Падший

— Чарли, так чё стряслось с мистером Улыбашкой? Он же... ну... буквально улыбаться перестал. — Он попросил меня не рассказывать, но это невероятно печальное и травмирующее событие! Ему нужно время, чтобы переварить произошедшее! — распиналась перед Энджелом Шарлотта, изрядно жестикулируя.       Говоря о случившемся с Аластором, она вновь расстраивалась, и казалось, сама вот-вот заплачет. Ей слишком трудно давалось чужое несчастье: каждый раз, когда у кого-то что-то шло не так, она принимала это слишком близко к сердцу. Настолько, будто сама переживала драму друга. Все в отеле к этому уже привыкли, и Энджел в том числе.       Просто сейчас дело было не в сочувствии. Пауку до смерти хотелось узнать, что именно стряслось с Аластором, а Шарлотта словно специально держала рот на замке. Это делало её в его глазах невероятно скучной. Неужели ей не хочется выплеснуть чужие переживания? Это ведь весело! По крайней мере, в извращённом разуме паука именно сплетни и назывались весельем. Он привык, что любое откровение обязательно разбалтывается, и потому подобное поведение стало для него нормой — пускай на самом деле он этим и не наслаждался. — Чёрт, да ты скучная. Чарли, неужели... — Я не скучная! Если для тебя разбалтывать чужие секреты — это веселье, то боюсь тебя огорчить: это называется совсем иначе!       На секунду Энджел поник, но вскоре неспешно покинул холл. Он направился к лестнице и скрылся за дверью, оставив Чарли одну. Белокурая голова принцессы медленно опустилась, взгляд упёрся в пустоту.       Уже четвёртый день Шарлотта пыталась достучаться до Аластора, но тот упорно хранил молчание и не пускал её в комнату. Приходилось связываться с ним окольными путями, но и это не приносило плодов. Принцесса писала записки, предлагала сеансы терапии, но олень лишь яростно мотал головой, отвергая любую помощь.       Изначально Чарли не заметила одной пугающей детали. Даже когда радио-хост упрямо отказывался от её предложений, на его лице застыло полное безразличие. Глаза, прежде искрившиеся игривостью, теперь были пусты. Блики исчезли, а взгляд казался не просто опустошённым, а безжизненным.       И рот... Губы Аластора ни разу за эти четыре дня не изогнулись даже в слабой подобии улыбки. Они застыли в одной линии. Пару раз уста приоткрывались, словно в попытке выдавить хоть звук, но из горла не вырывалось ни единой гласной.       Шарлотта ещё в первый день поняла, что это. В психологии такой феномен называют элективным мутизмом. Она сотни раз объясняла это Энджелу, но тот, видимо, даже не желал вникать, на каждое объяснение переспрашивая: «И это всё?». В итоге Чарли прекратила попытки что-то доказать пауку.       Заточение Аластора в собственной клетке продолжалось. Пора было идти проверять его — это уже стало ежедневным ритуалом. Где-то к четырём часам дня, а затем к семи, она шла к его двери, предварительно набросав записку вроде: «Как ты сейчас?» или «Стало лучше?». Олень редко отвечал внятно. Обычно он просто рисовал печальный смайлик или, если везло, писал, что он «в порядке». Хотя оба прекрасно понимали, что это ложь.       Подойдя к двери комнаты шестьсот шесть, с заранее заготовленной запиской, Чарли присела на колени, а после робко просунула бумажку в пустую створку между дверью и полом. А после стала ждать.       Спустя минуту послышались слабые шорохи. Так было всегда. Когда Чарли спрашивала про это в небольших письмах, где задавала Аластору различные вопросы, тот просто ответил, что ему трудно даже встать с кровати и тяжело делать какие-либо движения, поэтому пройти к двери и принять записку кажется ему порой невыполнимой задачей. Вот и весь ответ. И Чарли это понимала, каждый раз терпеливо выжидая под дверью ответа.       Сегодня она снова написала ему парочку вопросов. И разумеется не забыла спросить про состояние. Выглядело это примерно так: «Привет, Аластор. Как ты сегодня? Стало хоть немножечко лучше? Я опять с вопросами. Можешь не отвечать, если не хочешь. Вокс к тебе не приходил? Ты не пытался поговорить с ним? Чувствуешь свою вину в этом конфликте? А чувствуешь, что Вокс тоже виноват?»       И так далее. На самом деле вопросов всегда было много, просто Аластор никогда не указывал на это, пытаясь принять помощь принцессы. Спустя время за дверью послышался привычный звук щёлканья стального корпуса эскизника. Олень использовал механический тонкий карандаш для своих ответов. Шарлотта не знала почему, но догадывалась, что это потому, что он настолько же утончён и изящен в своей сути, как сам падший.       Где-то спустя десять минут разлинованный блокнот был протянут обратно. Чарли, привалившись к деревянной поверхности, начала читать сообщение. «Здравствуй, Чарли. Я в полном порядке, как и всегда. Не знаю за что ты так переживаешь, если у тебя полно дел в отеле. Управляющий ведь сейчас не занимается этим. Вокс не приходил, к сожалению. Я не пытался с ним поговорить. Не знаю зачем, думаю он ясно дал понять, что у нас всё кончено и он не желает возвращаться к такому чудовищу, как я. Разумеется чувствую. Вокс здесь ни в чём не виноват, не понимаю, какую вину он вообще может иметь в этом конфликте».       Письмо на этом моменте не обрывалось, дальше продолжали следовать депрессивные, пропитанные апатией ответы. Вчитываясь в это, Шарлотта почти физически чувствовала, как начинает ощущать такую же апатию и всепроницающую пустоту.       Они безмолвно поговорили так ещё примерно полчаса, а после Морнингстар ушла, ссылаясь на дела в отеле. Аластор даже ничего не ответил. Принцесса знала, что он всё понимает и таким образом негласно говорит своё «пока».       Хотя сегодня слово «пока» не подходило. На его место больше шло жестокое, броское и очевидно намекающее. Слово «прощай».

***

      Вокс рефлексировал. Да, это слово подходит. Разумеется, большую часть времени он просто винил себя во всём произошедшем, но и думал. Думал, как всё вернуть. Он был почти на все сто процентов уверен, что Аластор ненавидит его или, как минимум, очень зол на него. Вариант с тем, что на самом деле происходило в тот момент, даже не рассматривался. Он казался неправдивым, невозможным, абсолютно сюрреалистичным.       Поэтому Вокс работал над извинением перед совершенно иным Аластором, который на деле вовсе не совпадал с тем, что был в реальности и сейчас прозябал дни в грязной, неубранной комнате. Он работал над слёзными — слёзы, к сожалению, каждый раз были настоящими, стоило только подумать о том, что олень сидит перед ним во всей своей грозной и разгневанной красе — извинениями перед агрессивным, почти бешеным Аластором. Иногда фантазии, к превеликому отчаянию Вокса, забредали не в ту степь и становились достаточно эротичными, но в основном Ви пресекал подобные думы, начиная размышлять над извинениями дальше.       Не думайте, что у Теледемона всё было красочно. Он точно так же гнил в четырёх стенах, винил себя и оскорблял, просто вместе с тем, в моменты здравомыслия, он ещё думал над тем, как принести раскаяния перед своим дражайшим и горячо любимым Аластором.       А так красно-синий дуэт не особо отличался в убивании себя и времени в одной жалкой комнате. Просто синий ещё умел говорить и рационально мыслить порой, а красный же полностью поник в горсти нахлынувшей депрессии. — Как же извиниться в этом случае... — Ви уже битый час снова сидел над очередным планом по извинению. Он раздумывал над новым вариантом развития событий. Честно, его это уже выматывало, но он должен был знать ответ на любую фразу и... и вообще на всё.       Погрузившись в раздумья, Вокс не совсем заметил, как незаметно, лёгким облачком его мысли утекли в другое русло. Он стал мыслить, но вовсе не над извинениями, своей виной или об Аласторе. Он стал думать: каково было бы жить на облаке или Небесах? В Раю, наверное, не очень. Олень уже жил там и специально нарушил правила, чтобы пасть. Ему там наверняка не нравилось.       Но всё же, если представить, что там всё именно так, как в его влажных мечтах... Разве не было бы славно? Разумеется, Вокс — преступник и не должен оказаться там ни за что на свете, даже если примет участие в глупом проекте Морнингстар по искуплению, но... Если просто помечтать. Звучит не так плохо. Там наверняка нет места печали, апатии и вине. Только приторное счастье и сплошное блаженство.       Но разве это не... скучно? Жить целую вечность на белых облаках, разговаривать с такими же святошами, как и ты, ничего не делать и наслаждаться небытием? Там ведь никаких драм, интриг или соперничества. Только тихое спокойствие, в котором нет ничего интересного. Ничего из того, что есть в Аду, и...       Тихий писк. Слабый, почти глухой на строгой частоте Вокса. Но слышимый. И очень, чёрт возьми, осязаемый. Ви внезапно прочувствовал на себе смесь боли и отчаяния, едкое желание разрыдаться, а также слёзы, проступившие на глазах из-за этих чувств. Но это его сейчас не сильно заботило. То, как работают частоты, способные передавать ощущения, он может выведать и после.       Сейчас его напугало одно. Это исходило от привычной, знакомой до боли частоты. Частоты красноволосого, с которым он поссорился и почти расстался из-за глупых, нахлынувших яркой волной чувств.       Вокс мгновенно нацепил на себя домашнюю одежду — худи в виде акулы с подобающим капюшоном и чёрные шорты, а после щёлкнул пальцами, отправляясь прямо в комнату к Аластору.

***

      В это время оленёнок был в очередном приступе. Приступе, когда всё вокруг кажется злой шуткой, отвратительной игрой, а чувства захватывают полностью, не давая даже нормально вздохнуть. Проще говоря — паническая атака. После расставания с Воксом такие случались у него минимум дважды на дню.       В первый день их количество побило рекорд: шесть панических атак за вечер, каждая из которых длилась около десяти минут. Но даже ежедневно видясь с врагом лицом к лицу, Аластор так к ним и не привык. Научился понимать, когда они начинаются, но так и не мог успокоиться. Просто ждал, когда этот кошмар закончится.       Сегодняшний день не стал исключением. Привычная острая боль в груди появилась снова, ладошки начали изрядно потеть, дыхание тяжелело и прерывалось. Жгучая влага подступила к глазам, а после спешно скатилась по смуглым щекам. Из горла вырвался сдавленный писк. Единственный звук, который Аластор мог издать, и только во время панических атак. Да, ужас, но олень не мог ничего с этим поделать.       Тёмная виньетка начала привычно заполонять взор. Сегодня паничка была длиннее, чем обычно. Она длилась уже пятнадцатую минуту, а прекращаться никак не хотела. И так недостающего дыхания стало ещё меньше. Аластор чувствовал, как с каждой секундой задыхается всё сильнее и сильнее.       Тьма почти полностью заполнила взор. Вот она. Смерть глупца. Труса. Слабака. Смерть из-за панической атаки. За такое Аластору должны будут выдать премию Дарвина, не иначе. Олень почувствовал, как обмякают руки, острая боль в сердце утихает. Кислорода всё ещё не хватает, но должно быть... — Тише. Давай дышать вместе. Раз... два... Давай ещё.       Звонкий и успокаивающий на подсознательном уровне голос раздался эхом в комнате. Такой тёплый, приятный и знакомый. Но чей? Мозг никак не мог вспомнить. Тем не менее, Аластор слушал его. — Раз... два... три... Умничка. Выдыхаем... Ещё раз, повторяем. Раз... два... три...       Дыхание было судорожным. Выдыхать было трудно, процесс постоянно сбивался. Но спустя несколько таких кругов Аластор успокоился. Кто помог ему? Как попал сюда? Чей голос звучал так умиротворяюще?

...Оу. Вот так... везение.

— Ал, ты успокоился? — Мхм.       Аластор сдавленно кивнул. Улыбка всё ещё не налезала на лицо. И Вокс, к его удивлению, даже не обратил на это внимания. Может, он уже не так зол? Ал искренне на это надеялся. Он и не подозревал, насколько ошибается в своём суждении о том, каков сейчас Вокс. Ви ведь не был зол от слова совсем. — Ты... Как здесь?       С этими словами олень обхватил колени ещё сильнее, уши жалостно прижались к голове. Взгляд метнулся в сторону, избегая вида обеспокоенного теледемона. Медиа-магнат присел рядом, сталкиваясь с красноволосым плечом к плечу. Он принял позу, похожую на позицию радио-хоста, только правую руку закинул на колени, а левую приставил к чужой узкой талии, бессознательно притягивая аловласого к себе поближе. — ... — Аластор молчал. Он постарался выдавить из себя хоть звук, но не вышло. Горло, как назло, не поддавалось. Олень чувствовал, что может говорить, но когда старался воспроизвести даже одну гласную — мгновенно ощущал, как теряет эту возможность. — Ты чего молчишь? Я... я тебя задел в тот раз, да? Прости, я... Я как раз хотел поговорить об этом. Мне очень жаль, я такую глупость сказал, Ал! — Вокс повернулся к Аластору, что теперь смотрел на него широкими, полными непонимания глазами. Теледемон быстро присел напротив и схватил оленя за колени, невольно заставляя обратить на себя внимание. — Мне невероятно жаль, я такой идиот! Я даже не успел подумать и уже прогнал тебя! Прошу, Ал, не молчи, давай поговорим!       Аластор убрал руки с ног, мгновенно слегка выпрямляясь в спине. Он пристально смотрел на Вокса и постарался произнести хоть слово.       Не получается.       Аловласый думал: если «голубая звёздочка» придёт к нему и скажет что-то успокаивающее или пообещает прощение, то речь мгновенно вернётся. Да как бы не так. Аластор не мог произнести ни звука. Всё ещё. Даже когда понял, что винил себя во всём этом напрасно, потому что тем же самым, судя по всему, занимался и Вокс.       Олень встрепенулся. Если он не может поговорить с Медиа-магнатом — он может написать ему о том, что происходит. Аластор выставил указательный палец перед синим экраном теледемона, после чего бросился к столу в попытке найти подаренный недавно Шарлоттой бордовый блокнот. И, о чудо, он был там.       Мысленно олень поблагодарил себя из прошлого за то, что не выкинул этот блокнот, когда у него совсем не было сил на какие-либо действия. Схватив лежащий рядом механический карандаш, он быстро начеркал пару слов: «Я не могу говорить». Вокс заинтересованно и недоумённо следил за происходящей перед ним сценой.       Олень взял блокнот с собой и спешно подошёл к Воксу, суя скетчбук ему прямо в руки. Ви принял записник и мгновенно прочитал написанный на чистой бумаге текст. — Понятно... А что случилось?       Аластор перенял записную книжку из родных сине-бирюзовых рук и снова спешно написал две фразы: «Чарли сказала, что в психологии это называется элективным мутизмом. Знаком с термином?»       Медиа-магнат забрал бумажку и вновь прочитал написанные тонким грифелем слова. На его лице проступила печаль и очередная порция переживаний. Взор упал куда-то в сторону. — Знаком. Это из-за... меня, да?       Казалось, на глазах у Теледемона вот-вот выступят солёные слёзы. Но они не появлялись. Возможно, Вокс просто мог контролировать то, что отображается на его экране, а возможно, очень сильно старался не зарыдать.       Аластор вновь взялся за карандаш: «Возможно. Но я не считаю, что ты виноват. Реакция вполне понятная. Прости меня. За то, что было в тот день».       Вокс, разобрав то, что было написано элегантным, пускай и заметно шустрым почерком, больше не мог сдерживать себя. На одном глазу выступила влага, затем — на втором. Капли медленно скатились по синим щекам. Ви упал в объятия Аластора, и аловласый не отстранился. Напротив, он легко улыбнулся — впервые за несколько дней с того ужасного момента. — Ты не виноват! Только посмей... — Вокс всхлипнул. В любой другой ситуации он бы сдержался, но с Аластором он мог позволить себе быть настоящим и не переживать, что покажется жалким. — Только посмей ещё раз извиниться! Я тебя уже раз пятьсот простил! Эт-то я должен извиняться, ты понял? — Прекрасно понял, звёздочка.       На мгновение Аластор замолк, и Вокс тоже. Теледемон посмотрел на него снизу вверх, не веря своим ушам. — Мне пока... трудно... говорить, но думаю, что моя... речь возвращается.       Голос Аластора звучал прерывисто, но он мог говорить. С трудом, преодолевая внутренний барьер, но мог. Ви разрыдался ещё больше, утыкаясь в плечо оленя.

Ну и денёк.