Саманта

Саманта почти опоздала к закату: шофёр-индиец вёз её из аэропорта по М1, уверяя, что до «самого моря» от Брисбена рукой подать, но воскресный поток фургончиков с досками и гидроциклами на прицепах тянулся медленно. Она всё-таки успела — выскочила прямо к старому маяку Кливленд-Пойнт, похожему на деревянный шестиугольный карандаш, вбитый в рыжеющую от закатного света косу. Огненно-красный шар заходящего солнца уже коснулся океаского простора. Со стороны Мортон-Бей тянул солёный ветер — прохладный, с терпким запахом йода, мокрых мангров и отработанного моторного масла от катеров, швартующихся у пирса. За три десятка метров от неё полукругом раскинулась большая компания молодёжи: ирландцы из хостела жарили на переносном гриле кенгурятину; двое бразильцев со сложенными SUP-бордами жевали манго, успевая громко посмеиваться; русская пара блестела вспотевшими спинами в позднем солнце, фотографируя друг друга на фоне заката. Через каждые пару минут кто-нибудь выкрикивал «cheers» — и чокался банками с имбирным элем. Саманта сняла замшевые лодочки — городская обувь на пляже из осколков коралла и ракушек смотрелась нелепо. Она босиком прошла к перилам смотровой площадки. Там, за невысокой заржавленной сеткой, начиналась водная гладь. Океан сегодня вел себя странно — равномерные, строгие до педантизма борозды шли одновременно под углом влево и вправо, как будто подросток-перфекционист причесал поверхность редкой гребёнкой. «Square waves», — вспыхнуло в голове забытое словечко, услышанное когда-то на съёмках «Американского психопата» от канадского оператора-сёрфера. «Квадратные волны». При таком перекрёстном резонансе нормальные сёрферы, объяснял он, уходят на берег — волна способна сломать доску, как палочку от эскимо. А попадание в центр такого «квадрата» чревато бедой: выбраться без мотора будет сложно. Закат высветил небо сюрреалистичной палитрой Ван-Гога — «яичные желтки» облаков распластались на фиолетовом бархате, будто красочное полотно, забытое на мольберте. Лаково отсвечивал корпус маяка — крошечные хлопья свинцовой краски под ветром дрожали, словно чешуйки рыбы. Крикливые стаи чаек резали воздух резкими восклицаниями. Внизу лениво шуршал прибой, покачивая гравий и куски битого коралла. В промежутках между звуками набегающих волн слышался тонкий дребезг флагштока — кто-то оставил металлический трос не натянутым. Саманта втянула воздух, прижала ладони к ограждению и вдруг ясно увидела перед собой — совсем не море, а тропический лес: лианы, где-то в высоте луч солнца пробивает шапку папоротника, чтобы рассыпаться мирриадами огоньков в разлетающихся золотых спорах. В те далекие 22 года она пришла в студию на Манхэттен-Бич «только озвучить» фею, но аниматоры просили ходить, вставать на носочки, резко разворачивать корпус, подсказывали, к чему должна тянуться ладонь, — так создавались этюды движения. Как потом признавался руководитель проекта, две трети пластики Кристы — это «чисто Саманта»; её же изогнутые пальцы, когда фея трогает ствол могучего дерева. Для Австралии это была важная сказка: в газетах писали, что «Долина» впервые показала миру хрупкость здешних влажных лесов. Она вспоминала хронику собственных ролей, словно перещёлкивала старую диаплёнку. Во «Врубай на полную!» она, двадцатилетняя, бежит по школьному коридору, хвост волос хлещет правое плечо. В «Женщинах» кудрявая, в кружевном воротнике, поджимает губы, когда Лори говорит: «Ты ведь не любишь меня?..» А вот в «Психопате» бледная, с карминовыми губами, пытается ничем не выдать своих эмоций в страшной сцене, пахнущей латексом и холодом. Каждая роль оставила алмазную крошку внутри, и вся эта россыпь теперь шевельнулась, перекатываясь, когда рыжий диск солнца начал тонуть за горизонтом. В кармане джинсов завибрировал телефон — уведомление от брокерского чата: кто-то выложил фото нового пентхауса на Пятой авеню, вид на Central Park, цена с восемью нолями. Работа агента по элитной недвижимости нравилась ей возможностью общаться с людьми и гибким графиком. Легко было все поставить на паузу, если начинались съемки. Она выключила звук. Сегодня — никакой недвижимости, а лишь запах эвкалиптов, хруст соли на коже, квадратные волны чужого океана и далёкий детский голосок феи, шепчущий: «Разве ты не чувствуешь его боль?» Саманта подняла голову: последние блики солнца скользнули по стеклянной линзе маяка, и, словно в стоп-кадре, рассыпались радугой. Ровно такая же цветная россыпь, какой художники когда-то обвели сияющие крылья Кристы. Она рассмеялась тихо, почти смущённо, словно получила знак. Ветер играл прядями её волос — поседевших у висков, но всё ещё упругих, — распутывая их так же легко, как когда-то тропические порывы шевелили пряди цвета воронова крыла у нарисованной феи. Она медленно повернулась к залитой апельсиновым светом молодёжи: их шум был гулким, как в аквариуме. Перед глазами на пляже почти не осталось резких граней — всё плавно расплывалось в полутонах янтаря, пурпура и глубокого индиго. Вдруг Саманте показалось, что если она сделает один-единственный шаг вперёд, то сбросит в песок лет тридцать, и море примет её так же, как когда-то приняла её зелёная, полная волшебства «Долина». Улыбнувшись, она подтянула ремешок сумки через плечо — в полутьме заблестела брошка с крошечной изумрудной стрекозой, сувенир фестиваля ’92 — и пошла вдоль парапета. Под ладонью тёплый, шершавый бетон; под босыми ступнями россыпь мелкого кварцевого песка. До чуткого слуха Саманты все также долетало чуть гортанное «cheers!», хлопки банок с элем и шёпот ветра, что делил океан на строгие квадратные клетки, будто огромную шахматную доску, где ей, возможно, предстоит сделать ещё не один ход. Саманта потянулась за телефоном, но ее опередили. – Мисс Мэттленд? – голос менеджера был похож на рычание автомобиля, который едет по гравию. – Всё готово. Я отправил туда уборщика-партнёра, он, наверное, уже закончил. Дом ваш, въезжайте смело. – Спасибо, – она на секунду прикрыла глаза. – Насчет цветов… Что-нибудь удалось спасти? – Честно? – он понизил голос. – За ними особо не смотрели. Могли подсохнуть. Простите, работы навалилось. Линия отключилась. Саманта убрала телефон и пошла к ожидавшей ее машине. Выехала на шоссе М1. До Байрон Бэй ехать было еще почти два часа. Дорога в пригородах вилась ленивой серой лентой меж полей, в которых ещё стояли скирды неубранной соломы. По дороге попался фургон с фермерским скарбом. Он так пах кукурузной пыльцой, что этот запах, казалось, проник даже сквозь закрытые стёкла машины. Саманта включила вентилятор на максимум: хотелось вдохнуть ситуацию, как сам воздух, не потеряв ни единого оттенка.