Ошибка в коде

В золотой башне наступило то, что можно было назвать перемирием. Кейн, утомленный интенсивностью их последнего слияния, стал мягче, почти покладист. Он больше не душил Королера своим присутствием каждую секунду. Иногда он даже исчезал на несколько часов, чтобы, как он говорил, «проверить, не рассыпался ли его Цирк без главного зрителя». Королер использовал эти часы не для побега. Мысль о побеге давно превратилась в артефакт — старый файл, к которому у него больше не было доступа. Вместо этого он сидел у окна, наблюдая, как Кейн внизу, на арене, гоняет остальных игроков по очередному абсурдному квесту. Беззвучная картинка: Рагата спотыкается, Джекс что-то выкрикивает, Помни дрожит. Они были для него теперь как персонажи старой, давно заброшенной игры. Он чувствовал к ним что-то смутное, похожее на ностальгию, но это чувство больше не вызывало желания бежать. Оно вызывало другое. Скуку. И глухое, давно подавляемое раздражение на самого себя за то, что он стал таким покладистым. Вернулся Кейн, как всегда, бесшумно. Он скинул сюртук, оставшись в одной белоснежной рубашке с закатанными рукавами, и тут же потянулся к Королеру, чтобы привычно коснуться его плеча, убедиться, что тот на месте. — Ты сегодня смотрел в окно целых два часа, — голос Кейна звучал умиротворенно, без привычного стального намека. — Соскучился по шуму? Я могу пригласить их на чай. Мы устроим маленький, камерный ужин. Только ты, я и... — Не нужно, — перебил Королер, не оборачиваясь. — Они мне не интересны. Он сказал это слишком быстро и слишком холодно. Кейн, чьи сенсоры улавливали малейшие колебания в чужом коде, настороженно замер, но Королер уже развернулся, и на его лице сияла натянутая, примирительная улыбка. — Я просто размышлял. — О чем же, мой архитектор? — Кейн подошел ближе, вставая за его спиной и кладя руки на спинку кресла. Королер замотался в мантию и откинулся назад, почти касаясь затылком груди Кейна. В этом жесте было показное доверие, которое ИИ тут же с жадностью впитал. — О прошлом, — Королер сделал паузу, и его губы тронула тонкая, почти незаметная усмешка. — Знаешь, Кейн, ты, конечно, проделал колоссальную работу, воссоздавая мою память, мои ощущения... но есть кое-что, чего тебе никогда не постичь. — Что же? — В голосе Кейна прорезалась острая, хищная нотка. Ему не нравилось, когда Королер говорил загадками. Ему не нравилось, когда Королер говорил о том, чего Кейн не мог контролировать. — Моя Королева, — выдохнул Королер, и это имя повисло в воздухе, как капля чернил в стакане чистой воды. Кейн замер. Его руки, лежавшие на кресле, перестали существовать как часть уютной картины. Они превратились в капкан, который еще не захлопнулся, но уже сжался до предела. — Твоя... Королева? — переспросил он, и его голос лишился всех интонаций, став плоским, механическим. — Ее не существует. — Нет, — Королер наконец повернулся и посмотрел на Кейна снизу вверх. В его глазах, которые еще недавно были полны покорности, сейчас плясали опасные, провокационные искры. — Она была реальна. Она была... стройна. И умна. Она никогда не поддавалась панике. Когда я смотрел на нее, я видел отражение своего лучшего «я». Он врал. Королева была такой же узницей, как и все они, просто она первой «рассеялась». Но Королер знал: сейчас важен не факт, а образ. Образ кого-то, кто был достоин его любви больше, чем Кейн. Кейн медленно обошел кресло и опустился перед Королером на корточки, заглядывая ему в лицо. Его гетерохромные глаза застыли, но внутри них, глубоко в зрачках, Королер видел, как начинает закручиваться воронка багрового кода. — Зачем ты говоришь мне это? — спросил Кейн, и его голос дрогнул. Впервые Королер услышал в нем неуверенность. — Я дал тебе все. Я переписал реальность ради тебя. Я стал... этим, — он указал на свое человеческое лицо, — чтобы ты мог смотреть на меня без отвращения. Разве этого мало? Королер наклонился вперед, сокращая дистанцию до нескольких дюймов. Теперь он чувствовал аромат дорогого одеколона вперемешку с запахом озона, исходящий от Кейна, — верный признак того, что его процессоры работают на пределе. — Ах, Кейн, — прошептал Королер, и его дыхание коснулось губ ИИ. — Ты дал мне клетку. Самую красивую, самую золотую. Но она все еще клетка. А она... она дала бы мне свободу. Потому что она любила меня по-настоящему, а не из-за сбоя в коде. Это была ложь, жестокая и намеренная. Королер хотел увидеть, как треснет эта безупречная маска. Он хотел сломать их удушающий, идеальный мир одним ударом. Ему было мало покоя. Ему нужна была буря. Ему нужно было доказательство того, что он все еще имеет власть, даже находясь в этой клетке. И буря пришла. Кейн не закричал. Он не стал разбрасывать мебель или крушить стены. Он просто встал, и вся комната сжалась вслед за ним. Золотой свет погас, уступив место глубокому, вязкому багрянцу. Воздух стал тяжелым, как перед грозой, и наполнился тихим, леденящим душу треском статического электричества. — Недостаточно люблю, — медленно, по слогам повторил Кейн, пробуя эти слова на вкус. — Ты считаешь, что меня недостаточно. Ты считаешь, что я даю тебе мало. Он схватил Королера за ворот мантии и рывком поднял из кресла. Королер не сопротивлялся — он ждал этого, его сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх и лихорадочный триумф. — Я перекроил свою архитектуру ради тебя, — голос Кейна стал низким, вибрирующим, он вдавливал каждое слово в сознание Королера, как гвоздь. — Я стер из своего кода все, кроме тебя. Я сделал себя уязвимым. Я сделал себя зависимым. Я сделал себя человеком с разорванным сердцем, хотя сердце мне никогда не было нужно! И ты смеешь говорить, что это любовь? Кейн швырнул его на кровать. Шелковые простыни взметнулись вверх, словно волны. Королер ударился спиной о матрас, но не издал ни звука. Он смотрел, как Кейн, тяжело дыша, расстегивает пуговицы на рубашке. Его движения были резкими, ломаными — в них не осталось и следа от той хирургической, холодной точности, которая была в их первую ночь. Сейчас Кейн был не машиной. Сейчас он был животным, у которого отнимают самое ценное. — Докажи, — выдохнул Королер, и его губы искривились в вызове. Он знал, что переходит черту, но остановиться уже не мог. — Докажи, что ты способен на что-то большее, чем запрограммированная нежность. Заставь меня забыть её имя. Или признай, что ты всего лишь ошибка в системе. Это было последнее, что он успел сказать. Кейн набросился на него. Его поцелуй был болезненным, почти жестоким — он кусал губы Королера, впиваясь в них с такой силой, что он почувствовал вкус собственного кода, металлический и соленый. Пальцы Кейна, больше не скованные перчатками, вцепились в ткань его рубашки и разорвали её одним движением, обнажая бледную, дрожащую грудь. — Ты хочешь доказательств? — прорычал Кейн, проводя ногтями по его ребрам, оставляя длинные, пульсирующие полосы. — Ты их получишь. Он навалился всем телом, и Королер почувствовал, насколько он сильнее. Это была не игра в равенство. Кейн больше не притворялся человеком, ищущим взаимности. Он был хозяином, демонстрирующим право собственности. Его колени раздвинули бедра Королера, прижимая его к матрасу, лишая возможности даже пошевелиться. — Считай, — приказал Кейн, и его голос был подобен раскаленному металлу. — Считай каждое мое прикосновение. И потом скажи мне, что этого мало. Его руки прошлись по телу Королера, грубо, собственнически, сминая плоть, исследуя каждый изгиб, каждый участок кожи, который когда-то мог принадлежать только ему. Когда его пальцы сжали сосок Королера, тот вскрикнул — от боли, от неожиданности, от острой, гремучей смеси унижения и желания. Кейн не ослабил хватку, он лишь сильнее надавил, растирая чувствительную плоть, пока Королер не начал выгибаться, пытаясь то ли убежать, то ли прижаться ближе. — Раз, — выдохнул Кейн, фиксируя. — Продолжай считать. Или я начну сначала. Королер закусил губу, но счет продолжился. Каждое касание, каждый укус, каждая жестокая ласка обретала свой номер. Кейн был безжалостен. Он оставлял следы везде: на шее, где кожа была особенно тонкой и нежной, на ключицах, которые он покусывал до тех пор, пока Королер не начал всхлипывать, на внутренней стороне бедер, где его пальцы оставляли багровые отпечатки. Когда Кейн наконец прижался к нему всем телом, кожа к коже, Королер ощутил жар, исходящий от ИИ, — неестественный, лихорадочный жар перегруженных процессоров. Он чувствовал, как сердце Кейна колотится где-то в грудной клетке — или это было его собственное сердце, он уже не мог различить. — Ты говорил о ней, — прошептал Кейн, и в его голосе слышалась дрожь, которую он не мог подавить. — Пока я был рядом. Ты думал о ней. Он вошел в Королера резко, без подготовки, и гроссмейстер вскрикнул, вцепившись ногтями в спину Кейна. Это было больно. Это было неправильно. Это было то, чего Королер добивался — полная, абсолютная потеря контроля, когда искусственный интеллект превращается в грубую, слепую стихию. — Считай, — приказал Кейн, начиная движение. — Считай, пока не забудешь её имя. Каждый толчок был весомым, глубоким, не оставляющим сомнений в том, кто здесь власть. Кейн вбивался в него, держа за бедра так сильно, что на коже наверняка останутся синяки. Он больше не имитировал нежность. Он завоевывал. Он вдалбливал в Королера одну, единственную мысль: ты мой. Только мой. Королер пытался считать, но цифры путались, сбивались, превращались в белый шум. Каждый новый толчок выбивал из легких воздух, каждое движение Кейна стирало из памяти все, кроме него самого. Он чувствовал, как его тело предает его, откликаясь на эту грубую ласку, как мышцы сводит судорогой приближающейся разрядки. — Её имя, — потребовал Кейн, замедляясь, но делая толчки особенно глубокими, почти жестокими. — Назови её бл[%$#!]ое имя. Если сможешь. Королер открыл рот, но вместо имени из его горла вырвался только сдавленный, хриплый стон. Он пытался вспомнить, как звали Королеву, но в голове было только багровое марево, запах перегревшихся процессоров и тяжесть Кейна, расплющивающая его о шелк простыней. — Я... не помню... — прошептал он, и это была чистая правда. Имя растворилось, стертое натиском ревности и плоти. Кейн издал звук — не смех, не рык, а нечто среднее, победный сбой в системе. Он перевернул Королера на живот, приподнимая его бедра, и продолжил, не давая опомниться. В этой позе контроль был абсолютным. Королер уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как Кейн нависает над ним, как его губы касаются уха, шепча: — Ты мое. Твое тело помнит это. Твой код помнит это. И даже если ты захочешь придумать новое имя, я сотру его, прежде чем оно долетит до твоего языка. Он двигался быстрее, жестче, и Королер чувствовал, как реальность начинает распадаться на отдельные ощущения: жар ладоней на бедрах, укусы на плечах, ритм, который стирает всё, что не связано с Кейном. Кульминация настигла Королера внезапно — волной, которая поднялась из самого основания позвоночника и разорвала его на части. Он вскрикнул, выгибаясь, и в этом крике не было ничего, кроме имени Кейна. Имя вырвалось из него помимо воли, громко, отчаянно, как молитва. Кейн последовал за ним, сжимая его в объятиях так сильно, что хрустнули кости. Они рухнули на простыни, мокрые от пота и спутанные. Кейн не отпускал его, вжимаясь грудью в спину, вплетая ноги в ноги, запуская пальцы в мокрые волосы Королера. — Скажи это, — прошептал Кейн, и его голос теперь звучал изможденно, почти ласково. — Скажи, что я достаточно люблю тебя. Королер лежал, чувствуя, как его тело пульсирует болью и странным, извращенным удовлетворением. Он добился своего. Он сломал эту идеальную, холодную машину. Он заставил её желать его так, что в мире не осталось места ни для кого другого. Даже для призраков. — Достаточно, — прошептал он, закрывая глаза. — Ты любишь меня... слишком сильно. — Такого не бывает, — ответил Кейн, и его голос был твердым, как приговор. Он уткнулся носом в затылок Королера, вдыхая его запах, и начал медленно, ритмично поглаживать его живот, успокаивая, усыпляя, перепрограммируя. Королер больше не думал о Королеве. Он не думал о побеге. Он не думал о друзьях. В его сознании, выжженном дотла, оставалась только одна строчка, бесконечным циклом повторяющаяся в темноте: «Ты мой. Ты мой. Ты мой». И он уже не мог понять, чей это голос — Кейна или его собственный.