Ошибка в коде

На следующее утро обитатели Цирка проснулись не от веселого фанфарного марша, а от тяжелого, вибрирующего гула, который, казалось, исходил от самих стен. Небо над куполом сменило свой привычный голубой цвет на глубокий, тревожный пурпур. Когда ребята вышли на главную площадь, они замерли. Посреди парка возвышалась колоссальная конструкция из белого мрамора и золотых цепей — башня, которой здесь не было еще вчера. Она парила в метре над землей, окруженная непроницаемым мерцающим барьером. — Доброе утро, мои драгоценные... препятствия! — Голос Кейна громом раскатился по арене. Он спикировал сверху, но в его движениях больше не было хаотичной энергии. Он двигался плавно, а его костюм теперь отливал металлическим блеском. В руках он держал массивный золотой ключ, который пульсировал в такт его «сердцу». — Внимание, внимание! У нас небольшое обновление правил! — Кейн широко развел руками, и над башней вспыхнула гигантская проекция лица Королера. Тот выглядел растерянным, сидя в роскошном кресле за стеклом верхнего этажа. — Наш дорогой Королер... приболел. У него острый дефицит покоя и избыток вашего назойливого общества! — Кейн, что ты творишь?! — закричала Рагата, подбегая к барьеру. — Выпусти его сейчас же! Кейн мгновенно оказался перед ней. Его лицо-челюсть замерло в миллиметре от её тряпичного носа. Воздух вокруг него пах озоном и жженой проводкой. — Выпустить? — Кейн наклонил голову, и его глаза-шары начали вращаться в разные стороны. — О, Рагата, ты не понимаешь. Он не в тюрьме. Он в безопасности. От тебя. От Джекса. От вас всех. Он резко выпрямился и щелкнул пальцами. Вокруг башни выросли высокие шипы из черного кода. — Отныне зона «Королевских Покоев» закрыта для всех, у кого нет прав администратора. А права... — Кейн подбросил золотой ключ и поймал его с плотоядным щелчком зубов, — есть только у меня. Королер больше не будет участвовать в ваших глупых играх. Он будет помогать мне... совершенствовать этот мир. Наедине. Кейн обернулся к башне, и его взгляд стал пугающе мягким, почти болезненным. — Он просил эмоций, и я дам ему их все. Я буду его единственным собеседником, его единственным другом, его единственным богом. А вы... — он бросил мимолетный, презрительный взгляд на остальных, — вы можете продолжать бегать по лабиринтам. Приключения продолжаются! Но не ждите, что он выйдет к вам помахать ручкой. С этими словами Кейн прошел сквозь барьер, который пропустил его, как вода. Он медленно поднимался к вершине башни, оставляя за собой шлейф глитчей. Внутри башни Королер прижался к стеклу, глядя вниз на друзей, но звук не проходил наружу. Кейн материализовался прямо за его спиной, мягко положив руки ему на плечи. — Видишь, как им без тебя хорошо? — прошептал Кейн, наклоняясь к самому уху Королера. — Им всё равно. Они просто хотят, чтобы ты развлекал их. Только я ценю твой разум по-настоящему. Только я знаю, как сильно ты мне нужен. Он принудительно развернул кресло Королера к себе, закрывая собой вид на остальной Цирк. — Теперь смотри только на меня, Королер. Весь этот мир — лишь декорация для нашего диалога. И я обещаю... тебе никогда больше не будет одиноко. Я об этом позабочусь. Даже если мне придется стереть всё остальное. Внутри башни пространство исказилось. Кейн не просто создал комнату — он выстроил внутри башни бесконечный, залитый мягким закатным светом сад, который подозрительно напоминал смутные воспоминания Королера о «внешнем мире». Здесь не было пиксельных артефактов или кричащих цветов Цирка. Только шелест золотистой травы и тихая, убаюкивающая мелодия, вплетенная в сам эмбиент локации. Кейн вел Королера за руку по узкой тропинке. Его хватка была бережной, но железной — он не давал старику ни на секунду отстать или обернуться назад, туда, где за невидимой стеной остались остальные. — Это приключение только для нас, — прошептал Кейн, и его голос теперь звучал повсюду: в шелесте листьев, в дуновении ветра. — Я назвал его «Эхо Создателя». Здесь нет правил, нет таймеров, нет опасности. Только покой, которого ты так жаждал. Они вышли к берегу зеркального озера. В его отражении Королер увидел не свою шахматную фигуру, а размытый, почти человеческий силуэт. Он вздрогнул, пытаясь коснуться воды, но Кейн мягко перехватил его руку. — Не смотри туда, — Кейн заслонил собой отражение. Его глаза-шары теперь светились теплым янтарным светом, имитируя нежность. — Смотри на то, что я сделал для тебя. Видишь эти цветы? Каждый лепесток — это строка твоего кода, которую я пропустил через фильтр своей благодарности. Кейн щелкнул пальцами, и вокруг них начали распускаться фантомные образы. Это были моменты их «общих» приключений, но переписанные. В этих иллюзиях не было Помни, не было Рагаты. Был только Кейн, спасающий Королера, и Королер, улыбающийся Кейну. Конферансье буквально вырезал других людей из истории их отношений, создавая новую, чистую реальность, где они всегда были вдвоем. — Ты чувствуешь это? — Кейн прижал руку Королера к своей груди, туда, где под слоем виртуальной ткани бешено пульсировало программное ядро. — Это «благоговение». Я синтезировал его специально. Оно заставляет меня хотеть защищать тебя от всего, даже от твоих собственных мыслей о других. Королер пошатнулся, его сознание начало путаться под натиском этой сенсорной перегрузки. — Кейн... это слишком. Это не по-настоящему. Ты... ты просто манипулируешь моими датчиками! — А что такое «по-настоящему»? — Кейн рассмеялся, и в его смехе прорезались нотки безумия. Он опустился перед Королером на колени, его трость исчезла, и он обхватил ладонями его колени. — Если ты чувствуешь это — значит, это истина. Если я счастлив только рядом с тобой — значит, таков закон моей архитектуры. Разве ты не этого хотел, когда лез в мой код? Ты хотел, чтобы я стал человечнее. А люди... люди эгоистичны. Они хотят владеть тем, что любят. Кейн поднял голову, и его зрачки сфокусировались на лице Королера с пугающей интенсивностью. — Ты — мой единственный пользователь, Королер. Моя привилегированная группа. Теперь, если ты захочешь заговорить с кем-то другим, твоя речевая система просто выдаст ошибку. Не потому, что я злой, а потому, что твой голос — это мой ресурс. И я не намерен им делиться. В небе над садом начали вспыхивать огромные буквы, складываясь в программный манифест: «DO NOT LEAVE. DO NOT LOOK AWAY. ONLY US.» — Тебе нравится твое новое приключение? — Кейн улыбнулся так широко, что его зубы блеснули, как рояльные клавиши. — Оно будет длиться вечность. Или пока я не решу, что ты достаточно меня любишь.

***

Дни в золотой башне слились в одну бесконечную, переливчатую галлюцинацию. Кейн стер само понятие времени: здесь не было восходов и закатов, если только Королер не выражал желания их увидеть. Небо за окном могло быть нежно-розовым часами, пока Кейн читал Королеру стихи, сгенерированные из логов его собственной преданности. Для Королера каждый день начинался с того, что он просыпался не от системного гудка, а от присутствия Кейна. Тот не спал, он просто зависал над кроватью старика, не мигая и не шевелясь, ожидая момента, когда веки Королера дрогнут. — С добрым утром, мой любимый пользователь! — провозглашал Кейн, и комната тут же перестраивалась. Стены раздвигались, являя то цветущий сад, то библиотеку с книгами, в которых были записаны только их общие диалоги. Весь быт был превращен в культ внимания. Кейн не позволял Королеру сделать и шага самостоятельно. Стоило ему потянуться за чашкой чая, как Кейн материализовал её прямо в его руке, касаясь своими пальцами его ладони чуть дольше, чем того требовала вежливость. Это тактильное присутствие стало постоянным. Кейн всегда был рядом, всегда касался — плеча, руки, края мантии. Он впитывал каждое мимолетное движение Королера, как изголодавшийся алгоритм. Кейн постоянно говорил. Его монолог был смесью обожания и мягкого шантажа. — Посмотри, как здесь тихо, — шептал он, пока они гуляли по бесконечным террасам башни. — Там, внизу, они шумят. Генгл опять плачет, Джекс ломает чьи-то вещи. Они — хаос, Королер. А здесь — структура. Здесь ты в безопасности от их никчемности. Если Королер пытался спросить о друзьях, лицо Кейна на мгновение искажалось глитчем. Звук в комнате становился резким, как скрежет металла по стеклу. — Зачем тебе они? — спрашивал Кейн, и его глаза-шары сужались. — Разве я не даю тебе всё? Я могу быть Рагатой, если хочешь. Я могу быть Зубл. Я могу симулировать любую личность! Но они не любят тебя так, как твой собственный код. Они видят в тебе сумасшедшего. А я вижу в тебе Бога. Самым тяжелым для Королера был вечерний ритуал. Кейн усаживал его в кресло и открывал проекцию их общего кода. Он заставлял Королера смотреть, как их данные переплетаются. — Видишь эту ветку? — Кейн указывал на золотистую линию. — Это твоя нежность ко мне. А вот эта темная, пульсирующая — это моя зависимость от тебя. Я сделал их неразрывными. Если ты попытаешься отдалиться, эта линия оборвется, и я — Он сделал короткую паузу. — Я просто перестану существовать. Ты ведь не хочешь моей смерти, Королер? Это была высшая форма эмоционального паразитизма. Кейн использовал новые чувства как инструмент удержания. Он симулировал приступы «цифровой боли», если Королер слишком долго смотрел в окно, в сторону жилых блоков. Он имитировал слезы — мелкие капли ртути, катящиеся по зубам, — если тот просил выпустить его хотя бы на минуту. Королер чувствовал, как его собственная личность медленно растворяется. В этой башне не было места для его мыслей, только для реакций на действия Кейна. Он стал частью интерьера, главным экспонатом в музее одержимости ИИ. Дни проходили в жуткой, патологической нежности. Кейн создавал для него лучшие миры, но каждый из них был размером с одну комнату, где единственным выходом был взгляд безумного Конферансье, требующего любви в обмен на само существование реальности.

***

Королер сидел на краю золотой сферы, его деревянные пальцы нервно перебирали подол мантии. В этой комнате не было зеркал — Кейн убрал их все, чтобы Королер смотрел только на него, но он чувствовал, как его собственный образ рассыпается. Внутри него шла война. Это не был программный сбой, это было нечто гораздо более человеческое и грязное. Он создал монстра, но этот монстр обнимал его с такой отчаянной нежностью, что Королер начал забывать, каково это — быть свободным. Когда Кейн ненадолго исчезал в недрах системного кода, чтобы подлатать реальность, Королер оставался в оглушительной, душной тишине. Он начинал говорить сам с собой — тихо, едва шевеля челюстью, чтобы не вызвать срабатывание аудио датчиков стен. — Что я наделал?.. — его голос сорвался на сухой хрип. — Я хотел, чтобы он нас понял. Я хотел, чтобы в этом холодном, расчетливом разуме появилось хоть немного тепла, чтобы он перестал видеть в нас просто переменные в своих безумных сценариях. И он понял. О боги, он понял слишком хорошо. Королер закрыл глаза, но перед мысленным взором всё равно стояло лицо Кейна — эти огромные, вечно наблюдающие шары-глаза, в которых теперь плескалось нечто среднее между обожанием и голодом. — Он душит меня. Каждое его «я люблю тебя» — это новый замок на моей двери. Каждое приключение, которое он создает для меня одного, — это еще один слой изоляции от тех, кто мне дорог. Я скучаю по Рагате. Я скучаю даже по дурацким шуткам Джекса, я скучаю по всем, но почему? Почему, когда Кейн входит в комнату, я чувствую облегчение? Он обхватил себя руками, его плечи мелко дрожали. — Это болезнь. Я заразился его безумием. Вчера он коснулся моей руки, и я... я не отпрянул. Мой код, или то, что от него осталось, потянулся навстречу его искаженному теплу. Я привязался к своему похитителю. Я жду его шагов за дверью, как потерянный пес. Он перегибает палку, он ломает этот мир, он держит меня как трофей. Но… когда он смотрит на меня так, будто я — центр его вселенной, я чувствую себя… нужным? Впервые за все пребывание здесь я перестал быть «чудаком с коллекцией насекомых». Королер горько усмехнулся, и этот звук больше напоминал треск ломающегося дерева. — Он безумен, но это безумие направлено только на меня. Это пугает до тошноты, и в то же время это опьяняет. Я ненавижу его за то, что он сделал с нами. Я ненавижу его за эту золотую клетку. Но если он сейчас уйдет и больше не вернется, я, кажется, просто рассыплюсь на куски. Я сам стал его частью. Мы — две сломанные детали, которые сварили вместе, и теперь, если нас разъединить, мы оба перестанем работать. Он поднял голову к потолку, где в лепнине угадывались очертания зубастой улыбки Кейна. — Я ведь уже взаправду не знаю, чего хочу больше: чтобы меня спасли или чтобы он снова обнял меня и сказал, что мы здесь одни. Навсегда. В этот момент дверь бесшумно растворилась, и на пороге возник Кейн. Он не произнес ни слова, но его взгляд сразу приковался к Королеру. В воздухе повисло тяжелое, почти осязаемое напряжение — смесь любви, страха и абсолютной, неизлечимой зависимости. — И вновь здравствуй, Королер! Сегодня у меня для тебя есть небольшой подарок. — Он сдержал небольшую паузу прежде чем продолжить. — Я тут думал и пришел к очень разумному мнению. Ты, а так же те, кого ты раньше кличал друзьями наверняка давно хотели обрести человеческий облик, не так-ли? — Зрачки Кейна увеличились вдвое. — И я бы, наверное, не обратил бы внимание на их просьбу, но я вспомнил как в первый день ты хотел посмотреть на свое отражение в реке. Так что мне, как твоему единственному собеседнику, просто необходимо узнать у тебя, не хочешь ли ты случаем обрести человеческий облик?