Солей Левант

      Меня положили под кипарисом, поцеловали в лоб, да окрестили восемью касаниями – да там и оставили одну. И три дня я провела в забытьи, не покидая царства неяви, а на четвертый день, когда тело мое заволокло золотистой жаркой пылью, а в волосы вплелась дикая трава – меня нашел он.       Он не крестил и не целовал меня. Руки его пахли розмарином и миртом, когда он поднял меня, а нетерпеливый белый джейран в золотой узде бил копытом, взрывая сухую прогорклую от жара и соли землю. Все то был сон, а быть может и не сон, а явь – да только к третьему восходу солнца глаза и горло мои иссохли касаниями жадного шехили, и оттого видеть истину мне было непосильно, а вопрошать о ней – и того более.       И видя, что не дано мне ни слова, ни взгляда, он засмеялся и заговорил голосом южного солнца:       – Я бы дал тебе напиться воды, дочь восьмилапой госпожи, да только брат мой иссушил все воды в этой роще.       И еще сказал:       – Но не печалься, сумеречная княжна, потому что я найду то, что утешит твою боль.       А после этих слов он взял в руки кинжал из белой, каленой солнечный жаром стали, и перерезал джейрану горло.       Кровь та была ала, а слезы – прозрачны, и там, где на землю падала кровь драгоценного джейрана, в миг появлялся росток розмарина, а там, куда падали его слезы, распускалась нежная ветвь мирта.       И собрав полную ладонь горькой крови, господин этой рощи напоил меня – и боль моя утешилась.       И тогда господин этой рощи собрал в ладонь соленые слезы своего драгоценного джейрана, и дал мне испить их – и разум мой прояснился.       А когда с тем было покончено, господин этой рощи утер слезы с глаз драгоценного джейрана, и уронил их на рану – и рана та затянулась, а осталась от нее лишь кровь, какую вобрала в себя белая шерсть.       Он сказал:       – Ты покинула дом в недоброе время, дочь неблагой земли.       И еще он сказал:       – Но погибать здесь дело неблагодарное. На всех кипарисовых гробов не напасешься.       А потому как я не ведала тогда, что значат кипарисы, и сколько из тех требуется гробов – я не стала вопрошать об этом. Мне было бы должно поблагодарить его, но и того я не сумела, а лишь кивнула.       И тогда он рассмеялся над моим бессилием и прижал пальцы мои к губам – а после ко лбу.       – Успеешь поблагодарить, – утешил меня он. – А пока не души сердце печалями. У всего конец будет, одним ветрам покоя не найти.       Почему-то от слов тех мне стало печально – но боле не было во мне вопросов, а потому я закрыла глаза снова. И сон пришел ко мне вновь – но то было не забытье, а лишь дремота.       И по сей день мне думается, будто бы с того времени страх смерти отступил передо мной – потому что если смерть чудится мне миртом и розмарином, баюкающими меня в объятьях, точно малое дитя, и травы касаются моих ладоней, – то нет в том страха, а один лишь покой.       Я заснула у него на руках, и проспала едва ли ведомо сколько – а когда проснулась, все также была под кипарисом.       Не было вкруг меня ни мирта, ни розмарина, а одна лишь иссушенная солнцем земля, да тонкая, что нить, полуденная тень тянущегося к небу дерева.             Я села под ней, да и расплакалась навзрыд.