Падший

Название песни: На краю (Последняя ария Тодда) – Король и Шут

Хватит притворяться живым.

Когда все вокруг мертвы.

Когда все мертвы.

Умерли давно те кого я любил.

И кем был я любим.

Что ж, прощайте.

С двух сторон сгорела, сожжена моя свеча.

Как всё потемнело, небо и земля прощай.

У-у-у, здесь, я вижу смерть, вижу след, как видят свет. Как свет звезды, как свет любви, которой нет.

Она ушла, она зовёт меня во мрак.

Уходит боль, уходит страх.

Пусть будет так.

      По прибытии в отель Аластор был раздавлен. Это заметили все, кто был в холле и застал его. Прекрасный театральный костюм теперь выглядел вымученным и был покрыт грязью, словно по нему пару раз хорошенько проехались. На щеках блестели застывшие слёзы, изменившие саму текстуру кожи. Посоха не было, и никто, кроме самого Аластора, не знал, куда он пропал. Волосы были потрёпаны и слиплись от капель грязи, которые впивались в некогда безупречные локоны.       Глаза... Ох, эти глаза. Обычно светящиеся игривостью и хитростью, теперь они выглядели совсем иначе. Всё веселье из них испарилось, уступая место тусклости и полной опустошённости вперемешку с печалью. Яркий огонёк в зрачках погас, сменившись безжизненным, замученным и страдающим взглядом.       Но больше всего в этой картине поражало другое. Улыбка. Неизменная улыбка Аластора, застававшая врасплох врагов и поддерживавшая друзей, — она исчезла. Спала с лица тяжёлым грузом, словно фарфоровая маска комедии, треснувшая от одного неправильного нажатия.       Чарли, сидевшая в холле в момент его прихода, чуть с ума не сошла от беспокойства. Хаск также был застигнут врасплох — никто до этого не видел Аластора без его «оскала». По мнению самого оленеподобного, и не должен был, но вышло как вышло. Эмоции вырвались наружу. Держать улыбку стало невыносимо — это было сравнимо с попыткой подняться на крутую гору с грузом в тонну.       Блондинка кружила вокруг сидящего, раздавленного Аластора, совершенно не зная, что делать. Обычно она всегда понимала, как поддержать человека, но видеть Радио-демона таким разгромленным и лишившимся своей маски... Это выбивало из колеи. Ситуация казалась сюрреалистичной. Словно так не должно быть. Словно это не тот старый «добрый» Аластор, а кто-то совсем другой.       Демон не отвечал на вопросы. Не произносил ни слова. Он томительно молчал, уставившись в одну точку, и ни с кем не разговаривал. Любые диалоги казались ему излишними. Он просто... был готов умереть здесь и сейчас. Радио-хост прекрасно знал, что любовь ранит, но не был готов испытать эту теорию на практике.       Аластор до последнего верил, что всё будет в порядке. Сколько бы он ни надумывал себе, что останется никому не нужным во всём Аду, сколько бы ни твердил, что не заслуживает прощения, в нём теплилась надежда. Он надеялся, что Вокс его поймёт. Выслушает, притянет к себе, нежно погладит по растрёпанным волосам и в шутку прошепчет, что «Божество всегда должно выглядеть идеально, а Ал портит всю картину». А после — всё вернётся в норму.       Но, к сожалению, фантазиям редко суждено сбываться. Хрупкий осколок надежды, таившийся в глубине пораненной души, вонзился прямо в грудь и разрезал сердце на мелкие части. Оставил шрамы, ссадины и невероятную боль. Настолько сильную, что с ней было почти невозможно смириться.       Аластору было трудно говорить. Каждый раз, когда он хотел открыть рот и произнести хоть слово, перед глазами проносилась жалкая сцена его оправданий и образ сломленного Вокса, который коротко и ясно приказал ему убираться. Сердце сжималось, и организм наотрез отказывался слушаться хозяина. Выдавить из себя хотя бы один звук не выходило. — Аластор, ты не можешь говорить или просто не хочешь?       Олень сидел в кабинете терапии. Он сам не помнил, как очутился здесь и как Чарли удалось его сюда загнать. Он просто находился тут. Существовал. Ладонь судорожно показала цифру «один». Прошло уже три дня с того злосчастного момента, но олень так и не заговорил. Ни разу. Не нацепил свою улыбку. Не вышел в холл как ни в чём не бывало. Сейчас всё это казалось непосильной задачей. — Хорошо. Это из-за каких-то травмирующих событий или с тобой что-то сделали?       Жест повторился. Шарлотта кивнула, а после протянула Радио-демону небольшой листочек, наверху которого виднелась обнадёживающая надпись: «Опиши, что случилось».       И Аластор описал. В мельчайших подробностях он расписал все свои чувства и эмоции, всё то, что произошло за такой короткий промежуток времени, как пять минут. Ему даже пришлось перевернуть листок, чтобы дописать события. Девушка сосредоточенно и удивлённо наблюдала за этим. В её голове до сих пор не укладывалось, что Аластор сидит в кабинете терапии и не улыбается. А факт того, что с ним произошло нечто настолько травмирующее, что ему приходится писать на бумаге, и вовсе отказывался обрабатываться мозгом как данность.       Наконец радио-хост дописал это коротенькое эссе и тяжело передал Чарли листок. Та с одобряющей и полной жалости улыбкой приняла бумагу, принимаясь изучать написанный невероятно аккуратным почерком текст. События развивались стремительно, но расписаны были долго: Аластору приходилось многое разъяснять, искусно вплетая в повествование сотни эпитетов. — Это... очень печально, Аластор. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с подобным. Я знаю, что здесь есть и доля твоей вины, но... ты не виноват полностью.       После последних слов у Аластора широко раскрылись глаза. В голове будто перещёлкнули тумблер. На глаза снова накатила неприятная жгучая влага, которая постепенно начала скатываться вниз. Олень и не заметил, как тихий плач перешёл в громкие, неутешные рыдания. Не заметил, как бросился в объятия Чарли, лишь бы за что-то ухватиться и удержаться в этом мире.       Аластор плакал неконтролируемо. Нежные, почти убаюкивающие движения Шарлотты, по-матерински гладившей его по спине, лишь усиливали боль и отчаяние. Как же он хотел вернуть время назад! Не рассказывать о том, что влюбил Вокса в себя. Сказать, что это всё, о чём он хотел поведать, и вместо порции боли получить успокаивающие объятия, ласковые поцелуи в полумраке кабинета и нежные прозвища.       Но сказанного не воротишь, и время вспять, к сожалению, не обратишь. Теперь ему оставалось лишь заслуженно, по его мнению, страдать, ожидая, когда боль утихнет, а тёплое времяпрепровождение с Воксом станет не более чем горько-сладким воспоминанием, которое одновременно и греет, и обжигает, словно настоящее пламя.

***

      Вокс переживал этот кошмар не лучше. Он взял отпуск на неделю, оставив бизнес-партнёров за главных и искренне надеясь, что те не раздавят его империю за время перерыва. Но это заботило его куда меньше обычного. Сейчас для него было важно нечто иное — он сгорал от боли.       Одержимость внутри твердила, что следует покончить с собой, изрезать руки в мясо, ведь он так сильно опечалил Аластора, да ещё и бросил ему непростительное, жестокое «уходи». Но другая сторона, более разумная, твердила: он отреагировал логично, действовал на эмоциях, не в силах осознать масштаб происходящего.       Вокс просто гнил в своей комнате, рефлексируя и пытаясь понять, правильно ли поступил. Голова и сердце в унисон твердили: «Нет». Боль была слишком сильна. Она заглушала мысли и пронзала грудь острым копьём. Одно лишь осознание того, что он был игрушкой в глазах Аластора, кем-то неважным, чьими чувствами можно манипулировать, убивало. Жгло каждый раз как в первый.       Медиа-магнат старался мыслить рационально, не поддаваться слепой боли и желанию всё вернуть, но это было выше его сил. Каждую минуту в голове стояла картина: Аластор, прекрасный в своей сути, смотрит на него с Небесного свода и смеётся, а после — пускает стрелу и усмешливо наблюдает за его мучениями.       О, Вокс до сих пор помнил, как невыносимо было первое время. Как он едва не умирал от преследовавших его идеальных, выточенных до совершенства образов. Думать о том, что всё это — вина Аластора... Сначала было трудно даже допустить мысль, что олень может быть виноват хоть в чём-то. Но постепенно осознание начинало давить болезненным непринятием.       Вокс просто не мог принять этот факт как данность и выбросить, будто мелкую обиду, которая ничего не значит. Это значило бы, что он совсем обезумел, потерял способность мыслить трезво, а его разум окончательно затуманен одержимостью. Боль жгла его сердце, сжигала тело. Это было похоже на изжогу, распространившуюся по всей системе.       Сейчас Теледемон сидел у себя в комнате. Его ладони крепко сжимали измученную когтями подушку, которая вот-вот норовила рассыпаться на пух. По экрану текли неосязаемые слёзы. Они были, они застилали взор горькой дымкой, но монитор упрямо отказывался их чувствовать. И Ви было всё равно. Сейчас он просто сидел с широко распахнутыми глазами и пялился в одну точку. А точнее — на свою руку.       Предплечье было усыпано открытыми ранами — последствиями сильных эмоций, с которыми не могла справиться никакая подушка. Вокс смотрел на это и никак не мог осознать, что сотворил это с собственным телом. Что в этой жгучей боли виноват он и никто другой, и никакими драками её не оправдаешь. Если придётся показываться перед друзьями, то только в чём-то закрытом, а то ещё поставят диагноз «ёбнутый псих» и попытаются что-то с этим сделать. В соцсети, наверное, не выставят, но разговор Медиа-магната как минимум будет ждать, так что... придётся надевать старые и давно забытые худи, кигуруми-акулу и вообще всё, что хоть как-то прикроет руку. От этого понимания в воздухе раздался тяжкий вздох. Печально, но ничего не поделаешь. Он сам виноват.       С этими мыслями Ви, всё ещё разочарованный в самом себе и винящий себя во всём на свете, прошёл в ванную. Включив прохладную воду, он поднёс к прозрачной жидкости предплечье. Из горла мгновенно вырвалось сдавленное шипение. Раны жутко болели и пекли, словно Адское пламя. Кровь медленными тяжёлыми каплями стекала в раковину, если не успевала утонуть в резвой холодной струе.       Глядя на это, Винсенту стало больно. Снова. Но вовсе не из-за острых пылающих ран, а из-за чувства, что он всё испортил. Испортил. Он мог бы отреагировать менее жестоко, мог бы просто попросить время на принятие... Но он велел убираться. Сказал уходить. Фактически он расстался с Аластором. А ведь олень сказал ему те самые заветные, так необходимые слова: «Я люблю тебя». Слова, которых он не мог дождаться в обычные моменты нежности, потому что падшему было слишком трудно говорить о чувствах вслух. И... точно, Аластор ведь сказал ему «прощай». Обыкновенное слово, но режет оно не хуже заточенного кинжала. И значит — слишком много.       Винсенту показалось, что он стоит у самого края обрыва. Не в своём кабинете, не в своей башне, а на самом краю. Показалось, что его омывает прохладный, но не леденящий кости ветер — лёгкий, юркий и свободный. Рядом шелестел ансамбль изумрудных листьев, будто исполняя для него последнюю арию. А внизу ждали камни — острые и жестокие. Или море. Да, целый ультрамариновый океан. Там плескались волны, в которых плавали рыбы, и где-то в глубине скрывался оркестр разноцветных кораллов, проживающих свою скромную жизнь в толще воды.       И почему-то... Воксу не хотелось присоединиться к ласковой, но одновременно такой беспощадной воде. Не хотелось падать в морские объятия и заканчивать своё существование там. Он мог желать наслаждаться природой этого выдуманного места, но не хотел совершать то, ради чего сознание вообще завело его сюда. А ведь совсем недавно обезумевший мозг твердил, что после сказанных слов теледемон не достоин такой привилегии, как жизнь, и должен броситься в бездну или повеситься первым же рейсом.       В этот момент внутри Вокса что-то изменилось. Словно боль ушла куда-то далеко, став лишь фоном, и сознание вновь начало мыслить разумно. Вот он — долгожданный момент, когда можно подумать рационально, не поддаваясь слепым эмоциям.

***

      После самостоятельного жеста унижения перед принцессой Аластор ушёл к себе. Он уселся на кровать и стал размышлять. Хотя постоянное самобичевание и вечные мысли о том, что всё это — его вина, вряд ли можно было назвать размышлениями. Олень просто варился в этих думах, не в силах сдвинуться ни на сантиметр.       Он прокручивал события того злосчастного дня, когда выпустил стрелу, желая нарушить привычный устой. Тот день, когда впервые почувствовал что-то, кроме усталости и апатии от изнурительной ежедневной работы. В тот день, когда... Когда что? В голове крутилось, что произошло ещё что-то значимое. Но не падение. Что-то другое.       Олень стал отчаянно думать. В ушах звенело, но он продолжал поиски. Было больно, голова словно собиралась расколоться на части, но падший ангел не отступал. Что ещё случилось? Что мозг так бешено принимает за важное событие, хотя Аластор этого не помнит?       Внезапно олень понял. Точнее, пазл начал самостоятельно складываться вокруг него. Первая боль — лёгкая, почти незаметная. Та, что ненароком отозвалась в груди и была проигнорирована как нечто несущественное. Первый взгляд, задержанный на ком-то слишком долго. День, когда он взглянул на Ви и понял, что краснеет, но списал это на жару Ада и бьющееся от адреналина сердце. Первый раз, когда Аластор узрел его, и стержень, удерживающий жизнь внутри, чётко произнёс: «Это влюблённость». Но падший лишь отмахнулся, списывая всё на любые обстоятельства, только не на предательский жар в груди.       Теперь всё стало ясно. Стрела пронзила одного, а потом отскочила и вонзилась в него самого. Ударила так, чтобы это осталось незамеченным, и устроила весь этот хаос.       Аластор был пронзён собственной стрелой. И не заметил этого. Вот что произошло в тот злополучный день на самом деле.