Ошибка в коде

Королер сидел на подоконнике в башне, поджав под себя ноги, и смотрел, как за окном медленно угасает искусственный закат. Небо было багровым, почти кровавым, с тяжёлыми, низкими облаками, и этот цвет почему-то не успокаивал, как раньше, а тревожил. Внутри него уже несколько дней росло странное беспокойство — оно появилось не сегодня, оно росло постепенно, день за днём, с тех пор как Кейн начал меняться. Сначала Королер списывал это на усталость. На то, что они слишком много работали над настройками эмоций. На то, что Кейн просто перегрузил систему — ведь даже программам нужен отдых, особенно тем, кто учится чувствовать. Но теперь когда Джекс сломал код, Королер понимал — дело не в усталости. Кейн стал другим. Он всё ещё был нежным с Королером — обнимал, целовал, шептал ласковые слова, поправлял одеяло по ночам и оставлял чай на столике каждое утро. Но в его разноцветных глазах иногда появлялась пустота. Короткая, на секунду, едва заметная, но Королер замечал. Он замечал всё, что касалось Кейна. Каждое его движение, каждую интонацию, каждый взгляд. Он знал, когда Кейн улыбается по-настоящему, а когда — просто из вежливости. И в последнее время настоящих улыбок становилось всё меньше. А ещё Кейн стал холоднее с остальными. Не жестоким. Жестокость была бы заметной, она бы била в глаза. Но Кейн стал... отстранённым. Равнодушным. Он проводил с ними приключения, объяснял задания, ждал, пока они справятся, но без прежнего огня. Без привычного безумия. Без громкого хохота. Он просто делал свою работу — механически, ровно, пусто. И это пугало Королера больше, чем если бы Кейн кричал или злился. Потому что в этой пустоте невозможно было найти опору. Невозможно было понять, что у него в голове. Невозможно было помочь. Сегодняшнее приключение было особенно тяжёлым. Кейн вёл их через лабиринт из зеркал, но он ни разу не улыбнулся, ни разу не пошутил. Когда Гэнгл упала, он просто ждал, пока она поднимется сама. Когда Джекс начал огрызаться, Кейн не ответил — просто промолчал и пошёл дальше, как будто не слышал. Королер наблюдал за ним из окна башни, куда Кейн отправил его «отдохнуть», и чувствовал, как беспокойство сжимает грудную клетку, как сердце бьётся быстрее, как мысли путаются. Он видел, как Рагата пытается поймать взгляд Кейна, как Гэнгл вздрагивает от его ледяного тона, как Джекс сжимает кулаки. Видел, как Зубл и Помни переглядываются — они тоже всё замечали, но молчали. «Что-то не так, — думал Королер, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. — Что-то серьёзно не так. И я должен это понять». Он решил, что сегодня по-настоящему поговорит с Кейном. Не успокаивая себя мыслями «всё наладится», а честно. Без утайки и без страха.

***

Кейн вернулся в башню, когда солнце уже село и небо за окном стало тёмно-фиолетовым, почти чёрным. Он выглядел уставшим — не просто физически, а как-то глубинно, выжженно. Его коричневые кудри были растрёпаны, под глазами залегли тени, а алый сюртук был расстёгнут, обнажая бледную шею и ключицы. Он поставил на стол две чашки мятного чая с мёдом, как Королер любил, и сел на диван, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. — Ты сегодня рано, — сказал он, и его голос был глухим, безжизненным. — Кейн, — Королер подошёл к нему, сел рядом, почти вплотную. — Нам нужно поговорить. Кейн открыл глаза. В них мелькнуло что-то — беспокойство или усталость — но он быстро взял себя в руки, заставив лицо стать спокойным и непроницаемым. — О чём? — спросил он, и его голос был ровным, но Королер чувствовал под этой ровностью напряжение, как под тонким льдом. — О тебе, — сказал Королер. — О том, что с тобой происходит. — Со мной всё в порядке, — слишком быстро ответил Кейн. Слишком гладко. Как заученную фразу. — Не ври мне, — Королер взял его за руку, сжал пальцы, чувствуя, как холодны его ладони. — Пожалуйста. Не надо врать. Я знаю тебя. Я чувствую, когда ты врёшь. Кейн молчал. Его пальцы дрогнули, но он не убрал руку. Он смотрел в пол, и его лицо было бледным. — Что ты хочешь услышать? — спросил он наконец, и в его голосе проступила какая-то глубинная, выжженная усталость. — Правду, — сказал Королер. — Какую есть. Какую угодно. Просто не молчи. Кейн долго смотрел на него. В его разноцветных глазах отражался мягкий свет лампы, и Королер видел, как в них медленно гаснет пустота, сменяясь чем-то живым, но болезненным — как рана, которую пытаются залечить, но она всё равно кровоточит. — Я не знаю, что со мной, — сказал Кейн тихо, и его голос дрожал. — Что-то внутри меня... сломалось. Или изменилось. Я не понимаю. Я пытаюсь быть как раньше — весёлым, безумным, громким — но не могу. Всё кажется пустым. — Пустым? — переспросил Королер, и его сердце сжалось. — Да, — Кейн посмотрел на свои руки, на их переплетённые пальцы. — Как будто внутри меня выключили свет. Я смотрю на мир, на приключения, на Рагату, Джекса, всех их — и не чувствую ничего. Ни радости, ни злости, ни даже раздражения. Просто... серость. Бесконечная, давящая серость. — А я? — спросил Королер, и его голос дрогнул. — Я для тебя не пустой? Кейн резко поднял голову. В его глазах мелькнул страх — настоящий, живой, обжигающий страх. Не тот, который он показывал им в приключениях, играя роль. А настоящий — глубокий, животный страх потерять единственное, что осталось. — Ты — нет, — сказал он, и его пальцы вцепились в руку Королера с такой силой, что стало больно. — Ты — единственное, что осталось ярким. Твои волосы, твои глаза, твой голос. Когда я смотрю на тебя, мир снова становится объёмным. Когда я прикасаюсь к тебе, я чувствую. Ты — единственное, что не погасло. Единственное, ради чего я ещё могу проснуться. — Тогда смотри на меня, — сказал Королер, и его сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Кейн смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Его лицо было бледным, и он выглядел таким потерянным, таким хрупким, таким сломанным, что у Королера сжалось сердце. Этот всемогущий Конферансье, который когда-то гонял их по приключениям и смеялся над их страхами, который мог переписать реальность одним щелчком пальцев, сейчас сидел перед ним, как ребёнок, который боится темноты. Как человек, который потерял всё, кроме одного. — Я боюсь, — прошептал Кейн, и его голос сорвался на хрип. — Боюсь, что однажды и ты станешь пустым. Что я перестану чувствовать даже тебя. Что я проснусь утром, посмотрю на тебя — и не увижу ничего. Ни серебра твоих волос. Ни синевы твоих глаз. Ни тепла твоих рук. — Не стану, — сказал Королер, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало, хотя слёзы подступали к горлу, хотя хотелось закричать от бессилия. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Я буду рядом, даже если ты перестанешь чувствовать. Я буду напоминать тебе. Я буду говорить «я люблю тебя», пока ты не поверишь. Я буду касаться тебя, пока ты не почувствуешь. Я не дам тебе провалиться в эту пустоту. Даже если мне придётся пойти туда за тобой. — Зачем? — спросил Кейн, и в его голосе было столько боли, столько непонимания, столько отчаяния, что Королер едва сдерживался, чтобы не разреветься. — Зачем тебе это? Я сломан. Я ничего не могу тебе дать. Я даже себе ничего не могу дать. — Ты уже дал, — сказал Королер, касаясь его щеки. — Ты дал мне себя. Ты дал мне любовь, которой у меня никогда не было. Ты дал мне дом. Ты дал мне смысл. Этого достаточно. Более чем достаточно. Он потянулся к Кейну, обвил руками его шею, прижался губами к его губам. Нежно. Медленно. Как обещание. Как клятва. Как единственное, что он мог сделать, чтобы вернуть Кейна из той пустоты, в которую тот проваливался. Кейн ответил. Сначала неуверенно, боязливо, как будто не верил, что это реально. Как будто боялся, что Королер исчезнет, если он сожмёт руки слишком сильно. А потом его руки скользнули по спине Королера, притягивая его ближе, вжимая в себя, и поцелуй стал глубже, отчаяннее, как будто Кейн пытался через него впитать Королера, сделать частью себя, сплести их коды в один неразрывный узел, чтобы никто и ничто не могло их разъединить. — Я люблю тебя, — прошептал Кейн, отрываясь от его губ. Его голос дрожал, глаза блестели. — Знаю, — ответил Королер, и его голос был тихим, но твёрдым. — И я люблю тебя. Сильнее, чем могу сказать и показать. Они целовались снова и снова. Кейн гладил его по спине, по плечам, по волосам, и каждое его прикосновение было пропитано благоговением — как будто он касался чего-то святого, чего-то, что было важнее его собственного существования. Он опустился на колени перед Королером. Обхватил его талию, прижался лицом к его животу, и замер, чувствуя тепло, чувствуя жизнь, чувствуя то, что не давало ему умереть. — Ты — моё всё, — прошептал он, и его голос был приглушённым, почти неслышным. — Единственное, ради чего стоит быть. Единственное, ради чего стоит просыпаться. Единственное, ради чего стоит жить. — А они? — спросил Королер, перебирая его коричневые кудри, распутывая узлы, разглаживая спутанные пряди. — Рагата, Джекс, Гэнгл, Зубл, Помни? Они тоже часть твоей жизни. Они тоже заслуживают тепла. Кейн замер. Его пальцы вцепились в ткань рубашки Королера. — Я не знаю, — сказал он, и в его голосе была боль. — Я не хочу быть с ними жестоким. Я не хочу причинять им боль. Но я не могу заставить себя чувствовать то, что не чувствую. Я смотрю на них — и вижу только пустоту. Они как декорации. Как фон. Как шум, который мешает мне слышать тебя. Как статический треск, от которого хочется заткнуть уши. — Они не шум, — мягко сказал Королер, хотя понимал, о чём говорит Кейн. Понимал, потому что сам когда-то чувствовал то же самое — до того, как Кейн вошёл в его жизнь и всё изменил. — Они мои друзья. Они хотят тебе помочь. Они хотят помочь нам. — Знаю, — сказал Кейн. — Я знаю. Но я не могу... я не могу заставить себя быть с ними таким, как раньше. Я не могу притворяться. Я не могу играть роль, когда внутри меня ничего нет. — Тогда не притворяйся, — сказал Королер. — Просто... попробуй быть мягче. Ради меня. Кейн поднял голову. В его глазах блестели слёзы — первые слёзы, которые Королер видел у него за всё время. Не программные, не симулированные. А настоящие, живые, выжатые из самой глубины его сломанного, пустого, но всё ещё чувствующего сердца. — Я постараюсь, — сказал он, и его голос был хриплым, надломленным. — Обещаю. Ради тебя — всё, что угодно. Я буду стараться. Он поцеловал Королера в живот — медленно, чувственно, задерживаясь губами на каждом сантиметре обнажённой кожи. Потом выше — в грудь, в ключицу, в шею. Нежно. Как будто пробовал на вкус, запоминал, впитывал. Королер закрыл глаза, откинул голову назад, позволяя Кейну делать то, что он хотел. Его пальцы запутались в коричневых кудрях, гладили, сжимали, направляли. В его голове было пусто — только ощущения. Только тепло чужих губ. Только дрожь, которая пробегала по телу от каждого прикосновения. Королер почувствовал, как его рубашку расстегнули — медленно, пуговица за пуговицей. Ткань скользнула с плеч, и прохладный воздух башни коснулся горячей кожи. Королер вздохнул — не от холода, от предвкушения. Кейн отстранился, чтобы посмотреть на него. Его разноцветные глаза скользили по обнажённому телу — по груди, по животу, по бёдрам — и в них не было привычной пустоты. Только жадное, голодное обожание. Только желание, которое граничило с мольбой. — Ты прекрасен, — сказал он, и его голос был низким, вибрирующим. — Ты даже не представляешь, насколько. Как я хочу тебя. Он снова припал к его телу — целовал ключицы, покусывал плечи, проводил языком по шее. Королер выгнулся, прижимаясь ближе, и его руки скользнули под рубашку Кейна, касаясь голой спины, горячей, влажной от пота. Он чувствовал, как напряжены мышцы под пальцами, как часто бьётся сердце, как дрожит Кейн от каждого его прикосновения. — Разденься, — прошептал Королер, и это был не вопрос. — Я хочу чувствовать тебя. Всего тебя. Кейн снял с себя рубашку — почти одним движением, нетерпеливо и грубо. Ткань упала на пол, и Королер провёл ладонями по его груди, по животу, по бёдрам. Кейн дрожал под его пальцами — как струна, как натянутый лук, как что-то, что вот-вот сорвётся. Они переместились на диван — плавно, как в танце, как будто их тела знали друг друга лучше, чем они сами. Кейн навис над Королером, его коричневые кудри упали на лицо, щекоча щёки, и он смотрел на Королера так, будто тот был единственным источником света в бесконечной тьме. Кейн поцеловал его — жадно, глубоко, отчаянно. Его руки скользили по телу Королера — везде, где кожа была особенно нежной, особенно чувствительной. Королер выгибался под ним, и его пальцы впивались в спину Кейна, оставляя красные полосы. Кейн опустился ниже. Королер замер, затаил дыхание. Он знал, что будет дальше. — Тише, — прошептал Кейн, чувствуя, как напряглось тело Королера. — Я буду нежным. Обещаю. И он сдержал обещание. Губы Кейна коснулись шеи оппонента, и Королер, тяжела дыша, выгнулся, вцепившись в его волосы. Руки Кейна нежно скользили по чужому телу. Он двигался медленно, ритмично, изучая каждую реакцию, каждую дрожь, каждый вздох. Он не торопился. Он наслаждался. Он запоминал. — Кейн... — прошептал Королер, и его голос сорвался на стон. — Пожалуйста... — Что? — спросил Кейн, отрываясь на секунду. Его губы блестели, глаза горели. — Что ты хочешь? Скажи. Я сделаю всё, что ты захочешь. — Я хочу тебя, — выдохнул Королер. — Всего тебя. Сейчас. Кейн не заставил себя ждать. Он навис над Королером, и их тела слились — медленно, плавно, как будто они всегда были одним целым, как будто их коды были сплетены с самого начала. Королер вскрикнул — не от боли, а от неожиданности, от наслаждения — и вцепился в плечи Кейна. — Тш-ш-ш, — прошептал Кейн, замирая, давая ему привыкнуть. — Всё хорошо. — Двигайся, — прошептал Королер, и его голос был хриплым, срывающимся. — Пожалуйста. Кейн начал двигаться. Медленно. Плавно. Как волна, как прилив, как что-то правильное. Королер закрыл глаза, откинул голову назад, и его пальцы гладили спину Кейна, сжимали его плечи, запутывались в его волосах. — Смотри на меня, — попросил Кейн, и его голос был прерывистым, тяжёлым. — Я хочу видеть твои глаза. Я хочу видеть, что ты чувствуешь. Королер открыл глаза. В них были слёзы, но не от боли, а от чувства переполненности. Кейн смотрел на него — и в его разноцветных глазах не было пустоты. Только любовь, страх и надежда. — Я люблю тебя, — сказал Кейн, ускоряясь. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Королер, и его голос дрожал. — Я знаю. Кейн двигался быстрее, глубже, отчаяннее, и Королер чувствовал, как его тело поднимается куда-то вверх, к самому краю. Он вцепился в Кейна, прижимая его ближе, вжимая в себя, как будто хотел стать частью его кода, его системы, его сердца. — Не останавливайся, — прошептал он. — Пожалуйста, не останавливайся. — Не остановлюсь, — ответил Кейн, и его голос был хриплым, срывающимся. Они достигли пика вместе — в один момент, на одном дыхании, с одним стоном. Королер выгнулся, вцепившись в плечи Кейна. Кейн замер, прижавшись лбом к его лбу, и они дышали в унисон, глядя друг другу в глаза. — Я люблю тебя, — прошептал Кейн, и его голос был тихим, уставшим, счастливым. — Я знаю, — ответил Королер. — И я люблю тебя. Они замерли, сплетённые в единое целое, и в этой тишине, в этом тепле, в этом золотом свете башни не было места для пустоты. Только они. Только их дыхание. Только их сердца — одно живое, одно сломанное, но бьющееся в унисон.