Саманта

Уже было совсем темно, когда она свернула на Тайгара-роуд. Темнота, деревья с одной стороны, ограждение полей — с другой. Редкие отели и фермы. Иногда при фермах строили несколько коттеджей, которые кто-то покупал, а потом сдавал в аренду. Колёса прошуршали по гальке, и вот нужный дом: двухскатная крыша, широкий фронтон, веранда, на которой мечталось лишь о гамаке и стакане лимонада. Почти чужой, но в какой-то странной перспективе – уже почти родной. В окнах горел неяркий свет. Возле дома обретался видавший виды пикап с логотипом «Victor Cleaning». Дверь оказалась приоткрыта. Никакого глухого запаха давней пыли – наоборот, свежий, тонкий аромат лимонника и чего-то землисто-травяного. – Алло? – осторожно крикнула Саманта, страхуя голосом пустое пространство. Ответа не последовало, но послышался мерный скрежет и постукивание – так звучит в руках повара нож на деревянной разделочной доске. Она шагнула в кухню и замерла. У плиты стоял мужчина. Он был сухопар и жилист, но каждый жест выдавал стальную силу мышц. Серебристая щетина обрамляла тёмное лицо, взгляд был удивительно чистым и светлым, совсем юным – будто гость жил по своему неведомому календарю. На нём были синие джинсы и безукоризненно чистая светлая хлопковая рубашка с закатанными рукавами; от разогретой сковороды поднимался пар, пахло куркумой, кинзой и чили. На столе уже были выложены в мисках киноа, запечённая брокколи, миндальные хлопья. Он поднял глаза, кивнул, будто приветствовал старого знакомого: – Добрый вечер, мисс Мэттленд. Я – Майкл. Заканчиваю ужин, если вы не против. Саманта хотела спросить, почему он ещё здесь, но внимание переключилось мгновенно: в дальнем углу гостиной, у широкого окна, стояла другая фигура. Длинный белый плащ, капюшон наброшен так, что видно лишь намёк на подбородок и прядь волос – цвета воронова крыла. Плечи слегка согнуты вперёд, ладони прижаты к подоконнику. Силуэт напоминал свечу, словно зажженную в противовес ночному мраку за стеклом. На подоконнике стояли цветочные горшки. Земля в них растрескалась, стебли цветов свернулись в жухлые сухие спирали. Фигура в плаще взяла лейку, полила горшок. И вдруг, прямо на глазах Саманты, один из стеблей дрогнул, будто его ударило током. Сначала трещина на коре сомкнулась, потом стебель распрямился; изнутри проступила бледно-изумрудная зелень. Листья раскручивались спиралью, наползали друг на друга, пока их зелень не стала полнокровной. На самом конце родилась почка, развернулся лепестками бутон, и вспыхнул цветок – живой, влажный, почти хищный в своей новизне. Саманта отпрянула и поскользнулась на свежевымытом полу. Сердце коротко рвануло к горлу. Логика попыталась доказать свое: это трюк, заранее подменённые растения, гидрогель… Но ее глаза видели, как второе, третье растение восстают из собственного праха. Она различила свежесть и электрический запах озона – словно перед бурей. – Какого... – выдох вышел сиплым шёпотом, и холодные иглы прострелили кожу вдоль позвоночника. Фигура в плаще медленно опустила руки. За всё время – ни звука. Лишь на манжетах лёгкие пятна земли, будто след прикосновения трубочиста. Повернулась ли она? Только на дюйм, самым концом капюшона, – достаточно, чтобы Саманта увидела угол рта, приподнятый в еле заметной, усталой улыбке. – Всё в порядке, – раздался позади бархатистый голос Майкла. – Она… почти закончила. Саманта медленно обернулась к нему. Пар из кастрюли незаметно клубился в слабом освещении гостиной, и свет от плиты подсвечивал мужчине глаза – они были цвета выгоревшего после дневной жары неба, в котором мерцают огоньки первых звёзд. В этот миг ей показалось, что ни он, ни та фигура у окна, не являются чем-то отдельным от дома: просто разные проявления одной глубинной, непонятной в своих стремлениях воли. Она почувствовала: надо дышать. Сделала медленный вдох, и вдруг аромат кинзы, цветочных эфиров и согретого дерева соединился в цельный аккорд. Страх не ушёл – он трансформировался, словно развернул внешнюю упаковку, став трепетным благоговением. – Я… благодарю, – слова будто опаздывали за ощущениями. – За… всё это. Фигура у окна снова едва заметно кивнула. На стекле за её плечом проскользнула первая ночная бабочка и скрылась в темноте, оставив только мягкое биение крыльев – словно напоминание о том, что невозможное уже произошло. Телефон в кармане горел ненужным теплом. Саманта вытащила его и наощупь нажала повтор последнего номера — сухая потребность вернуть логическое объяснение. — Да, мисс Мэттленд? — менеджер отозвался так быстро, будто дежурил над трубкой. — Простите, — она старалась, чтобы голос не дрожал. — Вы уверены, что в доме только один работник? — Уборщик-партнёр, — подтвердил он. — Майкл. Седой, высокий, молчаливый, вежливый. Он час назад отписался, что заканчивает. Всё в порядке? Саманта украдкой взглянула в гостиную. Фигура у окна всё так же стояла белой свечой на фоне чёрного стекла. Из-под капюшона струился слабый отблеск лунного света — словно на плаще была роса. — Кажется, кто-то ещё здесь, — прошептала она. Менеджер коротко фыркнул: — Шутите? Посторонним туда код не выдавали, да и сигнализацию я снял только на полчаса для Майкла. Проверьте журнал в мобильном приложении — там одна разблокировка. — Поняла, — она машинально кивнула, хотя менеджер не мог ее видеть. — Перезвоню, если что. Повесила трубку и медленно вернулась в кухню. Майкл уже накрыл стол: глубокие керамические чаши с дымящимся рагу из красной чечевицы, ломтики запечённой тыквы с розмарином, маленькая тарелка с ломаными ядрами фисташек. — Позвонить пришлось, — произнесла она, удивившись, как ровно звучит собственный голос. — Хотела убедиться, что вы… один. Мужчина улыбнулся — чуть, уголком губ, будто дунул лёгкий ветер. — Большинству людей спокойнее, когда всё просто и понятно. — он подал ей деревянную ложку. — Попробуйте. Карри без глютена, на кокосовом молоке. Тело надо уважать так же, как землю, из которой оно вышло. Саманта не стала спрашивать, откуда он знает ее вкусы. Об этом мог предупредить менеджер: все же известная персона. Она сделала первый глоток. Пряности расползлись по языку тёплыми точками, и неожиданно к горлу подкатила влага — не от остроты, а от того, что организм, напряжённый до предела, вспомнил о простой радости вкуса. — Кто это? — кивнула Саманта на белый силуэт у окна. Майкл не сразу ответил; взглянул в ту же сторону, как смотрят на далёкую гору, знакомую с детства. — Называть имена — значит засовывать птицу в клетку, — проговорил он наконец. — Считайте, что она та, кто будит семена. Словно в подтверждение, из подсохшей камелии внезапно брызнул нежный, почти прозрачный бутон. Он раскрылся, как лопнувший жемчужный конверт, и по комнате расплылся тонкий аромат нектара. Саманта ощутила, как волосы на руках встают дыбом — не от страха, а от физического присутствия силы. Силы непонятной, но ощутимой, как статическое электричество перед грозой. — Я не понимаю, — выдохнула она. — Здесь ломают законы биологии или я схожу с ума? — Ни то, ни другое. — Майкл достал из кармана маленький обтёсанный нож-флинт и подровнял край разделочной доски, будто вырезая новую форму прямо из воздуха. — Сломать можно лишь то, что надстроено сверху. А вот у корня нет закона, есть только состояние. Кон. Он говорил неспешно, и от этой медленной, плотной речи у Саманты внутри гасла паника, словно свет, сначала ослепительный, теперь приглушили до тёплого сумрака. — Хорошо, — она прошла через гостиную к окну. — Можно… поговорить? Плащ не шевельнулся. Но когда Саманта приблизилась на два шага, ткань вздрогнула, и тишину рассёк мягкий хруст — как если лист разворачивается в ладони. Фигура обернулась. На отторочке капюшона блеснул лунный свет, и на миг черты собеседницы показались вовсе не человеческими: слишком гладкий овал, слишком иной разрез глаз. Взгляд ее ускользал, но на мгновение ей показалось, что в глазах собеседницы отражалось ночное небо целиком. Впрочем, моргнув, Саманта увидела обычное лицо, черты которого упорно ускользали от ее внимания. — Благодарю, — сказала она, чувствуя, как сердце норовит выскочить из груди. — За цветы. Они… принадлежали прежнему хозяину, но дороги мне. Собеседница улыбнулась: — Они принадлежат только себе. Вы просто жили рядом и созерцали их. Фигура подняла руку: на ладони лежала маленькая косточка от авокадо, свежая, ещё влажная. Пальцы слегка сомкнулись, и за секунду на поверхности семени выступил светлый корень, растущий, как в ускоренном фильме по ботанике. Стебелёк пробил кожицу, выпустил две сердцевидные лопатки листьев. Сердце Саманты бешено колотилось, но вместе с ужасом каким-то образом росло и безусловное доверие: вряд ли тот, кто радуется проявлениям жизни, захочет чьей-то смерти. — Зачем вы здесь? — спросила она едва слышно. — Потому что ты здесь, — ответила собеседница. — Я очень хотела встречи с тобой. Слова растворились, как сахар на тёплом стекле. Из кухни донёсся мелодичный стук — Майкл разложил приборы. Он подал знак рукой: — Ужин стынет. А ночь длинная, и разговоры легче идут, когда в желудке тепло. Саманта кивнула. Она взяла горшок с воскресшей камелией; лепестки были прохладны, как фарфор, и влажны, будто на них только что выпал дождь. Поставила растение в центр стола и села напротив Майкла. Существо в белом неуверенно шагнуло ближе, скользнуло тенью к спинке стула, но так и осталось стоять: присутствие, а не гость. Ложка зачерпнула оранжевое, горячее карри. Пламя свечи, зажжённой Майклом, вытянулось ровным иголочным светом. Внутри Саманты медленно, но отчётливо собиралась новая геометрия мира, где эскапизму нет нужды: реальность сама проявляла нечто фантастическое. Главное было просто не мешать. — Значит, хотели встречи, — произнесла она, пробуя слово, как непонятный фрукт. Фигура кивнула, и где-то в тишине послышался шелест: распускалось ещё одно растение, упрямое, как уличный музыкант, которому всё равно, услышат его или нет. Собеседница приподняла капюшон, и Саманта вскрикнула. Упавшая ложка гулко звякнула о край тарелки. Она увидела не игру света, а почти точную копию себя, только чуть тоньше черты, чуть прозрачнее кожа, будто скульптор выточил лицо из лунного кварца. Большие глаза миндалевидного разреза отражали стол, свечу, Майкла и, главное, её саму. Впрочем взгляд незнакомка почти сразу опустила долу. — Кто… ты? — одними губами спросила Саманта. — Моё имя — Криста, — произнесла собеседница таким знакомым нежным голосом. — Его мне подарили люди. А лицо мне подарила ты. Саманта вдохнула так резко, что в груди закололо под рёбрами. — Я… придумала тебя? — вырвалось у неё. — То есть… Диана написала книгу, я лишь сыграла роль. Криста покачала головой, и короткие, но пышные волосы колыхнулись. — Я существовала много раньше, но без человеческого имени. Мы участвовали в творении мира. Потом я сторожила корни и учила ростки раздвигать камень. После сюда прибыли белые люди, и вдруг оказалось, что мы — феи. Когда Диана увидела меня на границе сна и яви, я лишь осталась пятном в её памяти. Это смутное воспоминание она превратила в буквы. Читатели поверили, и имя закрепилось. А потом пришла ты и воплотила меня, причем так, что тьма-тьмущая людей тоже поверили. Она дотронулась до собственного лица кончиками пальцев, осторожно, словно скрипач, настраивающий струну. — Твоё движение бровей, угол улыбки, шрам у линии роста волос — теперь и мои. Миллионы глаз запомнили тебя как меня. Миллионы сердец повторяют: «Криста выглядит так». Сила веры — удобрение. Я проросла. Саманта ощутила одновременно гордость и неприязнь — будто кто-то без спроса примерил её одежду и вышел в ней к людям. — Зачем ты здесь? — спросила она. — Повидаться с той, кто дал мне почти что плоть, — ответила Криста. — Поблагодарить. Помочь. Подсказать. Вы, люди, даже не представляете, насколько сильно можете менять окружающий мир. Даже одной только верой. Ты ведь мечтаешь о самой лучшей роли в своей жизни? — Кино? — вырвалось у Саманты. — Ещё одна роль? Криста улыбнулась её же улыбкой — лёгкой, асимметричной, искренней. Но все же наметанный глаз Саманты уловил отличия. Перед ней была не улучшенная копия ее самой. Это было иное разумное существо со своим сознанием и характером. — Не важно, камера ли это или один человек у костра. Важно, чтобы слова шли из места, где корням не тесно. Ты же почувствовала, как камелия проснулась? Это возможно везде. Саманта вдруг рассмеялась — нервно, но искренне: — То есть ты хочешь, чтобы я сыграла саму себя, которую придумала, чтобы сыграть тебя? — Именно, — кивнула Криста. — Только без игры. Просто будь. Выпусти себя настоящую. Она протянула ладонь. На ней лежал тот самый проросший авокадо-зародыш. — Посади. Пусть будет первым кадром новой истории. Саманта накрыла семя своими пальцами; чужая кожа была такой же тёплой, как её собственная. Границы между ними дрогнули, и на миг она ощутила вибрацию — будто две ноты совпали в резонансе. — Я... попробую, — сказала она. — Но мне страшно. — Расти всегда страшно, — мягко ответила Криста. — Это нормально. Саманта отметила, что фея все время смотрит куда-то в пол. — Я… я хочу взглянуть в твои глаза. — Не лучшая идея, — вздохнула Криста. — Но раз ты просишь… Фея подняла голову, и в огромных глазах цвета морской волны Саманта снова увидела свое отражение. Но стоило ей приглядеться, как Криста преобразилась. За ее спиной вспыхнули крылья, словно два луча света, выбивающиеся на метр выше головы. Они сверкали ярко, словно огонь электросварки. Глаза Саманты пронзила резкая боль, брызнули слезы. Она вскрикнула и зажмурилась. В следующий миг на ее висках оказались легкие, почти невесомые руки. Боль в глазах мгновенно утихла, и вместе с ней ушли паника и страх. Отдышавшись немного, Саманта решилась снова посмотреть на гостью. Фея вновь набросила капюшон и смотрела лишь в пол. — Вот поэтому мы редко показываемся в своем истинном облике, — тихо сказала она. — Пользы в этом людям никакой. — А как же… Майкл? — вдруг неожиданно для себя выдала Саманта. — Он привык уже. За окном ветер толкнул стёкла. В тёмном саду брызнули первые огни светляков, хотя для их сезона было рано. Камелия раскрыла ещё два цветка, как крошечные фонарики на границе темного окна. Саманта подняла чашу карри, вдохнула пряный пар и — вдруг на удивление спокойно — предложила: — Давайте начнём с ужина. Майкл прав: любая история крепче держится, если в животе тепло. Криста села рядом. Две одинаковые тени легли на скатерть, переплелись, как корни под землёй. А ночь действительно была длинная. — Ты ведь понимаешь, — первой заговорила Саманта, вертя ложку, — что для остальных всё это будет выглядеть как пиар. Очередная актриса-веганка, которая вдруг «спасает леса». — Пусть думают, что хотят, — тихо ответила Криста. — Вера редко приходит в чистом виде. Иногда она прячется в цинизме, как семя в грубой скорлупе. Важно, чтобы семя всё-таки попало в землю. Еще чтобы семя не склевали птицы, земля была плодородна, а росток не задушила сорная трава. — А если они решат, что я сошла с ума? Видела духов, разговаривала со своим… отражением… Тебя же не покажешь людям. — И музыку Баха не показать, — усмехнулась Криста. — Но можно услышать. Трубы органа поют, и люди плачут. Саманта уткнулась взглядом в стол. — Я устала быть чьим-то образом, — прошептала она. — В детстве хотела стать ботаником, выращивать редкие цветы. А потом кастинги, грим, пресс-туры. Теперь вот ты появляешься и говоришь, что моё лицо больше не моё. Криста наклонилась вперёд; их лбы почти соприкоснулись. — Лицо твоё. Я лишь заняла копию, как сосед одалживает чашку сахара. Но ты вправе решить, что делать с оригиналом. Хочешь — пусти под дождь, чтобы смыть грим. Хочешь — укрась им съёмочную площадку. Я могу отказаться от этого облика, если ты скажешь «нет». — Не хочу говорить «нет», — Саманта вздохнула. — Хочу, чтобы всё было честно. Чтобы люди знали, откуда берётся сказка. Может, документальный фильм? — Фильм пригодится, — кивнула Криста, — но начни с малого. Сними сторис о том, как сажаешь авокадо. Не выравнивай цвет, не добавляй музыку. Пусть будет слышно, как камушки скрипят под лопатой. — Менеджер инфаркт получит, — хмыкнула Саманта. — «Сторис без фильтров» — это хуже, чем нагота на вручении «Оскара». — Иногда нагота полезна, — заметила Криста. — Дерево растёт без одежды и не стыдится трещин коры. Минуту они молчали, слушая, как за окном кричит ночная птица. — Скажи честно, — нарушила тишину Саманта. — Ты — добро? Или просто сила, которой плевать на людей? Криста подняла глаза, в которых искрились две свечи, и тут же быстро опустила их вниз, пока вновь не вспыхнули крылья. — Я — рост. Росту не бывает дела до человека или белки, до твоего рейтинга на «Нетфликсе» или размеченной тропы. Если корни видят воду, они идут к ней. Но я помню тот миг, когда ты первый раз сыграла меня. Ты смотрела на пластиковые листья и жалела, что они не шуршат. Это было сострадание. Я взяла его с собой. Саманта улыбнулась — неровно, устало. — Тогда договоримся: я даю голос, ты — направление. Но если почувствую, что превращаюсь в марионетку, — оборву съёмку. — Согласна, — сказала Криста и протянула руку. — Заключаем союз на правах равных. Пальцы переплелись; в воздухе чуть дрогнуло, будто в комнате замерцал невидимый прожектор. — Кстати, — вспомнила Саманта, не отпуская ладонь, — ну принесут мне завтра сценарий, где ты продаёшь энергетические батончики. Что делаем? Криста задумчиво выдохнула: — Идёшь. Слушаешь. Потом встаёшь и спокойно говоришь: «Фея леса не ест батончики, она кормит лес». Если посмеются — предлагай им попробовать укоренить батончик в грунте. Съёмочная группа любит эксперименты. — Меня уволят, — тихо хохотнула Саманта. — Или твоё «нет» станет началом другой истории, — ответила Криста. Саманта наложила супа в две одинаковые пиалы. — За новую историю? — предложила она, подняв ложку. — И чтобы старая ветвилась без гнили, — добавила Криста. Они чокнулись фарфором. За окном ветер перелистнул облака, открыв луну: тусклую, будто ещё не проснувшуюся. В пустом горшке недавно посаженный авокадо крошечным движением выглянул из земли первым ростком. — Мы с тобой сильно похожи, причем не только внешне, — вдруг расхрабрилась Саманта. — Но я никак не могу уловить, чем именно. — Ты была одной из многих, пока сценическая слава не сделала тебя известной. Я тоже была одной из многих, пока людская вера отчасти не притянула меня в человечий мир. Я теперь среди своих такая же белая ворона, как Майкл среди людей. Саманта указала серебряной ложечкой на Кристу. — Но тебе хотя бы поклонники не пишут писем. — Вот тут ты ошибаешься, — задумчиво ответила Криста. — Еще как пишут! Мысленно. Некоторые восхищаются или завидуют. Кто-то хочет пообщаться или просто уйти жить в лес. Кто-то даже готов предложить руку и сердце, ну... или в меру своей испорченности. Если зацепило кого постарше — те просто украдкой вздыхают. С момента твоей великолепной актерской игры прошло более тридцати лет. Теперь порой украдкой вздыхают те, кто раньше готов был «предложить руку и сердце». — И ты… слышишь их? — Саманта аж подалась вперед. — Да. — И? — Если мое существование поможет помнить, что в мире есть свет и любовь — это одно. Если из меня делают идола или объект вожделения — это мимо. Такой путь ведет в никуда. — Кстати, о Майкле, — Саманта поставила пиалу, снова взялась за ложку, но есть расхотелось. — Ведь по сюжету у тебя переплетается дорога с каким-то человеком. Это часом не он? Криста чуть прищурилась, будто примеряя воспоминание к настоящему. — Почти, но нет. Его списали с трёх разных людей и приправили голливудской драмой. Майкл — бывший десятиборец, олимпиец пятидесятых. Он взял бронзу в Мельбурне, а через полгода ушёл в лес. — Ушёл… просто так? — Он говорил: «Десять дисциплин — мало. Я хочу одиннадцатую. Жизнь без трибун». Сдал квартиру на окраине, продал медали, купил подержанный пикап и растворился в лесу. Саманта прокрутила в голове кадр: атлет с рюкзаком вместо лаврового венка. — Ты встретила его там? — Наши тропы наложились, как две прозрачные карты. Он ходил на каноэ до Новой Гвинеи, учился у шаманов, ловил рыбу с папуасами, приходил в любую деревню и помогал, чем мог, будто долг перед миром отдавал. Я тогда ещё искала сосуд, который выдержит моё имя, — улыбнулась Криста. — Майкл показал: человек может стать сосудом сам для себя. — Он видел тебя такой, как сейчас? — Скорее чувствовал. Называл меня «сквозняком среди папоротников». А когда понял, что «сквозняк» умеет думать и слушать, рассказывал о своих странствиях, спрашивал о травах. Лапачо против лихорадки, калофилум от боли и тиноспора для ран. Многое взял у аборигенов, что-то подсказали мы. Он тогда сказал, что мы честнее врачебных справочников. — Лапачо? — удивилась Саманта. — Но муравьиное дерево здесь вроде не растет? Оно же из Южной Америки. — Браво за внимательность! — рассмеялась Криста серебряными колокольчиками. — Все верно! Но у нас есть императа и мангровая кора. — А почему вы не учили его… сами? — Там, — Криста точеным пальцем показала куда-то вверх, — считается правильным, когда люди поучаются людьми. Если уж совсем никак — тогда можем помочь и мы. Саманта непроизвольно улыбнулась: — Но выходит, книга врала? — Не врала, — Криста покачала головой. — Она рассказала правду о встрече духа леса с человеком. Просто поставила имена на другие места. Так бывает: чтобы не расплескать суть истории, автор льёт её в вымышленную форму. — Значит, Майкл — тот, кто умеет уходить и возвращаться, когда нужно? — Точно. И ещё он знает, что уход — не бегство. Мы с ним встретились до того, как ты родилась. Я научила его слушать корни, он — меня терпению. После каждой зимы Майкл повторял: «Не торопи весну. Пусть они сами решат, куда расти.» Саманта тихо расхохоталась: — Мне бы его на читку сценария. Послушал бы, как продюсеры торопят всё — от съёмок до чувств. — Я бы поставил секундомер и сказал: «Сначала тишина. Потом слово», — послышался голос Майкла. — А если слово не вырастет из тишины, значит, ему рано. — Думаешь, я смогу до вас добраться? — спросила Саманта чуть тише, будто боялась спугнуть возможность. — Мы не прячемся и не зовём. Дорогу к нам находят те, у кого внутри достаточно места для леса. Пока держишься за роли, места мало. Когда отпустишь — окажешься у нас раньше, чем поймёшь, что случилось. Саманта пододвинула суп, сделала глоток — тёплый, пахнущий укропом. — Ладно, — сказала она, — давай начнём с тишины. А завтра на читке я замолчу до тех пор, пока слова сами не найдут корни. Криста кивнула, и в её взгляде мелькнули искорки от свечного пламени. — Тогда старт дан, Саманта. Время пошло, но никто никуда не спешит. — Вот я думаю, что она меня всегда перехваливает, — Майкл по-мальчишески потёр затылок. — Я вовсе не какой-то лесной оракул. Просто жил достаточно долго, чтобы набить всевозможные шишки. Криста усмехнулась, но спорить не стала. Лёгким движением она сняла с его плеча сухую былинку, словно подтверждая, что и мудрецы бывают растрёпанны. — Помнишь, ты как-то сказал, что иногда скучаешь по Сиднею, — напомнила она. — По танцам у залива, по клубам, где свет вращается быстрее Земли… Майкл улыбнулся уже шире, но в глазах мелькнуло что-то тёплое и далёкое. — Сидней — это ритм, от которого трудно отучить сердце. Вечеринки до рассвета, когда ноги гудят, а море пахнет грейпфрутом и солью. Да, бывает, скучаю. Но лес тоже умеет танцевать — просто тише. И в Сиднее у меня было мало женщин… а я их очень люблю! — А сейчас? — с наигранным удивлением спросила Криста. — Сейчас у меня полно подруг. Я же еще так молод! Всего-то 55... Саманта, наблюдая этот обмен взглядами, осторожно переместила чашку так, чтобы не звякнуть. Слух зацепила фраза про подруг, ведь Майкл не уточнил, каких именно подруг. — Простите, если это неудобный вопрос, — сказала она, — но… вы с Кристой… насколько вы близки? Криста не сразу ответила. Она посмотрела на ладонь Майкла, загрубевшую от пилы и топора, а потом — на свои почти прозрачные пальцы, в которых словно огонь тек вместо крови. — Настолько, — произнесла она, — насколько могут сблизиться два существа, чья природа лежит на разных гранях этого мира. Порой мы чувствуем друг друга лишь едва-едва, лишь на одно биение пульса. Но в тот миг и человеку, и фее кажется, что соприкоснулись Вселенные. Она подняла взгляд на Саманту и, как показалось актрисе, в этих глазах отражался и шум сиднейских волн, и бескрайняя зелень северного тропического леса. — Мы не можем идти одной дорогой, — продолжила Криста. — Зато можем встретиться на перекрёстке, где даже время переводит дух. И этого достаточно, чтобы помнить друг о друге — даже когда между нами тысячи километров и несколько слоёв реальности. Майкл чуть коснулся её локтя: короткое, почти неуловимое движение. — Знаешь, — улыбнулся он Саманте, — когда ты понимаешь, что рядом с тобой существо из другого мира, ты перестаёшь измерять близость метрами. Её измеряют дыханием. Если оно общее — этого хватает. — А… а чем ты занимаешься в лесу? У тебя есть какая-то цель? — Сажаю деревья, строю хижины, собираю травы. — Он не просто сажает, — вдруг вставила Криста. — Он пытается заложить в свои посадки гармонию. Будто картину рисует. — Только деревья хотят расти по-своему, и картина не складывается. — Вот именно! И тогда ты зовешь меня. Помогай, мол! А у них своя судьба есть. Пусть растут, как хотят. — Но ты помогаешь! — делано удивился Майкл. — Конечно. Хотя твои картины можно порой увидеть лишь в определенное время дня, когда свет по особому играет на листьях. А последний раз нужно было еще стремглав бежать из одного места в другое, не забывая смотреть по сторонам! — Криста заливисто рассмеялась. — Хорошо, что я умею летать! — А ты, Майкл… — Саманта немного смутилась. — Ты тоже умеешь… летать? — Увы, нет, — развел руками «уборщик». — Летать легко тому, кто не связан узами тела. Бывают исключения, но… у всего есть своя цена. Не стоит искать лишнего. Саманта кивнула, будто складывая услышанное куда-то внутрь. Словно в сердце нашелся вдруг потайной кармашек. Вдруг она заметила странное несоответствие. Слова Майкла ложились ей прямо в голову — отчётливо, со странным хрипловатым акцентом, — но губы собеседника оставались сомкнутыми. Саманта вздрогнула, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. — Криста… — прошептала она, — он ведь… не говорит? — Говорит, просто… — начала фея, но тут же прозвучал тот же, тёплый, хрипловатый голос: — Не пугайся. Это Безмолвная Речь. Феи научили. Слова идут прямо в мысли, минуя рот. Саманта отшатнулась и чуть не упала со стула: — Простите, я… такого не ожидала. — Всё в порядке, — голос Майкла по-прежнему звучал «изнутри». — У меня… были причины освоить этот способ. Криста мягко коснулась его плеча и, обернувшись к Саманте, пояснила: — Однажды его мама решила во что бы то ни стало вернуть сына домой. Пошла в полицию и устроила скандал: пропал, мол, парень, связался с «лесными сектами». Майкл отвёл взгляд, глаза его потемнели. — Я тогда жил в чаще. Из одежды — что от джинсов осталось… шорты лохматые, — беззвучно проговорил он. — Поймали как бродягу. «Непотребный вид», статья мелкая. А дальше — «обследование» в клинике. Криста беззвучно вздохнула, но продолжила вслух: — Пять лет. Нейролептики, «корректирующие» уколы… Электрошок каждую неделю, чтобы «снять бредовые идеи о феях». Они не лечили — пытались выжечь из него всё, что отличало от остальных. Саманта прижала ладонь к губам. — Мой голос… — слова Майкла отдавались тихим эхом в голове девушки. — Он будто стал звучать внутри стеклянной коробки. До сих пор, когда говорю вслух, в горле ком. Оглушаю сам себя. А Безмолвная Речь — как шёпот ветра. Не больно. Криста взяла его за руку. Аккуратно, почти незаметно. — Поэтому, — сказала она, уже обычным голосом, — людей он побаивается. Не со зла. Кабан оставил ему шрамы на теле, а люди — на душе. Майкл посмотрел на Саманту и, впервые открыв рот, тихо, хрипло произнёс вслух: — Просты-и, эсли напугы-ал, — его речь звучала картаво, словно говорил умственно-отсталый. Саманта кивнула, с усилием сглатывая слюну. Её собственные слова застряли где-то между сердцем и горлом, но мысль пришла ясная: некоторым ранам нужна не тишина и не речь, а понимание. Она улыбнулась и очень чётко, губами, но без звука сказала: «Я не боюсь». Майкл ответил тем же — безмолвно, но так, что смысл прозвучал громче всяких слов. — Я должна тебя как-нибудь отблагодарить, — сказала Криста, легонько переложив ладонь с плеча Саманты на её запястье. — За чуткость, за то, что не испугалась. — Ни к чему, — рассмеялась та, но смех вышел тихий и уже чуть сонный. — Такая встреча сама по себе… подарок. Честное слово. Майкл и Криста переглянулись; оба понимали, что разговор пора сворачивать. Фея едва заметно кивнула — и воздух вокруг Саманты стал густым, тёплым, словно его подслащивали вечерними травами. Веки у девушки потяжелели. — Вы… ещё придёте? — сонно спросила она, будто спохватившись в последний миг. — Да, если будет нужда, — ответила Криста. Взгляд её оставался ясным, но слова улеглись Саманте на сердце мягкой пеленой. Девушка пошатнулась. Майкл поддержал её за локоть и беззвучно повёл в сторону спальни. Саманта послушно прошла несколько шагов, опустилась на кровать и почти сразу провалилась в сон, только еще долго шевелила пальцами, словно пытаясь удержать услышанное обещание. На грани сна и яви ее вдруг накрыли воспоминания. После оглушительного успеха «Долины» на очередном промоушене она вдруг случайно услышала разговор из мужской уборной. — Билл, колись! — это был Марк, один из «купцов»-прокатчиков, приехавших принять решение, стоит ли закупать тираж. — Как тебе удалось снять такое? — Талант режиссера. Хорошо подобранная команда. Деньги. Вот и весь секрет. Размеренный, хорошо поставленный голос Билла сложно было с кем-то спутать. Он был родом из Иллинойса, как и Рональд Рэйган. Своеобразный говор этих мест стал в свое время чуть ли не визитной карточкой Америки. — Ты не сказочник! — не унимался Марк. — Ты деловой человек. Ты же еще и продюсер. Ты деньгами голосовал за этот фильм. Как ты смог почуять удачу? Шум воды из крана, пауза. В приоткрытую дверь видны рукомойники. Билл приглаживает влажными ладонями волосы, обдумывая ответ. Потом он выпрямляется. — Отдавай кесарево кесарю. Все просто, Марк! Сон поглотил Саманту всю без остатка. Майкл тихо прикрыл дверь. На кухне Криста уже стояла у распахнутого окна; ночной лес дышал в её лицо прохладой ночного бриза. — Надеюсь, мы сделали правильно, — хрипло проговорил Майкл. — Правильно, — откликнулась она, не поворачиваясь. — Пускай спит под охраной своих собственных снов. Здесь мы сделали все, что могли. Майкл кивнул, проверил, что чашки вымыты, салфетки убраны. Потом вынес к пикапу пылесос, телескопическую швабру и пару мешков с мусором — клининговый инвентарь, из-за которого он вообще оказался сегодня на этом выезде. Возвращаясь, застал Кристу в полутьме веранды. Бледное свечение вокруг неё становилось прозрачным, как иней на рассвете. — Увидимся на опушке, — шепнула она, и её силуэт рассыпался росой, подхваченной ветром. Майкл вздохнул, запер дом, проверил, как защёлкнулась дверь, и кинул кодовый ключ под камень, где хозяйка обычно его прятала. Затем сел в старый пикап, завёл двигатель. Фары полоснули по дому, по тёмным окнам спальни, за которыми ровно дышала Саманта, и по пустому месту, где ещё минуту назад стояла фея. — До встречи, — произнёс он вслух и переключил передачу. Машина мягко выкатила на просёлок, растворяясь в темноте, которую теперь ничто не нарушало.