. Он начал торговать людьми. Я пыталась остановить его. Он запер меня в башне. На три года. Чимин смотрел на нее, и мир вокруг него рушился в очередной раз. Все, во что он верил, все, что он считал правдой, оказывалось ложью. — Твои братья знали, — продолжала мать. — Они пытались бежать. Он поймал их. Избил. Старший до сих пор хромает. Младший боится темноты. Ты был слишком мал, чтобы понимать. Мы скрывали это от тебя. Хотели, чтобы ты помнил отца хорошим. — А султан? — голос Чимина был хриплым. — Он знал? — Он пришел, чтобы остановить его, — мать сжала его руки. — Твой отец нападал на мирные караваны. Убивал женщин и детей. Султан посылал послов, предлагал мир, выкуп, земли. Твой отец отрубал им головы и отправлял обратно. И только когда погибла целая деревня — сто двадцать человек, включая младенцев — султан двинул войска. — Он не говорил мне этого, — прошептал Чимин. — Он не хотел, чтобы ты знал, какой была правда. Он хотел, чтобы ты сам спросил. Чтобы ты сам решил, кому верить. Чимин сидел, глядя в пол, и чувствовал, как ненависть, которая была его опорой все эти месяцы, уходит, оставляя после себя пустоту. — Что мне теперь делать? — спросил он. — Я не знаю, кто я. Не знаю, что чувствовать. — Ты свободен, — мать обняла его. — Впервые в своей жизни ты свободен. Ты можешь выбирать. Ненавидеть или прощать. Бороться или строить. Но помни, сын: ненависть — это клетка. А любовь — это небо. Выбери небо. --- В ту ночь Чимин ждал Юнги не в своих покоях. Он ждал его в саду, у фонтана, который наконец достроили. Луна была полной, отражаясь в воде, и сосны пахли так же, как в детстве. Чимин стоял, глядя на свое отражение в воде, и сжимал в руке маленький камень — гладкий, речной, который он нашел у ручья. Юнги пришел, как всегда, бесшумно. Он остановился в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. — Ты видел мать? — спросил он. — Да. — И что ты решил? Чимин повернулся к нему. В лунном свете Юнги выглядел призрачным — бледное лицо, темные глаза, в которых застыл вопрос. — Ты мог сказать мне правду, — сказал Чимин. — В первый же день. Ты мог рассказать, каким был мой отец. И я бы… я бы, наверное, не поверил. Но ты не сказал. Ты дал мне время. Ты дал мне право самому узнать правду. Почему? — Потому что если бы я сказал, ты бы никогда мне не поверил, — ответил Юнги. — Ты бы решил, что я клевещу на мертвого, чтобы оправдать себя. Ты должен был узнать сам. От того, кому веришь. — Я верил отцу. — И ты узнал, что он был не тем, кем казался. Я не хотел быть следующим, кто тебя обманет. Чимин подошел к нему. Близко. Так близко, как никогда раньше. Он смотрел в глаза мужчине, который разрушил его мир, а потом построил новый. Который мог взять его силой, но ждал. Который строил для него сад и спал рядом, боясь прикоснуться. — Я не знаю, смогу ли я полюбить тебя, — сказал Чимин, как и в ту первую ночь. — Но я знаю, что перестал ненавидеть. И я знаю, что хочу… хочу попробовать. — Попробовать что? — голос Юнги сел. Чимин протянул руку и коснулся его лица. Провел пальцами по скуле, по губам, чувствуя, как под ними вздрагивает кожа. — Попробовать, каково это — быть с тобой. Не как враг. Не как пленник. Как… — Как кто? — прошептал Юнги. — Как твой, — Чимин посмотрел ему в глаза. — Если ты все еще хочешь этого. Юнги смотрел на него, и в его глазах было столько чувств, что Чимин не мог разобрать их все — надежда, страх, желание, нежность. — Я хотел этого с того момента, как увидел тебя в тронном зале, — сказал Юнги. — С цепью на шее и ненавистью в глазах. Я хотел этого, когда ты кричал на меня. Когда ты плакал. Когда молчал. Я всегда хочу тебя. Только тебя. — Тогда покажи мне, — Чимин взял его за руку и прижал к своей груди, туда, где сердце билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться наружу. — Покажи мне, что значит быть с тобой. --- Юнги не повел его в покои. Он опустился на колени прямо в саду, у фонтана, и посмотрел на Чимина снизу вверх. — Я хочу запомнить этот момент, — сказал он. — Ты стоишь в лунном свете, и ты… ты мой. Наконец-то мой. Чимин опустился перед ним на колени, так что они оказались лицом к лицу. — Я не знаю, как это делать, — признался он. — Я никогда… у меня никого не было. — Я знаю, — Юнги коснулся его щеки. — Я буду осторожен. Если захочешь остановиться — скажи. Я остановлюсь. — Я не захочу останавливаться, — Чимин посмотрел ему в глаза. — Я ждал. Не знал, что ждал, но ждал. Тебя. Юнги поцеловал его. Это был не тот грубый, требовательный поцелуй в тронном зале. Это было нечто иное — медленное, глубокое, исследующее. Юнги целовал его так, будто у них была вечность, будто не было войны, смерти, ненависти. Только они двое в лунном саду. Чимин отвечал неуверенно, но с каждым мгновением все смелее. Он чувствовал, как руки Юнги скользят по его спине, как пальцы путаются в волосах, как губы спускаются к шее, к ключицам, заставляя его выгибаться и ловить ртом воздух. — Я хочу тебя, — прошептал Юнги ему в шею. — Я хочу тебя так, что у меня темнеет в глазах. Но если ты не готов… — Я готов, — Чимин взял его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — Я хочу этого. Хочу тебя. Всю жизнь я ненавидел. Я хочу наконец почувствовать что-то другое. Юнги поднялся, подхватил Чимина на руки и понес в беседку, скрытую ветвями сосен. Там были разбросаны подушки — место, которое он приказал обустроить для Чимина, чтобы тот мог отдыхать в саду. Он опустил Чимина на подушки, нависая сверху, и смотрел на него долгим, жадным взглядом. — Ты уверен? — спросил он в последний раз. — Уверен, — Чимин потянулся к завязкам его рубахи. — Но если ты будешь спрашивать еще раз, я передумаю. Юнги усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. Только нежность. — Не передумаешь, — сказал он, помогая Чимину раздеть себя. — Я не дам. Он стянул с Чимина халат, и тот остался в одной тонкой рубахе, почти прозрачной в лунном свете. Юнги замер, глядя на него, и в его глазах не было похоти — только благоговение. — Ты как сон, — прошептал он. — Как самый красивый сон, который мне когда-либо снился. — Не сон, — Чимин потянул его вниз, заставляя нависнуть над собой. — Реальность. Я здесь. Я с тобой. Юнги поцеловал его снова, и в этом поцелуе уже не было сдержанности. Он целовал жадно, глубоко, врываясь языком в рот, заставляя Чимина стонать и выгибаться навстречу. Его руки скользили по телу Чимина, оглаживая каждый изгиб, каждый дюйм кожи, заставляя того забыть, как дышать. — Я хочу слышать тебя, — прошептал Юнги, отрываясь от его губ. — Я хочу слышать, как ты стонешь для меня. Он спустился губами по шее, к груди, захватывая сосок, и Чимин вскрикнул, вцепившись пальцами в его волосы. — Юнги… — Еще, — прорычал альфа, и этот рык прошел сквозь Чимина, заставляя его тело расслабиться и сжаться одновременно. — Юнги, — повторил Чимин, и это имя прозвучало как молитва. Юнги спустился ниже, целуя живот, бедра, внутреннюю сторону бедер, туда, где кожа была самой тонкой, самой чувствительной. Чимин извивался под ним, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как дышать. — Ты так реагируешь на меня, — прошептал Юнги, поднимая глаза. — Твое тело говорит громче, чем ты когда-либо говорил. — Потому что… — Чимин закусил губу, когда Юнги провел языком по влажной ткани его шаровар. — Потому что я никогда… никто… — Никто не прикасался к тебе, — закончил Юнги. — Я знаю. И я буду первым. И последним. Он стянул с Чимина последнюю одежду, и тот остался обнаженным, залитым лунным светом. Юнги смотрел на него долго, очень долго, и Чимин чувствовал, как под этим взглядом его кожа горит. — Ты прекрасен, — сказал Юнги. — Я говорил это раньше. Скажу снова. Ты самый прекрасный мужчина на земле. — Докажи, — выдохнул Чимин. — Не словами. Юнги наклонился, доставая откуда-то из складок подушек флакон с маслом. Чимин не спросил, откуда он взялся — в этом саду было приготовлено все, словно Юнги ждал этого момента так же сильно, как и он сам. — Я подготовлю тебя, — сказал Юнги, смазывая пальцы. — Это может быть больно. Скажи мне, если… — Я скажу, — Чимин смотрел на него, не отводя глаз. — Делай. Первый палец вошел медленно, осторожно, и Чимин замер, привыкая к ощущению. Это было странно — чужеродно, но не больно. Юнги двигал пальцем внутри него, массируя, растягивая, шепча что-то успокаивающее. — Расслабься, — говорил он. — Доверься мне. Я не сделаю тебе больно. Второй палец вошел следом, и Чимин зашипел, вцепившись в подушки. — Терпи, — прошептал Юнги. — Еще немного. Он двигал пальцами, находя нужные точки, и когда наткнулся на то самое место, Чимин выгнулся дугой, застонав громко, непристойно. — Вот здесь, — голос Юнги стал низким, хриплым. — Здесь тебе нравится. — Еще, — взмолился Чимин. — Пожалуйста, еще. Юнги добавил третий палец, растягивая его, готовя к тому, что должно было произойти. Чимин чувствовал, как внутри него разгорается огонь, как тело становится влажным, податливым, как каждый нерв кричит о том, чтобы его наконец заполнили. — Достаточно, — выдохнул он. — Я готов. Пожалуйста, Юнги, я готов. Юнги убрал пальцы, и Чимин почувствовал пустоту, которая была почти невыносима. Он смотрел, как альфа смазывает свой член — большой, пугающий и желанный одновременно — и чувствовал, как внутри все сжимается в предвкушении. — Смотри на меня, — приказал Юнги, устраиваясь между его бедер. — Смотри на меня, когда я войду в тебя. Я хочу видеть твои глаза. Чимин смотрел. Он смотрел, как Юнги медленно входит в него, дюйм за дюймом, и чувствовал, как наполняется, как тело принимает его, как боль и удовольствие сливаются в одно. — Мой, — прошептал Юнги, когда вошел до конца. — Ты мой. — Твой, — выдохнул Чимин, и в этом слове не было ни капли принуждения. Юнги начал двигаться. Медленно сначала, глубокими, размеренными толчками, которые заставляли Чимина хватать ртом воздух. Потом быстрее, жестче, сбиваясь с ритма, когда Чимин обхватывал его ногами, притягивая ближе, глубже, сильнее. — Ты чувствуешь? — прорычал Юнги, вколачиваясь в него. — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — Да, — Чимин царапал его спину, оставляя красные полосы. — Да, я чувствую. Не останавливайся. Юнги не останавливался. Он брал его грубо, жадно, как и обещал в ту первую ночь, но в этой грубости была нежность. Он целовал Чимина сквозь толчки, шептал его имя, гладил его лицо, сжимал его руки. — Я люблю тебя, — вырвалось у Юнги. — Я знаю, что рано говорить это. Я знаю, что ты можешь не верить. Но я люблю тебя. Я люблю тебя с того момента, как увидел тебя с цепью на шее. Чимин не мог ответить. Он мог только стонать, чувствуя, как внутри него нарастает волна, как тело сжимается вокруг члена Юнги, как все его существо концентрируется в одной точке, где боль и наслаждение сливаются в нечто, не имеющее названия. — Кончай, — приказал Юнги. — Кончай для меня, Чимин. И Чимин кончил с криком, выгибаясь, сжимаясь вокруг Юнги с такой силой, что тот не выдержал. Он вошел в последний раз, до основания, и кончил, изливаясь глубоко внутрь, наполняя его, отмечая как свою собственность. Они лежали, тяжело дыша, сплетенные в объятиях. Юнги не выходил из него, прижимая к себе, целуя в макушку, в висок, в щеку. — Ты в порядке? — спросил он. — Я… — Чимин не мог подобрать слов. — Я никогда… — Знаю, — Юнги поцеловал его в губы. — Я знаю. Они лежали в беседке, укрытые одной накидкой, и смотрели на луну, отражающуюся в фонтане. Вода журчала, сосны пахли детством, и Чимин чувствовал, как внутри него, на месте ненависти, что-то растет. Что-то новое. Что-то, чему он пока боялся дать имя. — Юнги, — сказал он. — Да? — Я не знаю, люблю ли я тебя. Но я знаю, что хочу попробовать. Хочу узнать, что это такое. — Я научу тебя, — прошептал Юнги. — Я буду учить тебя каждый день. Каждую ночь. Всю жизнь, если понадобится. — Всю жизнь? — Чимин повернулся к нему. — Это большой срок. — Для тебя — нет, — Юнги посмотрел ему в глаза. — Для тебя у меня есть вечность. Чимин улыбнулся. Впервые за многие месяцы — искренне, светло, без горечи. — Вечность — это хорошее начало, — сказал он и поцеловал Юнги сам. --- На рассвете они вернулись в покои. Рука об руку, не скрываясь. Евнухи и стражники видели их, но никто не посмел сказать ни слова. Кто-то опускал глаза, кто-то улыбался в усы, но все поняли: в эту ночь что-то изменилось. Не только между султаном и его пленником. Во всем дворце. Когда они вошли в спальню, Чимин остановился у порога. — Я хочу остаться здесь, — сказал он. — С тобой. Не в своих покоях. Здесь. — Здесь твой дом, — ответил Юнги. — Всегда был. Они легли в постель, и Чимин прижался спиной к груди Юнги, чувствуя, как руки альфы обнимают его, защищая от всего мира. — Юнги, — прошептал он, засыпая. — Да? — Я, кажется, начинаю понимать, что такое любовь. Юнги прижал его крепче. — Расскажешь мне, когда поймешь до конца. — Обязательно, — пообещал Чимин. И они заснули — султан и его бывший пленник, враги, ставшие любовниками, два сердца, которые наконец-то нашли друг друга. А в саду, под лучами восходящего солнца, цвели молодые сосны, привезенные из далеких гор. Им предстояло расти здесь много лет, становясь все выше и сильнее. Как и любовь, которая только начинала свой путь в двух сердцах, закаленных войной и болью, но открытых для нового. --- Конец.