Жаркое утро.

Сквозь веки пробивается утренний свет — тот самый, который в Майншилде всегда кажется чуть приглушённым, словно кто-то накинул на небо тонкую марлю. Я открываю глаза, и первое, что вижу — это красные кристаллы в его диадеме. Они ловят солнечные лучи, дробят их на сотню осколков, и эти осколки пляшут по потолку спальни, по стенам, по простыням. Санчез спит на животе, разметав светлые волосы по подушке. Его лицо во сне теряет ту насмешливую маску, которую он так любит носить на людях. Сейчас он просто... мой. Расслабленный. Тёплый. Острые эльфийские уши чуть заметно дёргаются, когда я провожу пальцами по его затылку — даже во сне он чувствует прикосновения. Как кот, который делает вид, что спит, но на самом деле контролирует каждое твоё движение. — Санчез, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло со сна. — Просыпайся, хитрый ты черт. Он не отвечает. Только усмехается уголком губ — это такая сонная, полуосознанная улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивается. Чёрт бы побрал этого человека с его вечными играми. Даже во сне он не может просто спать, обязательно надо строить из себя загадку. Я наклоняюсь и целую его в плечо. Потом — в шею. Кожа у него светлая, почти прозрачная, и под ней бьётся жилка — живая, горячая. Я провожу губами по этой жилке, чувствуя пульс, и с каждым моим движением дыхание Санчеза становится чуть глубже, чуть чаще. Он уже не спит. Просто не хочет сдаваться первым. — Барси... — выдыхает он наконец. Голос низкий, с хрипотцой, и в этом единственном слове столько всего — и лень, и насмешка, и... желание. Которое он, конечно же, будет отрицать до последнего. Или не будет. Я переворачиваю его на спину, и наши взгляды встречаются. Глаза Санчеза — янтарные, озорные — смотрят на меня с прищуром. А на щеках постепенно начиет проявлятся румянец.. — Доброе утро, — говорю я, нависая над ним. — Спорно, — отвечает он с той самой полуулыбкой, которая у одних вызывает желание его придушить, а у меня — совершенно иные намерения. — Я ещё не решил. — А я уже решил. Я целую его — медленно, смачно, с полным погружением в этот процесс. Санчез отвечает сразу же — он никогда не был из тех, кто играет в недотрогу, если только эта игра не приносит ему выгоды. Сейчас выгоды нет, поэтому он просто принимает поцелуй, открывая рот, позволяя моему языку скользнуть внутрь, дразняще проводя своим языком по моим губам, по нёбу, по внутренней стороне щеки. На вкус он — как мята и что-то сладкое. Вчера мы пили вино — не помню уже какое, кажется, то самое, которое он выменял у Кэтрин за какую-то авантюру. Сейчас этот вкус всё ещё чувствуется на его губах. — Ты пахнешь, — говорит Санчез, когда я отрываюсь от его губ и переключаюсь на шею. — Как золото. — Золото не пахнет. — Моё — пахнет. Потому что я его на тебе заработал. Я усмехаюсь ему в ключицу, покусывая кожу, и он выгибается, хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в мою кожу, и это чувство — когда он так реагирует на каждое движение, на каждый укус, на каждое прикосновение — заставляет кровь быстрее бежать по венам. Я спускаюсь ниже. Грудь. Соски. Он всегда был чувствительным к этому, и сейчас не исключение — под моим языком и зубами Санчез стонет, откидывая голову на подушку, и его диадема с тихим звоном падает на пол. Красные кристаллы катаются по деревянным половицам, но нам сейчас не до них. — Барси, — выдыхает он. Уже не игра. Уже нет в его голосе той насмешливой ноты, с которой он просыпается. Осталось только желание. — Давай быстрее. — А я хочу медленно. — Я тебя ненавижу. — Врёшь. Я знаю, что он врёт. Потому что, когда я снова целую его, в этом поцелуе нет ни грамма ненависти. Есть только жар, и влага, и язык, который скользит по моему небу, требуя больше, больше, больше. Мои пальцы скользят вниз по его животу — к паху, к тому месту, где всё уже готово к продолжению. Санчез дёргается, когда я обхватываю его член, и слышу короткий, сдавленный вздох, который он пытается превратить в смешок, но не успевает. — Медленно, значит? — шипит он мне в губы, и в его глазах пляшут золотые искры. — Ты специально меня мучаешь? — Наслаждаюсь, — поправляю я, проводя большим пальцем по головке, собирая капельки смазки, растягивая их по всей длине. — Есть разница. Он хочет сказать что-то острое, но я сжимаю чуть сильнее, делаю пару ритмичных движений, и всё, что вырывается из его рта — это тихий, горловой стон. Красные кристаллы на полу ловят утренний свет и отбрасывают алые блики на его белое тело, на мои руки, на простыни. — Ну же, — шепчет Санчез, и его пальцы впиваются в мои плечи. — Хватит игр. — Это не игры. Я убираю руку, и он вздыхает — то ли с облегчением, то ли с сожалением. Но я не даю ему времени на раздумья. Моя рука накрывает его бедро, раздвигает ноги, и Санчез послушно приподнимается, позволяя мне подложить подушку под поясницу. В этом жесте — вся его суть: готовность подчиниться, но только потому, что он выбрал это сам. Я беру баночку с маслом — всегда держу её на тумбочке, потому что знаю, как часто это повторяется. Санчез смотрит на мои пальцы, когда я обильно смазываю их, и в его взгляде мелькает тень нетерпения, которую он даже не пытается скрыть. — Смотри на меня, — говорю я, и он переводит взгляд с моих рук на моё лицо. — Не отводи глаза. Он ухмыляется, и в этой ухмылке — вызов, и обещание, и та самая хитринка, которая делает его Санчезом. — А ты уверен, что выдержишь? Я отвечаю ему тем же — ухмылкой — и ввожу первый палец. Санчез закусывает губу, но не отводит взгляда. Его ресницы дрожат, когда я начинаю медленно двигать пальцем внутри, разминая, растягивая, привыкая к его жару и влажности. Он принимает это молча, но я чувствую, как напрягаются его мышцы, как сжимаются пальцы на моих плечах, как учащается дыхание. — Второй, — выдыхает он, и в этом слове уже нет места играм. Только желание. Я добавляю второй палец, и теперь Санчез не сдерживается — стон вырывается из его горла, глухой, низкий, настоящий. Его бёдра приподнимаются навстречу моей руке, он сам насаживается на мои пальцы, и я чувствую, как внутри всё закипает от этого зрелища — его податливость, его жадность, его полная отдача. — Третий? — Давай. — Он смеётся сквозь дыхание. — Или ты так и будешь играться весь день? Я ввожу третий палец, и его смех обрывается. Теперь он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу в них отражение своего лица — жадного, голодного, сосредоточенного на нём, только на нём. Мои пальцы движутся внутри него, расширяя, подготавливая, и каждый мой толчок заставляет его вздрагивать всем телом. Я нахожу ту точку — ту самую, от которой он выгибается дугой, сжимая зубы, чтобы не закричать, — и нажимаю на неё снова, и снова, и снова, пока его дыхание не становится прерывистым, пока его руки не сползают с моих плеч и не вцепляются в простыни, пока он не начинает меня умолять. — Хватит, — шипит он. — Барси, хватит, я сейчас... Я вынимаю пальцы, и он выдыхает с облегчением и разочарованием одновременно. — Ты специально, — хрипит он. — Да. Я наклоняюсь и целую его — в лоб, в переносицу, в красный ромб на щеке, в уголок губ. Он ловит мой рот, впуская язык, и этот поцелуй длится долго — пока я не оказываюсь между его раздвинутых ног, пока мой член не касается его влажного, разгорячённого входа. — Смотри на меня, — повторяю я, входя. Санчез вскрикивает — коротко, сдавленно, и я чувствую, как его ноги обхватывают мою талию, притягивая ближе, глубже, сильнее. Он не отводит глаз — янтарные зрачки расширены, в них плещется что-то тёмное и жаркое, и я тону в этом взгляде, когда начинаю двигаться. Медленно. Потому что обещал себе. Потому что хочу чувствовать каждое движение, каждый сантиметр, каждое его сокращение вокруг меня. Потому что хочу растянуть это удовольствие настолько, насколько это возможно. — Чёрт, — выдыхает Санчез, и его голос срывается на стон. — Барси... Я не отвечаю. Мои губы находят его шею, ключицу, грудь. Я целую, покусываю, обвожу языком соски, и каждый раз, когда я чуть ускоряюсь или меняю угол, он стонет громче, его пальцы в моих волосах сжимаются, ноги — крепче обхватывают меня. — Медленно — это для слабаков, — говорит он, но в этом голосе нет силы — только дыхание, которое сбивается с каждым моим толчком. — Тогда не будь слабаком. Он смеётся, но смех превращается в стон, когда я толкаюсь глубже, нащупывая ту самую точку. Теперь его руки обнимают меня за шею, и он сам притягивает меня ближе, вжимается в меня, словно хочет стать частью меня. — Быстрее, — шепчет он мне в ухо, и я сдаюсь. Я ускоряю темп — жёстко, глубоко, безжалостно. Каждый мой толчок заставляет его выгибаться, и он уже не пытается сдерживать стоны. Они вырываются из его горла громкими, хриплыми, и я ловлю их ртом, когда целую его в шею, в плечо, в уголок губ. — Да... вот так... Барси... — Его слова разрываются на куски, он уже не контролирует ни голос, ни тело. Его член трётся о мой живот, и я чувствую, как он близко — по тому, как сжимается всё внутри него, как он царапает мне спину, как его дыхание переходит в короткие, частые выдохи. Я наклоняюсь и кусаю его за мочку уха, и это становится последней каплей. Санчез кончает с криком, его тело выгибается, сжимает меня в тисках, и я чувствую, как горячая жидкость размазывается между нашими животами. Я толкаюсь ещё несколько раз — глубоко, размеренно, — и кончаю следом, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя, как пульсирует в нём, как его тело дрожит, как он гладит меня по спине дрожащими пальцами. Мы лежим так какое-то время — я на нём, он подо мной, наши сердца колотятся в унисон, наши дыхания смешиваются. Потом я переворачиваюсь на бок, не вынимая, притягиваю его к себе, и Санчез вздыхает — спокойно, удовлетворённо, без всякой игры. — Это было... — начинает он, и я жду очередной остроты, но он замолкает. Я смотрю на него — на его влажное лицо, на растрепавшиеся волосы, на покрасневшее личико. Он смотрит на меня и улыбается. Не той — хитрой, насмешливой улыбкой, которой он улыбается всем. А своей — настоящей. — Сейчас твоя очередь, — говорю я. — Что? — Вставать и идти в душ. Потому что ты весь липкий. — Ты тоже. — Я знаю. Он смеётся — звонко, искренне, запрокидывая голову, и красные блики от кристаллов на полу пляшут на его шее, на ключицах, на губах. — Ну ладно, — говорит он, садясь и поправляя волосы. — Но ты несешь меня. — Не понесу. — Понесёшь. — А если нет? Санчез наклоняется ко мне, проводит пальцем по моей груди, оставляя липкий след, и улыбается — той самой улыбкой, которая всегда означает: «Я всё равно сделаю по-своему». Я вздыхаю, выбираюсь из кровати, поднимаю его на руки — он легкий, сухой, несмотря на всё, что мы только что сделали, — и несу в ванную. Санчез обнимает меня за шею, прижимается лицом к моему плечу, и я чувствую, как он улыбается. — Ты всё равно сделал это, — говорит он. — Сделал. — Даже если бы я не заляпал тебя. — Даже если. Он целует меня в плечо, и его губы горячие, влажные, и я понимаю, что ради этого утра — ради его настоящей улыбки, ради его рук, обнимающих меня, ради того, чтобы видеть, как красные кристаллы его диадемы отражаются в его глазах, — я готов на всё. Даже на то, чтобы таскать его на руках каждый божий день.