Приключения Франсуа в глубинке, или привет, Вася!

Конечно, где же еще потеряться заграничной кинозвезде, как не в подворотне неведомой глубинки, чье главное культурное достояние — ржавая качелька? Франсуа, сводящий с ума половину Европы одним лишь своим профилем, теперь с изумлением наблюдал, как местный повелитель асфальта, Вася, с истинно архаровским изяществом очищал семечки, плюясь шелухой к его ботинкам от Gucci. «Красава заморская, — хрипло пробубнил Вася, окинув оценивающим взглядом приталенный пиджак актера. — Ходишь тут, как павлин на птичьем дворе, блядь. Замерзать, поди, должен. Мой теперича долг — гуманитарную помощь оказать». С этими словами он великодушно накинул на плечи Франсуа промасленную телогрейку, от которой несло бензином и вечной тоской. «На, сука, греться, а то ещё сопли пустишь, как девка». Мысли Франсуа метались между паникой и сюрреализмом, пока Вася, этот неукротимый гастроном дикой среды, водил его по «достопримечательностям»: заброшенной котельной, где пахло грешками и крысами, и лавке «Пивной рай», где на стене красовался шедевр — криво нарисованная обнаженная нимфа со следом от кирзового сапога. «У нас тут культура, чтоб ее, — наставительно пояснил ловелас, хлопая актера по спине так, что тот чуть не выплюнул легкие. — Не то что у вас! У нас всепо-настоящему, без этой хуйни позолоченной». И когда грубая лапа Василия легла на его шею, будто проверяя качество кожи, Франсуа с ужасом осознал, что это лишь начало экскурсии в самобытные нравы гостеприимной глубинки. Васина рука на шее Франсуа была тяжелой и властной, как печать нотариуса на документе о добровольной сделке — ее шершавая ладонь изучала тонкую артерию, будто оценивая выход вина из изысканного сорта винограда. «Вижу, шея у тебя холеная, блядь, — прохрипел покровитель, вдыхая аромат дорогого одеколона, смешанный с духом своей телогрейки. — Нашу закалку не помешает пройти». Он ловко развернул «киношного бога» к себе, и в его глазах, похожих на два потухших уголька, вспыхнул огонек знатока, нашедшего диковинный экспонат. Грубый большой палец провел по щеке Франсуа, оставив легкую полосу городской пыли и чего-то похожего на машинное масло. «Кожа — хоть на ремни, — с одобрением констатировал Вася, его дыхание, сдобренное пивом, окутало лицо актера теплым облаком. — У нас в котельной, между котлами, тепло, знаешь ли… культурный обмен можно устроить. Покажу, как у настоящих мужчин разговоры за жили-были ведутся, без этого пиздежа европского». И он уже вел, вернее, неуклонно направлял ошеломленного Франсуа прочь от «Пивного рая», в сторону темного проема старой кочегарки — туда, где их ждали только призраки былого тепла, густой запах плесени и полная, ничем не нарушаемая приватность для углубленного изучения местных обычаев. «Давай, шагай, блядь, не телись, — бурчал Вася, толкая его в спину. — Ща все узнаешь про нашу хуйню душевную». Франсуа мысленно прощался со своим агентом, кинопрокатчиками и мыслью о том, что он вообще когда-то контролировал свою судьбу. Темный проем поглотил их, как щедрый меценат — талантливого, но безденежного протеже. Воздух в котельной был густым и влажным, как бульон из советской столовой, а запах плесени витал в нем с достоинством выдержанного коньяка. Вася, этот истинный филантроп местного масштаба, с почти нежностью прижал Франсуа к холодной, покрытой сажей стене, его ладонь на груди актера была подобна печати на эксклюзивном контракте. «Вот, самое сердце культурного объекта, — его голос гремел, как отлаженный механизм, среди ржавых труб. — Тут без лишних глаз». Его пальцы, эти утонченные инструменты международного общения, начали расстегивать безупречно сшитую рубашку актера, будто готовя бесценный холст к реставрации. Кнопки отскакивали с тихим щелчком, падая в угольную пыль — скромное пожертвование искусству. «У нас тут свои традиции гостеприимства, — продолжал Вася, его дыхание с нотками пива смешивалось с ароматом дорогого одеколона, создавая новый, авангардный парфюм. — Сначала — экскурсия по тонкостям… местного колорита». Шершавая рука скользнула под разведенные полы рубашки, исследуя гладкую кожу, холодную от ужаса и сырости, с любопытством первооткрывателя. «О, какая гладенькая, как жопа у девственницы, — хмыкнул он. Франсуа замер, чувствуя, как грубая ткань телогрейки натирает его обнаженный торс — конечно, это всего лишь часть церемонии дружеского приветствия, глубокого погружения в рабоче-бытовой фольклор. Мысли о звонках агенту таяли, как снег на раскаленном котле — сейчас его судьбой мягко, но уверенно рулил неподражаемый знаток. Конечно, «реставрация» проходила по уникальной методике — пальцы Васи, эти шершавые реставрационные кисти, оставляли на «холсте» грязноватые полосы, настоящий акцент местного колорита. Франсуа вздрогнул, когда холодный металл застежки телогрейки прилип к оголенному животу — безусловно, передовая техника закалки духа. «Не дергайся, блядь, — проворчал Вася, прижимаясь ближе. — Ща будет по-настоящему тепло». «Видишь, как у нас душевно, — философски изрек Вася, его голос булькал, как вода в закипающем радиаторе. — Еворопа твоя, она вся в позолоте да пустоте, хуйня полная. А тут — фактура. Настоящая, блядь». Он двинулся ближе, и Франсуа смог в деталях рассмотреть причудливую татуировку на шее «мецената» — кривобокий медведь, игриво придавливавший лапой шагающий трактор. Поистине аллегория. «Это мой талисман, — гордо пояснил Вася, тыкая пальцем в рисунок. — Медведь наш, трактор — прогресс, а все вместе — как жизнь». Его собственная рука, поднявшаяся в немом протесте, была мягко, но неумолимо прижата к трубе выше головы. «Не волнуйся, артист, контракты мы уже подписали… вот этим, — прошептал Вася, и в его шепоте скрипела угольная пыль. — Ты теперь наш!». Широкая ладонь легла на пояс Франсуа, решительно потянув на себя пряжку ремня из тонкой итальянской кожи. Металлический щелчок прозвучал неожиданно громко, финальным аккордом в этой симфонии гостеприимства. «О, глянь-ка, какой ременьчик, блядь, — усмехнулся Вася, стягивая его. — Ща добавим перчинки». Франсуа зажмурился, в голове пронеслись обрывки из рецензий: «пронзительная непосредственность», «грубоватый шарм». О, теперь-то он понимал, что критика имела в виду. Сквозняк, словно заинтересованный соучастник, ласково обвил его обнажающиеся бедра. «Холодно? — хохотнул Вася. — Не ссы, ща прогрею, как следует». Лед тронулся, господа, в прямом и переносном смысле — его итальянский ремень, символ утонченного европейского стиля, с покорным шуршанием пополнил коллекцию местных артефактов на полу, соседствуя с промасленной ветошью. Вася, этот несравненный гид, оценивающе цокнул языком, изучая «экспонат» в свете единственной тусклой лампочки. «Фактура, говоришь? — мысленно истерил Франсуа, ощущая, как узор от трубы впечатывается в его спину. — О да, моя фактура сейчас поистине восхитительна». «Ну что, артист, — голос «мецената» прозвучал бархатисто, как наждачная бумага нулевка, — сейчас ты познаешь аутентичную технику «прогрева», сука. Держись, ебать, будет жарко»…