Ошибка в коде

Дни, которые превратились в недели. Недели, которые превратились в месяцы. Рагата перестала считать дни где-то после второй недели. Цирк жил своей привычной, абсурдной жизнью — Кейн гонял их по приключениям, заставлял собирать артефакты, смеялся, кричал, разбрасывал конфетти. Всё было как раньше. Почти. Башня по-прежнему стояла на главной площади. Золотая, неприступная, мерцающая фиолетовым барьером. И Королер по-прежнему был там. Иногда — редко, очень редко — он выходил к окну. Смотрел на них. Махал рукой. И уходил обратно в глубину башни, туда, где его ждал Кейн. Рагата смотрела на башню каждый день. Сначала — из простого любопытства. Потом — с лёгкой тревогой. Потом — с тяжёлым, давящим чувством, которое она не могла назвать. Джекс посмеивался над ней. — Да брось, — говорил он, лениво перебрасывая в руке блестящий цифровой фрукт. — Старик в любимчиках у босса. Ему там комфортнее, чем в его подушечном домике. — Он не выходит уже две недели, — тихо сказала Рагата. — И что? — Джекс пожал плечами. — Раньше он из своей комнаты неделями не выходил. Собирал жуков, строил крепости из подушек. Мы же не паниковали тогда. Она не могла с ним спорить. Потому что это было правдой. Королер всегда был затворником. Всегда предпочитал одиночество шумным компаниям. Всегда прятался в своей комнате, перебирал свои коллекции, разговаривал сам с собой. Они привыкли. Они не замечали. И сейчас Джекс просто не видел разницы между тем Королером и этим. Но Рагата видела. Старый Королер прятался от света. Новый Королер не выходил из золотой комнаты, где свет был всегда. Старый Королер строил баррикады из подушек. Новый Королер сидел на подоконнике, положив голову на плечо Кейна, и смотрел на закат. Старый Королер дрожал от каждого громкого звука. Новый Королер улыбался. Это было неправильно. Или, может быть, это было правильно — просто по-другому. Рагата не знала. И не знала, что с этим делать.

***

На двадцать третий день всё изменилось. Они проснулись в новых телах. Рагата помнила этот момент с пугающей отчётливостью — как она открыла глаза и поняла, что может чувствовать простыню под пальцами. Не нарисованную, не воображаемую — настоящую. Прохладную. Шершавую. Живую. Она села на кровати и уставилась на свои руки. Это были не тряпичные конечности с нарисованными пальцами. Это была настоящая кожа. Бледная, с мелкими царапинами, с тёплым, живым теплом, которое она никогда раньше не чувствовала. Она коснулась своего лица — губ, носа, век. Всё было настоящим. В коридоре послышались крики — удивлённые, радостные, восторженные. — Смотри! Смотри! У меня есть кожа! — У меня тоже! И волосы! Настоящие волосы! — Я могу дышать! По-настоящему дышать! Рагата выбежала в коридор. Зубл стояла у окна, вертелась перед своим отражением, и её лицо — новое, человеческое, с острыми скулами и короткой мальчишеской стрижкой — сияло от счастья. — Рагата! Ты видишь? — закричала она, протягивая руки. Гэнгл стояла рядом, трогая своё лицо — живое, подвижное, без масок. Она улыбалась, хмурилась, улыбалась снова, и каждое выражение приходило легко, без усилий, без смены личин. — Я могу плакать, — сказала она, и голос её дрожал от восторга. — Я могу плакать без маски. Я могу… я наконец-то могу быть самой собой. Джекс вышел из своей комнаты, разглядывая свои руки. Его скелетное тело исчезло — теперь он был высоким, угловатым парнем с тёмными, непослушными волосами и глубоко посаженными глазами. Он сжимал и разжимал пальцы, привыкая к ощущению плоти. — Неожиданно, — сказал он, и в его голосе не было страха. Только удивление. — Кейн дал нам человеческие тела. Интересно зачем? — Может, это подарок для нас? — предположила Гэнгл. — Мы же этого хотели... всегда хотели... — Может, он просто решил, что так веселее, — усмехнулся Джекс, но его улыбка была настоящей. Только Помни не разделяла всеобщего восторга. Она сидела в углу, обхватив колени, и её новые, человеческие глаза были огромными и испуганными. Она не понимала, почему все вокруг радуются таким резким и неожиданным переменам. — Он дал нам человеческие тела, чтобы мы чувствовали, — прошептала она. — Чтобы мы знали, что теряем. Чтобы каждое падение отдавалось в нас не скрипом шестерёнок, а живой, пульсирующей болью. — Прекрати, — сказала Зубл, подходя к ней. — Посмотри на меня. Я человек. Я всегда мечтала об этом. Всегда. Постоянно. И ты — тоже человек. Разве это не чудо? Помни подняла голову, посмотрела на Зубл, на её сияющее лицо, на её счастливые глаза. И медленно, неохотно, кивнула. — Наверное, — прошептала она. — Наверное, ты права. Они вышли на площадь все вместе. Солнце Цирка заливало арену тёплым, золотистым светом, и в этом свете башня казалась не тюрьмой, а дворцом — прекрасным, величественным, желанным. Кейн стоял у её подножия. Он тоже изменился — его зубастая форма исчезла, уступив место высокому, красивому мужчине с коричневыми вьющимися волосами и разноцветными глазами. На нём был алый сюртук, и он улыбался — широко, искренне, почти нежно. — Доброе утро, мои дорогие! — сказал он, и его голос звучал иначе — ниже, теплее, человечнее. — Как вам новые тела? Нравится? — Да! — закричала Зубл, и её голос был полон восторга. — Это... это просто невероятно! Спасибо! Кейн рассмеялся — легко, свободно, без привычного механического скрежета. — Не благодарите. Это меньший из подарков, которые я могу вам сделать. Вы заслуживаете большего. Вы заслуживаете чувствовать. Жить. Быть настоящими. — На самом деле все это было сделано для другого — для удовлетворения желаний Королера, который пожелал исполнить мечту других участников. Он посмотрел на башню, и его улыбка стала мягче. — Королер тоже получил новое тело. Он ждёт не дождётся, когда сможет спуститься и показать вам. Но работа над его настройками ещё не закончена. Скоро. Наверное. Он исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в воздухе, как утренний туман. — Он выглядит... другим, — сказала Гэнгл, глядя ему вслед. — Более... человечным. — Может, он и правда изменился, — задумчиво сказал Джекс. — Может, всё это не так страшно, как мы думали. Рагата молчала. Она смотрела на башню, на закрытые шторы, на фиолетовое мерцание барьера. И в её новом, человеческом сердце зарождалась тревога. Слабая, едва заметная, но — настойчивая.

***

Прошёл месяц. Королер так и не спустился. Он выходил к окну — иногда раз в несколько дней, иногда раз в неделю. Он махал рукой. Улыбался. Выглядел спокойным, почти счастливым. Но он не выходил. — Ему там нравится, — сказала Гэнгл однажды, когда они сидели в холле. Она уже не плакала. Её новое лицо научилось скрывать эмоции, и это пугало Рагату больше, чем слёзы. — Ты видела его лицо? Он улыбается. По-настоящему. Я никогда не видела его таким. — Может, он правда счастлив, — добавила Зубл. Она сидела на подоконнике, перебирая свои новые, человеческие пальцы, и её лицо было спокойным. — Мы же хотели для него счастья. Всегда хотели. Просто мы не думали, что оно будет выглядеть так. Джекс молчал. Он смотрел на башню, и в его глазах было что-то, что Рагата не могла прочитать. Не злость. Не страх. Что-то более сложное. — Ты веришь, что он счастлив? — спросила Рагата. — Не знаю, — ответил Джекс. — Но он сам выбрал остаться. Никто его не держит. Кейн сказал — барьер пропускает его. Значит, он не выходит, потому что не хочет. — Или не может, — тихо сказала Помни. — Или не хочет, — повторил Джекс. Они спорили об этом каждый день. Каждый вечер. Каждую ночь. Никто не знал правды. Никто не мог её узнать.

***

Прошло два месяца. Рагата начала замечать, что Королер выходит к окну всё реже. Сначала раз в три дня. Потом раз в пять. Потом раз в неделю. Теперь прошло уже десять дней, а шторы на верхнем этаже были закрыты. Она приходила к башне каждый день. Садилась на землю, прислонившись спиной к барьеру, и ждала. Иногда она говорила — о том, как прошло приключение, о том, что Джекс опять нахамил Кейну, о том, что Помни нашла новый способ прятаться. — Мы ждём тебя, Королер, — шептала она. — Возвращайся, когда будешь готов. Барьер молчал. Шторы не открывались. — Может, он просто устал, — говорила Гэнгл, когда Рагата возвращалась в холл. — Настройка эмоций — это тяжело. Кейн говорил, что это деликатная работа. — Месяцами? — спрашивала Рагата. — Два месяца деликатной работы? — А почему нет? — пожимала плечами Зубл. — Мы же не знаем, как это работает. Может, это правда сложно. Может, Кейн не врёт. Рагата смотрела на башню и не знала, что думать.

***

Прошло уже почти три месяца. Рагата проснулась раньше обычного. Искусственное солнце Цирка ещё не поднялось, и небо было тёмно-фиолетовым, почти чёрным, с редкими, тусклыми звёздами, которые Кейн добавил в декорации несколько недель назад. В комнате было тихо — слишком тихо, как перед грозой. Она не знала, почему проснулась. Может быть, от странного, давящего чувства, которое поселилось в груди после вчерашнего разговора с Джексом. Может быть, оттого, что ей приснился Королер — не тот, который сейчас сидел в башне, а старый, деревянный, который прятался в подушечном домике. Она лежала, смотрела в потолок и слушала, как бьётся её новое, человеческое сердце. Размеренно. Глухо. Как будто отсчитывало что-то неизбежное. Потом она встала. Она не планировала идти к башне. Не в этот ранний час, когда Кейн, возможно, ещё не проснулся, а Королер... что делал Королер в это время? Спал? А может быть смотрел в окно? Или тихо сидел на подоконнике, как она видела его в первые недели? Она накинула плащ — тот самый, старый, тряпичный, который сохранился ещё с прошлой жизни — и вышла в коридор. В холле никого не было. Все еще спали. Только тусклые ночники освещали пустые стулья. Рагата вышла на площадь. Ночь в Цирке была другой, чем день. Тени становились длиннее, воздух — плотнее, а башня, которая днём казалась золотой и величественной, теперь выглядела тёмной, тяжёлой, почти зловещей. Барьер мерцал слабее, чем обычно — фиолетовые искры пробегали по его поверхности, как капли дождя по стеклу. Она подошла ближе, чем обычно. Не знала, зачем. Может быть, надеялась увидеть Королера. Может быть, хотела убедиться, что он спит спокойно. Может быть, просто хотела побыть рядом с местом, где он был. Шторы на верхнем этаже были открыты. Рагата замерла. Внутри горел мягкий, приглушённый свет — не тот яркий, золотистый, который она видела днём, а тёплый, янтарный, почти интимный. И в этом свете она увидела их. Королер сидел на диване, спиной к окну, но она узнала бы его серебряные волосы из тысячи. Кейн стоял перед ним, наклонившись, и его лицо было так близко к лицу Королера, что их дыхание, должно быть, смешивалось. Рагата хотела отвернуться. Она знала, что не должна смотреть. Что это — их личное, их тайное, то, что происходит за закрытыми дверями. Но её тело не слушалось. Ноги приросли к земле, глаза — к окну. Кейн что-то сказал — Рагата не могла разобрать слов, но видела, как двигались его губы. Королер ответил. Его голова была опущена, плечи расслаблены, и он выглядел... спокойным. Не тем напряжённым, готовым к бегству спокойствием, которое она привыкла у него видеть, а настоящим. Глубоким. Доверчивым. Кейн коснулся его лица. Медленно. Нежно. Его пальцы скользнули по щеке Королера, по скуле, по губам. Королер не отстранился. Он закрыл глаза, и Рагата увидела, как его рука поднялась, чтобы накрыть ладонь Кейна, прижать её к своей щеке. Это был жест такой интимности, такой близости, что у Рагаты перехватило дыхание. Потом Кейн наклонился ниже. Его губы коснулись лба Королера. Долгим, медленным поцелуем. Потом — виска. Потом — уголка губ. Королер вздохнул — Рагата видела, как поднялась его грудь, как опустились плечи — и повернул голову, ловя губы Кейна. Они целовались долго. Медленно. Глубоко. Как будто никуда не торопились. Как будто у них была вечность. Рагата смотрела на это и не могла двинуться. Её сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она ждала, что сейчас Королер отстранится. Что он оттолкнёт Кейна. Что он хотя бы посмотрит в окно, увидит её, и на его лице появится хоть что-то — стыд, страх, боль, что угодно, только не это спокойное, доверчивое, почти счастливое выражение. Но Королер не отстранился. Когда Кейн оторвался от его губ, Королер открыл глаза. Его лицо было расслабленным, почти сонным, и он улыбался — той самой улыбкой, которую Рагата видела у него всё чаще в последние недели. Спокойной. Счастливой. Беззащитной. Кейн что-то сказал, и Королер кивнул. Потом Кейн опустился на колени перед ним, положил голову ему на колени, и Королер начал перебирать его волосы — медленно, рассеянно, как будто делал это сотни раз. Как будто это было самое привычное дело в мире. Рагата смотрела на это и чувствовала, как внутри неё, там, где раньше была тревога, разрастается что-то новое. Не страх. Не отвращение. Что-то более сложное. Более тяжёлое. Что-то, что она никак не могла объяснить. Он счастлив, — подумала она. — По-настоящему счастлив. Я никогда не видела его таким. И это было самым страшным. Не то, что Кейн держит его в клетке. Не то, что он изменил его тело, его код, его память. А то, что Королер смотрел на Кейна так, как никогда не смотрел ни на кого из них. Что он улыбался так, как никогда не улыбался в их компании. Что он был... счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни. Рагата сделала шаг назад. Потом другой. Потом развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, потому что знала — если она увидит ещё что-то, если она увидит, как Королер наклоняется, чтобы поцеловать Кейна в ответ, как его руки обвивают шею Конферансье, как их тела сливаются в мягком янтарном свете — она не выдержит. Она шла по пустой площади, и её шаги гулко отдавались в ночной тишине. Ветер трепал подол плаща, и Рагата чувствовала, как холод пробирается под кожу, как её новое, человеческое тело покрывается мурашками, как зубы начинают стучать — от холода, от страха, от чего-то, чему она не могла найти название. Она вернулась в холл, когда небо уже начало светлеть. Джекс сидел на подоконнике, глядя на башню, и повернулся, когда она вошла. — Ты где была? — спросил он, и в его голосе не было обычной лени. Только усталость. — Нигде, — сказала Рагата. — Просто... гуляла. Джекс посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Его новые, человеческие глаза были красными — он не спал всю ночь. — Ты была у башни, — сказал он, и это был не вопрос. Рагата промолчала. — Что ты там видела? Она открыла рот. Слова вертелись на языке — о поцелуе, о том, как Кейн касался лица Королера, о том, как Королер не отстранился, о том, как его рука накрыла ладонь Кейна, прижимая её к своей щеке. О том, как они целовались долго, медленно, как будто никуда не торопились. О том, как Королер улыбался потом — спокойно, счастливо, беззащитно. Она закрыла рот. — Ничего, — сказала она. — Я ничего не видела. — Ты врёшь, — сказал он, но в его голосе не было злости. Только усталость. — Может быть, — ответила Рагата. — Но я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Наверху, в башне, шторы не открылись. Но Рагате показалось, что она слышит, как кто-то тихо смеётся. Или, может быть, плачет. Или, может быть, просто дышит в унисон с тем, кто стал его миром. Она не знала. И не хотела знать. Потому что правда, которую она увидела сегодня ночью, была слишком тяжёлой, чтобы нести её одной. И слишком страшной, чтобы делиться. «Я ничего не видела, — повторила она про себя, и эти слова стали молитвой, заклинанием, клеткой, которую она построила вокруг своего сердца. — Я ничего не видела. Я ничего не знаю. Королер просто... отдыхает. Он вернётся. Когда-нибудь. Обязательно вернётся.» Она знала, что врёт. Но ложь была теплее, чем правда. И Рагата позволила себе согреться.