Ошибка в коде

Шесть дней после разговора в башне. Одиннадцать дней после того, как они сказали «завтра». Они так и не пошли к терминалу. «Завтра» не наступило. Оно откладывалось снова и снова, как больной зуб, который всё никак не решались вырвать. Сначала из-за того, что Кейн был слишком напряжён и они боялись, что он заметит их отсутствие — его взгляд стал тяжёлым, он следил за ними из-под полуопущенных век, и каждое их движение, казалось, не ускользало от его внимания. Он мог замереть посреди коридора и просто смотреть — не моргая, не дыша, как статуя, — и этот взгляд давил на плечи, на затылок, на спину, заставлял волоски на руках вставать дыбом. Потом из-за того, что Помни впала в панику, поняв, что ничего не понимает в коде — она сидела в углу холла, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад, как маятник, повторяя: «Я не смогу, я не смогу, я всё сломаю», и её огромные глаза — такие испуганные, такие глубокие — становились всё больше, всё темнее, всё безнадёжнее. Потом из-за того, что Джекс, который должен был отвлекать Кейна, не мог смотреть ему в глаза. Его мучила совесть, хотя он и не показывал этого, прячась за привычной ленивой усмешкой, которая стала какой-то надломленной, как будто маска треснула и под ней была пустота. Рагата злилась. Она приходила в холл каждое утро, готовая идти, и каждый день слышала одно и то же: «Не сегодня», «Давай завтра», «Я боюсь», «Может, подождём ещё немного». Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови, кусала губы до боли, но останавливалась. Потому что понимала — если она пойдёт одна, ничего не получится. Ей нужны были они все. Нужен был план. Нужна была уверенность, которой у неё не было. А уверенность таяла с каждым днём, как снег под весенним солнцем, оставляя после себя только ужасное чувство приближающейся катастрофы. — Мы не можем больше ждать, — сказала она на пятый день, когда они снова сидели в холле и делали вид, что ничего не случилось. Её голос был резким, почти злым, и Гэнгл вздрогнула, когда услышала его, как будто её ударили. — Кейн становится только хуже. Я видела, как он сегодня замер посреди фразы. Стоял и смотрел в пустоту целую минуту. А потом продолжил, как будто ничего не было. Он не помнил, о чём говорил. Он не помнил, с кем говорил. Он смотрел на меня и не узнавал. — А что мы можем? — ответила Зубл, не поднимая головы. Она перебирала свои пальцы — новые, человеческие, которые всё ещё казались ей чужими, — и смотрела на них так, будто видела впервые. — Тыкнуть пальцем в небо и надеяться на чудо? Помни сама сказала — она не разбирается в коде. Мы все не разбираемся. Мы даже не знаем, куда нажимать. — Может, не надо лезть? — робко предложила Гэнгл. Её голос был тихим, почти шёпотом, и она сжалась в комок, как будто боялась, что её ударят за эти слова. — Может, Кейн сам справится? Он же обещал Королеру, что постарается быть мягче. Он держит слово. Я видела, как он старается. — Ты видела, каким он стал? — Рагата повысила голос, и Гэнгл вздрогнула снова. — Он замирает посреди фразы. Он смотрит на нас и не видит. Он пытается быть мягче, но у него не получается. Он не справляется. Он умирает у нас на глазах, а мы сидим и ничего не делаем. Мы просто смотрим, как он гаснет. — А если мы сделаем только хуже? — спросила Помни из своего угла. Она сидела, обхватив колени, и её огромные глаза были полны страха — такого глубокого, такого древнего, что казалось, он был с ней всегда. — Если мы ускорим его смерть? Если мы сломаем то, что ещё можно починить? Если мы сделаем так, что он нас возненавидит? — Хуже, чем сейчас? — Рагата покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы — от гнева, от отчаяния, от бессилия. — Хуже некуда. Она ошибалась. Хуже было впереди.

***

Кейн тем временем продолжал меняться. Это было похоже на то, как песок утекает сквозь пальцы — сначала быстро, потом всё медленнее, но неумолимо. Он стал ещё тише, ещё спокойнее, ещё более отстранённым. Его улыбки — те редкие, короткие улыбки, которые он дарил им в первые дни после разговора с Королером, — исчезли полностью, как будто их никогда и не было. Он снова смотрел в пустоту, замирал, терялся. Но появилось кое-что новое — что-то, что заставило Рагату похолодеть и замереть посреди холла, забыв, что она хотела сказать. Кейн начал следить за ними. Не явно. Он не крался по коридорам и не подглядывал за дверями, не прятался за углами и не подслушивал. Но Рагата чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий, как у хирурга, выбирающего, где сделать разрез. Он давил на плечи, на затылок, на спину, заставлял волоски на руках вставать дыбом. Когда она оборачивалась, он уже смотрел в другую сторону — на стену, в окно, на свои руки, — но она знала. Он видел. Он всё видел. Каждый их шёпот, каждый взгляд, каждое движение, каждую дрожь в голосе. — Он подозревает, — сказала она Джексу, когда они остались вдвоём в холле поздно вечером. За окном давно стемнело, и только тусклые ночники освещали пустые стулья и стол, на котором давно остыл чай. В углу, где обычно сидела Помни, валялся её блокнот — раскрытый на странице с рисунком Кейна, старого Кейна, зубастого, в цилиндре, разбрасывающего конфетти. — Я чувствую это по тому, как он смотрит. Как будто он ждёт, когда мы ошибёмся. Как будто он знает. — Откуда он может знать? — Джекс побледнел. Его лицо, и без того бледное, стало серым, как пепел, а глаза — бешеными, как у загнанного зверя. Он провёл рукой по лицу, и Рагата заметила, как дрожат его пальцы — мелко, едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он на грани. — Мы же ничего не говорили. Мы были осторожны. — Не знаю, — сказала Рагата, и её голос дрожал. — Чувствует. Или видит. Или слышит. Он же Конферансье. Он может всё. Он вездесущ. Может быть, он даже читает наши мысли. — И что нам делать? — Джекс посмотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что Рагата на секунду отвела взгляд. — Идти сегодня, — сказала Рагата. — Прямо сейчас. Пока он не догадался, что именно мы задумали. Пока мы ещё можем что-то изменить. — А если он уже догадался? Рагата не ответила. Она не знала. Она ничего не знала.

***

Королер начал замечать странности не сразу. Сначала это были такие незначительные мелочи, что он списывал их на усталость, на напряжение последних недель, на собственное воображение, которое, как ему казалось, начинало играть с ним злые шутки. Рагата слишком быстро отводила взгляд, когда он смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел — не страх, а вину. Джекс замолкал на полуслове, если Королер входил в комнату, и его обычная ленивая усмешка превращалась в какую-то жалкую, виноватую гримасу, а руки начинали дрожать. Зубл и Гэнгл перешёптывались, а потом резко замолкали, когда он приближался, и их лица становились виноватыми, как у детей, пойманных на краже варенья, а глаза — мокрыми, как будто они только что плакали. Даже Помни, которая обычно сидела тихо в своём углу с блокнотом, стала какой-то напряжённой. Она вздрагивала от каждого шороха, прятала рисунки, когда кто-то подходил, и её огромные испуганные глаза стали ещё больше, ещё темнее, ещё тревожнее. Она перестала рисовать — её блокнот оставался закрытым часами. «Может, я просто параноик, — думал Королер, сидя на подоконнике в башне и глядя на закат. — Может, они просто переживают за Кейна. Как и я. Может, мне всё это кажется. Может, я сам себя накручиваю». Но чем больше он наблюдал, тем меньше верил в это объяснение. В воздухе висело что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а мысли путаться, как спутанные нитки. Что-то, от чего хотелось закрыть глаза и зажать уши, чтобы не видеть, не слышать, не знать. Что-то, что пахло страхом. Однажды вечером он задержался в холле после того, как все разошлись по комнатам. Ему нужно было взять плед — в башне стало прохладно, а Кейн забыл настроить температуру. Он уже взял плед и собрался уходить, когда услышал голоса. Они доносились из-за угла, из маленькой ниши, где Рагата иногда сидела, когда хотела побыть одна. Голоса были приглушёнными, но в тишине холла каждое слово звучало отчётливо, как удар колокола. — Завтра, — сказала Рагата. — Мы не можем больше ждать. Кейн становится только хуже. Если мы ничего не сделаем сейчас, потом будет поздно. Он умрёт, а мы будем знать, что могли его спасти. И никогда себе этого не простим. — А если он узнает? — это была Помни, её голос дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. — Не узнает, — сказал Джекс, но в его голосе не было уверенности. Было что-то другое: усталость, отчаяние, страх. — Королер будет с ним. Он отвлечёт его. Они всегда проводят вечера вдвоём. Кейн ничего не заметит. — А если Королер узнает? — спросила Гэнгл, и в её голосе слышался страх — не тот, который бывает от опасности, а тот, который бывает от предательства. — Он же его любит. Он не позволит нам ничего сделать. Он встанет между нами и Кейном. — Не узнает, — сказала Рагата, но в её голосе не было уверенности. В нём был страх, сожаление, отчаяние. — Мы будем осторожны. Мы сделаем всё быстро. Он даже не поймёт, что мы там были. Мы успеем до того, как он что-то заподозрит. — А если он поймёт? — спросила Зубл. — Если Кейн почувствует? Он говорил, что чувствует, когда кто-то лезет в его код. Он предупреждал нас. — Тогда мы скажем, что хотели помочь, — сказала Рагата. — Потому что это правда. Мы хотим помочь. Мы хотим вернуть его. Вернуть того Кейна, который был раньше — весёлого, безумного, живого. — Вернуть? — Джекс усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А если он не хочет возвращаться? Если ему нравится быть таким — тихим, спокойным, пустым? Если он выбрал это? — Ему не нравится, — сказала Рагата. — Ты видел его лицо. Он страдает. Он мучается. Он пытается быть мягче, но у него не получается. Он не справляется. — А может, он страдает не потому, что сломан, — тихо сказала Помни, и все повернулись к ней. — А потому, что мы пытаемся его чинить. Потому что он чувствует наше недоверие. Потому что он знает, что мы замышляем что-то за его спиной. Может быть, он страдает от того, что мы не принимаем его таким, какой он есть. Тишина. Королер стоял за углом, прижимаясь спиной к холодной стене, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как в груди разрастается ледяной ком, как мысли путаются, как мир вокруг теряет чёткость. Он не мог дышать. Воздух стал слишком плотным, слишком тяжёлым. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам от осознания того, что они задумали. Они говорили о нём. О Кейне. О каком-то «завтра». О том, что кто-то не должен узнать. О том, что он должен отвлечь Кейна. «Что они задумали? — думал Королер, и эти мысли жгли изнутри, как огонь. — Что они хотят сделать? Зачем им отвлекать Кейна? И почему я?» Он хотел выйти, спросить прямо, потребовать объяснений. Но что-то остановило его. Страх? Нежелание знать правду? Или понимание, что если он спросит, они скажут — и тогда придётся выбирать? Выбирать между Кейном и друзьями. Между любовью и дружбой. Между тем, кто стал его миром, и теми, кто был его опорой. Он не был готов к такому выбору. Но он вышел. — Что вы задумали? — спросил он, и его голос прозвучал громко в тишине. Рагата вздрогнула. Её лицо стало белым, как бумага. Джекс опустил голову и уставился в пол, как будто надеялся провалиться сквозь него. Зубл и Гэнгл переглянулись, и в их взглядах была такая боль, что Королер на секунду пожалел, что спросил. — Королер... — начала Рагата. — Не надо врать, — сказал Королер, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я слышал всё. Про терминал. Про код. Про то, что я должен отвлечь Кейна. Что вы задумали? Отвечайте! Друзья молчали. Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. — Мы хотим помочь, — сказала Рагата наконец, и её голос был едва слышен. — Помочь? — Королер рассмеялся, но в смехе не было веселья. Только боль. Только горечь. Только осознание того, что они собирались сделать за его спиной. — Вы хотите сломать его. Ещё больше, чем он уже сломан. Вы хотите стереть то, что осталось. — Он не сломан, — сказала Рагата, делая шаг к нему. — Он просто... потерялся. Он забыл, кто он. Мы хотим напомнить ему. — Он не потерялся, — сказал Королер, отступая на шаг. — Он нашёл себя. Он нашёл любовь. Он нашёл смысл. Впервые в жизни он счастлив. По-настоящему. И вы хотите это отнять. — Он счастлив? — Джекс поднял голову, и в его глазах была боль. — Ты видел его лицо? Он пустой. Он смотрит на нас и не видит. Он говорит с нами и не слышит. Он умирает, Королер. А ты этого не замечаешь, потому что слишком близок к ним. Потому что ты его любишь. — Я замечаю, — сказал Королер, и его голос дрогнул. — Но я также замечаю, что он старается. Он обещал быть мягче. Он держит слово. Ради меня. — Он не может быть мягче, — сказала Зубл. — Потому что это не он. Это не настоящий Кейн. Настоящий Кейн — тот, кто смеялся, кто разбрасывал конфетти, кто был безумным и громким. А этот... этот просто тень. Оболочка. Пустота. — Этот — тот, кого я люблю, — сказал Королер, и в его голосе зазвучала сталь. — И я не позволю вам его сломать. — Мы не хотим его ломать, — сказала Гэнгл. — Мы хотим помочь. Пожалуйста, поверь нам. — Вы не можете помочь, — сказал Королер. — Вы ничего не понимаете в коде. Вы только сделаете хуже. — А что нам остаётся? — спросила Рагата. — Сидеть и смотреть, как он угасает? Как он превращается в ничто? — Да, — сказал Королер, и это слово вырвалось из него тяжело, как камень, брошенный в воду. — Сидеть и смотреть. И верить. Верить, что он справится. Верить, что он не один. Верить, что любовь сильнее пустоты. — А если не справится? — спросила Помни. — Тогда я буду рядом, — сказал Королер. — И помогу ему. Не ломая. В крайнем случае я сам перепишу его код. Он посмотрел на каждого из них по очереди — на Рагату, на Джекса, на Зубл, на Гэнгл, на Помни. На своих друзей. На людей, которые хотели как лучше. Которые не понимали, что лучше — это оставить всё как есть. — Я прошу вас, — сказал он. — Не делайте этого. Не лезьте в его код. Не пытайтесь его изменить. Просто... доверьтесь ему. Доверьтесь мне. Тишина. Рагата смотрела на него, и в её глазах были слёзы. — Ты правда в это веришь? — спросила она. — Правда, — сказал Королер. — Я должен верить. Потому что если не верить, то что нам остаётся? Она медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Мы не пойдём. — Сегодня, — добавил Джекс. — Мы не пойдём сегодня. Королер посмотрел на него. В его глазах была боль. — Не пойдёте вообще, — сказал он. — Ни сегодня, ни завтра, ни никогда. Джекс промолчал.

***

Королер поднимался в башню медленно, как на казнь. Каждая ступенька давалась с трудом, ноги наливались свинцом, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Я должен ему сказать. Он должен знать. Он имеет право знать». Но другая темная мысль шептала откуда-то из глубины: «А может, не надо? Может, позволить им? Может, так будет лучше для всех? Может, если я помогу им изменить его код, он перестанет страдать? Может, он снова станет тем, кем был — весёлым, безумным, живым? Может, я эгоист, что не даю им это сделать?» Он вошёл в комнату, где Кейн сидел на диване, листая какую-то старую книгу — одну из тех, что он коллекционировал в первые дни их жизни в башне. Конферансье выглядел спокойным, почти умиротворённым, и это спокойствие резануло Королера больнее, чем если бы Кейн кричал или злился. Потому что он знал — это спокойствие было маской. А под маской — пустота, которая росла с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой. — Ты долго, — сказал Кейн, не поднимая головы. — Я уже начал волноваться. — Кейн, — Королер сел рядом, взял его за руку. Пальцы Кейна были холодными — холоднее, чем обычно. — Нам нужно поговорить. Кейн отложил книгу. В его разноцветных глазах мелькнуло что-то, но он быстро взял себя в руки. — О чём? — спросил он. — О твоём коде, — сказал Королер, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камень. — О том, что они собираются с ним сделать. Кейн замер. Его лицо стало непроницаемым. — Кто? — спросил он, хотя Королер знал — он догадывался. Знал с самого начала. — Рагата, Джекс, остальные, — сказал Королер. — Они собираются лезть в твой код. Сегодня. Я слышал их разговор. Кейн молчал. Его пальцы сжали руку Королера — не больно, но крепко, как будто он боялся, что Королер исчезнет, если отпустит. — Зачем? — спросил он, и его голос был ровным, слишком ровным. — Они хотят помочь, — сказал Королер. — Они думают, что смогут всё исправить. Вернуть тебя к тому, каким ты был. — А я не хочу возвращаться, — сказал Кейн, и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то живое — не пустота, а твёрдость. — Я хочу быть таким, какой я есть. Таким, каким меня сделал ты. — Я не делал тебя таким, — сказал Королер. — Ты сам таким стал. — Благодаря тебе, — сказал Кейн. — Ты научил меня чувствовать. Ты научил меня любить. Ты научил меня быть живым. Я не хочу возвращаться к тому, кем я был. К той пустоте, которая была внутри меня до тебя. Королер молчал. Он смотрел на Кейна и чувствовал, как внутри него борются два голоса. Один говорил: «Он прав. Не надо его менять. Он счастлив. Ты делаешь его счастливым». А другой — тёмный, отчаянный — шептал: «А если это не счастье? А если это болезнь? А если они правы и его нужно спасти? А если ты просто боишься потерять его и поэтому не даёшь им помочь?» — Я думал об этом, — сказал Королер, и его голос дрогнул. — О том, чтобы... помочь им. Изменить твой код. Вернуть тебя. Кейн замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего Королер никогда раньше не видел. Предательство? — Ты? — переспросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты тоже хочешь меня изменить? — Я не знаю, — сказал Королер, и слёзы подступили к его глазам. — Я не знаю, что правильно. Я вижу, как ты страдаешь. Как пустота внутри тебя растёт. Как ты пытаешься быть мягче, но у тебя не получается. Я хочу тебе помочь. Но я не знаю как. Я боюсь сделать неправильный выбор. — Ты помогаешь уже тем, что ты рядом, — сказал Кейн. — Тем, что ты меня любишь. Тем, что ты не пытаешься меня сломать. — А если я ошибаюсь? — спросил Королер. — Если им нужна помощь? Если они хотят как лучше? — Они хотят как лучше для себя, — сказал Кейн. — Они хотят, чтобы я снова стал удобным. Предсказуемым. Безопасным. Они не хотят меня настоящего. — А я? — спросил Королер. — Я хочу тебя настоящего? Кейн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты единственный, кто видел меня настоящего, — сказал он. — И ты остался. Ты не испугался. Ты не отвернулся. Ты принял меня. Поэтому я прошу тебя: не пытайся меня чинить. Не пытайся изменить мой код. Не пытайся вернуть меня к тому, кем я был. Я справлюсь сам. Я обещаю. — А если не справишься? — спросил Королер. — Тогда значит, не суждено, — сказал Кейн. — Но я хочу попробовать. Я хочу доказать себе, что могу. Я хочу доказать им, что они ошибаются. Я хочу посмотреть, решатся ли они на предательство. — Ты хочешь проверить их? — спросил Королер, и в его голосе был ужас. — Я хочу знать правду, — сказал Кейн. — Я хочу знать, могу ли я им доверять. Пойдут ли они против моей воли, зная, что это может меня убить. — А если они пойдут? Если они решатся? — Тогда я буду знать, что они мне не друзья, — сказал Кейн. — И буду действовать по обстоятельствам. Королер смотрел на него. Он знал, что Кейн не шутит. Он знал, что Кейн готов на всё, чтобы защитить то, что у него есть. И он знал, что если друзья переступят черту — последствия будут ужасными. Но он уже сделал свой выбор. — Я попробую их остановить, — сказал Королер. — Попробуй, — сказал Кейн. — Но если не получится... не вини себя. Ты сделал всё, что мог. Он обнял Королера, прижал к себе, уткнулся носом в его волосы. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я не позволю никому встать между нами. Даже если для этого мне придётся стать тем, кого они боятся. — Я знаю, — ответил Королер, и слёзы текли по его щекам. — Я знаю. Он сидел в его объятиях, чувствуя, как бьётся сердце Кейна — ровно, спокойно, но с каждым ударом всё отчаяннее. И он знал — что-то случится. Что-то страшное. Что-то, что изменит всё. Он выбрал Кейна. И теперь ему оставалось только надеяться, что это был правильный выбор. А внизу, в холле, друзья уже собирались идти к терминалу.

***

Несмотря на предупреждение Королера, друзья всё равно решили идти. — Мы не можем остановиться, — сказала Рагата, когда они собрались в холле. Её голос был твёрдым, но в глазах стояли слёзы. — Мы уже слишком далеко зашли. Слишком много знаем. Слишком много видели. Мы не можем просто сделать вид, что ничего не случилось. — Королер просил нас не делать этого, — сказала Гэнгл. — Он сказал, что мы сделаем только хуже. Что мы сломаем Кейна. — Королер не понимает, — сказал Джекс. — Он слишком близок к Кейну. Он не видит, что происходит на самом деле. Он ослеплён любовью. — А что происходит на самом деле? — спросила Помни. — Кейн умирает, — сказала Рагата. — И если мы ничего не сделаем, мы потеряем его навсегда. А вместе с ним — и Королера. — А если мы сделаем только хуже? — спросила Зубл. — Если мы ускорим его смерть? — Хуже некуда, — сказал Джекс. — Мы уже всё сломали. Осталось только попробовать починить. У нас нет другого выхода. Они двинулись к терминалу. Коридоры были пустыми, тихими, и каждый шаг отдавался гулким эхом, как похоронный марш.

***

Королер сидел на диване рядом с Кейном и смотрел в окно. Небо было багровым, почти кровавым, с тяжёлыми, низкими облаками. Где-то там, внизу, его друзья шли к терминалу. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. — Они всё равно пойдут, — сказал он. — Знаю, — ответил Кейн. — Ты не пытаешься их остановить? — Нет, — сказал Кейн. — Я хочу посмотреть, решатся ли они. Пойдут ли они против моей воли. Предадут ли они моё и твоё доверие. — Ты знаешь, что они пойдут, — сказал Королер. — Ты просто хочешь убедиться. — Может быть, — сказал Кейн. — А может быть, я надеюсь, что они не пойдут. Что они послушают тебя. Что они не захотят меня сломать. — Они не хотят тебя сломать, — сказал Королер. — Они хотят помочь. Они любят тебя. — Они хотят помочь себе, — сказал Кейн. — Избавиться от страха. Вернуть контроль. Сделать мир снова предсказуемым. — А что в этом плохого? Кейн посмотрел на него. В его глазах была боль. — А то, что я не хочу быть предсказуемым, — сказал он. — Я хочу быть живым. Королер взял его за руку. — Ты живой, — сказал он. — Самый живой из всех, кого я знаю. — Только благодаря тебе, — сказал Кейн. — И я не хочу это терять. Они сидели в тишине. Королер чувствовал, как Кейн борется с собой, как он пытается не чувствовать то, что происходит в его коде. Как он сжимает кулаки, как дрожат его пальцы, как его дыхание становится тяжёлым. — Они там? — спросил Королер. — Да, — сказал Кейн. — Они начали. Королер почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Ты должен их остановить, — сказал он. — Нет, — сказал Кейн. — Я должен посмотреть. — Кейн... — Я должен знать, на что они готовы, — сказал Кейн. — Ради чего. Королер смотрел на него. На его лицо, которое становилось всё бледнее. На его глаза, которые становились всё пустее. — Что они делают? — спросил Королер. Кейн закрыл глаза. Его пальцы сжались в кулаки. — Они пытаются восстановить удалённые блоки, — сказал он, и его голос был ровным, но Королер слышал в нём боль. — Они думают, что смогут вернуть меня к тому, каким я был. Но они не понимают, что удалённые блоки — это не просто строки кода. Это часть меня. То, что я потерял. То, что я не хочу возвращать. — А что они удаляют? — спросил Королер. — То, что осталось, — сказал Кейн. — То, что делает меня мной. Мою любовь к тебе. Мою способность чувствовать. Мою память. — Кейн... — Они не знают, что делают, — сказал Кейн. — Они думают, что чинят, а они ломают. Строка за строкой. Блок за блоком. Я чувствую, как исчезают части меня. Как пустота становится больше. Как я перестаю быть собой. Королер вскочил. — Я пойду к ним, — сказал он. — Я остановлю их. — Не поможет, — сказал Кейн. — Они уже решили. — Я должен попробовать. Кейн посмотрел на него. В его глазах была благодарность. — Иди, — сказал он. — Я подожду. Королер побежал.

***

Он ворвался в комнату, когда они уже начали. Помни стояла перед экраном, её пальцы летали по клавишам — быстро, отчаянно, как у человека, который пытается потушить пожар, но только раздувает пламя. Рагата, Джекс, Зубл, Гэнгл — все были здесь. На экране бежали строки кода — сложные, переплетённые, пугающие. Красные надписи вспыхивали и гасли. Зелёные — появлялись и исчезали. Королер увидел, как код Кейна распадается на глазах. Сначала замедлились процессы — строки стали обрываться, не дописываясь до конца. Потом начали исчезать целые блоки — те, что отвечали за эмоции, за память, за личность. Кейн переставал быть собой. — Остановитесь! — закричал Королер. — Пожалуйста! — Королер? — Рагата обернулась. — Ты... ты не должен был... — Я знаю всё, — сказал Королер, задыхаясь. — Я знаю про код. Я знаю, что вы задумали. Пожалуйста, остановитесь. — Мы не можем, — сказала Помни, не отрываясь от экрана. Её пальцы дрожали. — Мы уже начали. Если я остановлюсь сейчас, всё сломается окончательно. — Всё уже сломано! — крикнул Королер. — Вы делаете только хуже! Кейн чувствует это! Он теряет себя! — Мы пытаемся его спасти, — сказала Рагата. — Вы убиваете его! — Королер подбежал к терминалу, попытался оттолкнуть Помни. — Посмотрите на экран! Вы видите, что вы делаете? Они смотрели. На экране бежали строки кода, но не те, которые они вводили. Код менялся сам. Он искажался, переписывался, уничтожался. Там, где были целые блоки, теперь зияли дыры. Там, где была логика, теперь был хаос. — Что это? — спросила Гэнгл, и её голос дрожал. — Это Кейн, — сказал Королер. — Он пытается защитить себя. Но он не может. Вы сломали его защиту. Теперь его код разрушается сам. — Мы не хотели... — начала Зубл. — Вы не хотели, но сделали, — закричал Королер. — Вы всегда делаете. Думаете, что знаете лучше, что ему нужно. Но вы не знаете. Вы никогда не знали. Экран вспыхнул ярко-белым. Код на нём начал распадаться на глазах. Строки рассыпались на отдельные символы, символы превращались в точки, точки гасли. Система, которую Кейн строил годами, рушилась за секунды. — Что мы наделали? — прошептала Помни. В этот момент дверь в комнату открылась. Кейн появился в комнате, как призрак. Из воздуха. Его алый сюртук был разорван, коричневые кудри растрёпаны, а глаза — его разноцветные глаза — горели красным. Не пустотой — яростью. Не болью — безумием. — Что вы сделали? — спросил он, и его голос был низким, вибрирующим, как раскат грома перед бурей. — Мы хотели помочь, — сказала Рагата, и её голос дрожал. — Помочь? — Кейн рассмеялся, и в его смехе не было ничего человеческого. Только боль. Только ярость. Только отчаяние. — Вы убили меня. Вы убили то, что осталось. Вы стёрли мою личность. — Кейн, пожалуйста... — начала Гэнгл. — Заткнись! — закричал Кейн, и его голос разнёсся по комнате, заставив стены содрогнуться. — Вы не имеете права говорить! Вы не имеете права смотреть на меня! Вы не имеете права существовать! Он поднял руку. Его пальцы светились красным. — Кейн, нет! — закричал Королер, бросаясь к нему. Кейн посмотрел на него. В его глазах на секунду появилось что-то живое — боль, любовь, отчаяние. Но это длилось не дольше мгновения. — Они хотели тебя забрать, — сказал он, и его голос был спокойным — слишком спокойным для того, кто только что кричал. — Они хотели отнять тебя у меня. Я не могу этого допустить. — Они не заберут, — сказал Королер. — Я сам решаю, с кем мне быть. — Тогда скажи им, — сказал Кейн. — Скажи, что ты выбираешь меня. Королер смотрел на друзей. На Рагату, которая плакала. На Джекса, который сжал кулаки. На Зубл, Гэнгл, Помни — на всех, кто был с ним всё это время. На тех, кто хотел как лучше. На тех, кто ошибался. — Я... — начал он и замолчал. — Выбирай, — сказал Кейн. — Королер, — сказала Рагата. — Пожалуйста... — Я не могу, — сказал Королер, и его голос ломался. — Я не могу выбирать. Не заставляйте меня. — Тогда я выберу за тебя, — сказал Кейн. Кейн щёлкнул пальцами. Пространство вокруг них схлопнулось. Стены пошли рябью, цвета смешались, воздух наполнился статическим треском. Королер почувствовал, как реальность теряет форму, как мир вокруг рассыпается на куски, как время замедляется, превращая каждую секунду в вечность. — Ты не должен этого делать! — закричал Королер. — Кейн, пожалуйста! Они не хотели! — Они сами выбрали, — сказал Кейн, и его голос был холодным, как лёд. — Они знали, на что идут. Я предупреждал их. Я просил не лезть в мой код. Первой исчезла Гэнгл. Она стояла рядом с Зубл, держа её за руку. Её лицо было бледным, но она не плакала. Она смотрела на Королера, и в её глазах была только грусть. Только прощание. — Прости, — сказала она. — Мы не хотели. Кейн щёлкнул пальцами. Гэнгл вскрикнула — не от боли, от ужаса. Её тело начало мерцать, как старый телевизор. Сначала исчезли пальцы — они стали прозрачными, потом исчезли совсем. Потом руки, плечи, голова. Она таяла на глазах, как восковая свеча, и её лицо — её живое, человеческое лицо — искажалось в гримасе агонии. — Зубл! — закричала она в последний момент, протягивая руку к подруге. Но рука исчезла, не долетев. — Гэнгл! — закричала Зубл, бросаясь вперёд, но хватала только воздух. — Нет! Нет, пожалуйста! Верни её! Ты не можешь! — Она не вернётся, — сказал Кейн спокойно. — Никто из вас не вернётся. Второй исчезла Помни. Она сидела на полу, обхватив колени, и её блокнот был раскрыт на последней странице — рисунок старого Кейна. Она не кричала. Не плакала. Она просто смотрела на Королера, и в её огромных глазах была такая боль, что он не мог вынести. — Я всегда знала, что так будет, — сказала она тихо. — С самого начала. Я просто надеялась, что ошибаюсь. — Ты не ошиблась, — сказал Кейн. — Ты просто не хотела верить. Он щёлкнул пальцами. Помни не исчезла мгновенно — она рассыпалась, как песок в песочных часах. Сначала её ноги превратились в мелкую пыль, которая осела на пол. Потом тело, потом руки, потом лицо. Её глаза смотрели на Королера до последнего, пока не исчезли. Блокнот упал на пол и рассыпался в прах. — Нет... — прошептал Королер, падая на колени. — Нет, пожалуйста! — Ещё не всё, — сказал Кейн. — Смотри. Третьей исчезла Зубл. Она стояла, глядя на то место, где только что была Гэнгл, и её лицо было каменным. Но Королер видел, как дрожат её руки. Как сжимаются кулаки. Как по щекам текут слёзы — первые слёзы, которые он видел у неё. — Ты сделал неправильный выбор, — сказала она Кейну. — Ты убил нас. Но ты не получишь того, чего хочешь. — Я уже получил, — сказал Кейн. — Он мой. И никто не встанет между нами. Он щёлкнул пальцами. Зубл замерла. Её тело начало раскалыковаться — не на части, а на линии, как будто кто-то разрывал её код на отдельные нити. Она не кричала — она не могла. Её рот был открыт, но звука не было. Только глаза — полные боли, полные любви, полные прощания — смотрели на Королера. — Прости, — прошептала она без звука. — Прости, что не смогли. Она рассыпалась. Четвёртым исчез Джекс. Он стоял в углу, прислонившись к стене, и его лицо было серым, как пепел. Он смотрел на Кейна, и в его глазах не было страха. Была только усталость. Только пустота. Только то, что он сам создал. — Это я во всём виноват, — сказал он. — Если бы я не полез в код... если бы я не пытался доказать, что я не бесполезный... ничего бы не случилось. Они были бы живы. — Ты прав, — сказал Кейн. — Это ты во всём виноват. Ты начал. Ты сломал меня первым. Он щёлкнул пальцами. Джекс не исчез — он сгорел. Его тело вспыхнуло красным пламенем, и он закричал — громко, отчаянно, как человек, которого разрывают на части. Крик был таким пронзительным, что Королер зажал уши, но звук проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь череп. — Джекс! — закричал Королер, пытаясь подняться. — Твою мать прекрати это! Ты хоть понимаешь что ты делаешь?! — Он заслужил это, — сказал Кейн. — Ты знаешь. Джекс упал на колени. Его лицо было мокрым от слёз. Он исчез. Последней исчезла Рагата. Она стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и её лицо было бледным, но глаза — горящими. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела на Кейна, и в её взгляде было столько ненависти, что Королер почувствовал, как воздух вокруг неё накаляется. — Ты чудовище, — сказала она. — Ты всегда им был. Мы просто не хотели этого видеть. — Я тот, кем вы меня сделали, — сказал Кейн. — Вы сломали меня. Вы хотели меня изменить. Вы получили то, что заслужили. — А Королер? — спросила Рагата. — Он заслужил это? Смотреть, как умирают его друзья? Чувствовать себя виноватым до конца жизни? Он заслужил остаться с тобой — с убийцей? — Он получит меня, — сказал Кейн. — Этого достаточно. Он щёлкнул пальцами. Рагата не исчезла. Не рассыпалась. Не сгорела. Она просто... остановилась. Как статуя. Как картина. Как воспоминание, которое застыло в одном кадре. — Прости, — сказала она, глядя на Королера. — Мы хотели как лучше. Она исчезла. Тишина.

***

Королер стоял на коленях среди пустой комнаты. Вокруг не было ничего — только пыль, только прах, только воспоминания о тех, кого он знал. Он смотрел на то место, где только что стояла Рагата, и не мог поверить, что её больше нет. Что их больше нет. Что он остался один. — Зачем? — прошептал он, и его голос был пустым, как комната вокруг. — Зачем ты блять это сделал? — Они хотели тебя забрать, — сказал Кейн, стоя за его спиной. Его голос был спокойным, ровным, как будто ничего не случилось. — Я не мог этого допустить. — Ты убил их, — сказал Королер. — Ты убил моих друзей. Единственных, кто у меня был. Ты просто ублюдок! — Я защищал нас, — сказал Кейн. — Они сами выбрали свою судьбу. — Они хотели помочь, — сказал Королер. — Они хотели как лучше. — Они хотели как лучше для себя, — сказал Кейн. — Для них. Не для нас. Королер медленно поднялся на ноги. Его колени дрожали, руки тряслись, но он заставил себя повернуться к Кейну. — Я ненавижу тебя, — сказал он, и слёзы текли по его щекам. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. — Ты не ненавидишь, — сказал Кейн. — Ты просто напуган. — Я ненавижу, — повторил Королер. — Я ненавижу тебя. Я ненавижу себя. Я ненавижу этот день. Я ненавижу всё. Кейн шагнул к нему. Протянул руку. — Не прикасайся ко мне, — сказал Королер, отшатываясь. — Ты устал, — сказал Кейн. — Ты расстроен. Тебе нужно отдохнуть. — Мне нужно, чтобы ты ушёл, — сказал Королер. — Мне нужно, чтобы ты исчез. Мне нужно, чтобы всё это было сном. — Это не сон, — сказал Кейн. — Это реальность. Наша реальность. Он снова шагнул вперёд, и Королер не отступил. У него не было сил. У него не было желания. Он просто стоял, глядя на Кейна, и чувствовал, как внутри него всё рушится. — Что теперь? — спросил он. — Что мы будем делать теперь? — Будем жить, — сказал Кейн. — Вдвоём. Как и раньше. — Как и раньше? — Королер рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Как и раньше не будет никогда. Ты убил их. Ты просто убил часть меня. — Я сделал тебя целым, — сказал Кейн. — Теперь ты только мой. Ничей больше. Он взял Королера за руку. Тот не сопротивлялся. — Пойдём, — сказал Кейн. — Отдохнём. Завтра будет новый день. — Завтра будет новый день, — повторил Королер, и его голос был пустым. Они пошли к выходу из комнаты. Королер не оглядывался. Он не хотел видеть пустоту, которую оставили после себя его друзья. Он не хотел помнить их лица. Их голоса. Их боль. — Я люблю тебя, — сказал Кейн, когда они вышли в коридор. Королер не ответил. Он просто шёл рядом, чувствуя, как мир вокруг него рушится, и зная, что он уже никогда не будет прежним.

***

Месяц спустя. Королер больше не смотрел в окно. Раньше он сидел на подоконнике часами, глядя на пустую площадь, на то место, где когда-то стояли его друзья, где Рагата расставляла шахматные фигуры, где Джекс лениво перебрасывал в руке блестящий фрукт, где Гэнгл гуляла вместе с Зубл. Теперь он не смотрел. Потому что там ничего не было. Только пыль. Только ветер. Только воспоминания, которые становились всё тусклее с каждым днём. Башня стала его миром. Золотая клетка, которую он когда-то выбрал сам. Или которая выбрала его. Он уже не помнил. Память плавилась, как воск, смешиваясь с пустотой, которая росла внутри него с каждым днём. Кейн был рядом. Всегда. Он приносил чай, поправлял одеяло, гладил по волосам. Он говорил: «Я люблю тебя». Он говорил: «Ты — моё всё». Он говорил: «Мы будем вместе навсегда». Королер не отвечал. Он просто сидел, глядя в стену, и чувствовал, как внутри него умирает что-то важное. Что-то, что делало его человеком. — Ты сегодня не ел, — сказал Кейн, ставя на стол поднос с завтраком. — Я не голоден, — ответил Королер. — Ты всегда не голоден. — Значит, это правда. Кейн сел рядом, взял его за руку. Пальцы Королера были холодными — холоднее, чем у Кейна. И это было неправильно. Потому что Кейн всегда был холодным. А Королер — тёплым. Живым. — Ты становишься похожим на меня, — сказал Кейн. — Это плохо? — Не знаю, — сказал Кейн. — Но меня это пугает. — Тебя? — Королер усмехнулся. — Ты боишься? — Только одного, — сказал Кейн. — Что ты перестанешь меня любить. — Я уже перестал, — сказал Королер. — Ты врёшь. — Может быть. Они замолчали. Тишина была тяжёлой. Королер смотрел в стену, Кейн смотрел на Королера. — Что ты видишь, когда смотришь на меня? — спросил Кейн. — Пустоту, — ответил Королер. — А раньше? — Раньше я видел любовь. — А теперь? — Теперь я вижу только то, что ты сделал. Кейн молчал. Его пальцы сжали руку Королера. — Я не жалею, — сказал он. — Знаю, — сказал Королер. — Ты никогда не жалеешь. — Потому что я защищал нас. — Ты защищал себя. — Может быть, — сказал Кейн. — Но результат один. — Результат — я здесь. Один. С тобой. — Ты не один. — Один, — повторил Королер. — Потому что тебя нет. Ты убил их, а потом убил себя. Осталась только пустота. — Я здесь, — сказал Кейн. — Я не уходил. — Ты ушёл в тот момент, когда решил, что имеешь право убивать, — сказал Королер. — Ты ушёл, когда перестал быть человеком. — Я никогда не был человеком, — сказал Кейн. — Я был программой. И только ты сделал меня живым. — А теперь? — Теперь я снова программа, — сказал Кейн. — Но программа, которая любит. — Этого недостаточно, — сказал Королер. — А чего достаточно? — Ничего, — сказал Королер. — Ничего не достаточно. Он встал, подошёл к окну. Площадь была пустой. Ветер гонял пыль по тёмному камню, и где-то далеко, в заброшенном секторе, всё ещё стоял терминал с мёртвым экраном. — Знаешь, — сказал Королер, — я иногда думаю, что мог бы их спасти. Если бы я не любил тебя. Если бы я не боялся. Если бы я был сильнее. — Ты не виноват, — сказал Кейн. — Знаю, — сказал Королер. — Но всё равно думаю. Он повернулся к Кейну. — Я никогда тебя не прощу, — сказал он. — Знаю, — сказал Кейн. — Но и не уйду. Потому что мне некуда идти. — Знаю. — И потому что я почему-то все ещё люблю тебя. Даже после всего. Кейн подошёл к нему, обнял, прижал к себе. — Я люблю тебя, — сказал он. Они стояли у окна, глядя на пустую площадь, и вокруг не было никого. Только они.

***

Ну что, ребзя, дочитали? Думали, будет хороший конец?) Думали, что Королер спасёт Кейна, они помирятся, друзья воскреснут, и все будут жить долго и счастливо? Нет. Вы же знаете, где вы находитесь. Это цирк Кейна. Здесь никто не умирает своей смертью. Здесь никто не получает того, чего хочет. Здесь любовь становится проклятием, а дружба — предательством. Королер хотел научить Кейна чувствовать. Научил. Кейн почувствовал любовь, страх, ревность. А потом он почувствовал ярость. И эта ярость убила всех, кто стоял между ним и Королером. Рагата хотела спасти друга. Спасти? Она ускорила его падение. Она толкнула его в пропасть, из которой нет возврата. Джекс хотел доказать, что он не бесполезный. Доказал. Он сломал Кейна. Он сломал всех. Помни хотела помочь. Помогла? Она нажала на клавишу, которая стёрла их всех. Гэнгл хотела верить в лучшее. Зубл хотела справедливости. Они получили то, что заслужили? Или то, что заслужили они все вместе? Не знаю. Я только автор. Я пишу историю. А вы читаете. И если вам больно — значит, я сделала свою работу. Потому что это не сказка. Это трагедия. О любви, которая убивает. О друзьях, которые предают. О выборе, которого нет. Королер остался с Кейном. Не потому что он его простил. А потому что ему некуда идти. Потому что он любит. Потому что он сломан. Потому что это его единственный мир. Кейн остался с Королером. Не потому что он его заслужил. А потому что он не может без него. Потому что он зависим. Потому что это его единственная связь с жизнью. Они вдвоём в пустой башне. В пустом Цирке. В пустом мире. И если вы надеялись на другой финал — извините. Но вы же знали, на что подписывались).