I.
26 марта 2026 г., 14:20
За стеклом иллюминатора разрасталась планета — завихрения облаков, желтая прожженная солнцем земля и седые океаны. Растягивалась, закрывая обзор. Материки расползались и искажались. Расходилась облачная завеса, укрывавшая незнакомый Ролану мир.
Шаттл подбирался все ближе к дальнему из освоенных людьми миров, к Фронтиру-2. К отброшенной далеко в космос границе освоения.
В салоне над головами пассажиров зажглись индикаторы, прозвучал знакомый космическим странникам сигнал. Ролан отложил блокнот и закрыл глаза. Спинка кресла автоматически отклонилась, а ноги вытянулись вперед. Ролан старался дышать ровнее. Спокойнее. Он множество раз путешествовал через космос в поисках идей для статей, но по-прежнему боялся взлетов и посадок.
Прикованный к креслу падающего на планету шаттла, он был беззащитен. Тело каменело, в висках бешено стучал пульс, перед глазами расплывались потолок, багажные отсеки, накалившиеся лампы сигналов; тяжело было вдохнуть сдавленной грудью, перечеркнутой ремнями. Он не мог контролировать не то, что ситуацию — даже свои нервные реакции, свою нарастающую панику. Она накрыла его волной, погребая под собой.
Ролан старался думать о статьях, которые напишет по прибытии, о том, какие виды откроет перед ним новый мир, планета, на просторах которой пасли стада восставшие из прошлого ковбои. Среди них был и тот, о ком Ролан так хотел написать, что сам оплатил злосчастный затянувшийся на недели перелет, доводящий его до животной паники.
Тело все сильнее вжимало в сиденье, и Ролан уже не мог пошевелить рукой или повернуть голову. Где-то в длинном ряду сидений заплакал ребенок, а кто-то позади зашептал молитву.
Шаттл прорывался к земле. Корпус накалялся. Гул в ушах нарастал.
***
Ролан пришел в себя, когда шаттл уже встал на опоры и шасси на бетонной площадке. Чуть в стороне, задремавший под крышей, стоял другой похожий летательный аппарат. А по площадке под солнцем разбредались пассажиры. Ролан отвернулся от залитого солнцем бетона и далеких ввинчивающихся в небо городских спиралей-башен и выпутался из ремней безопасности. Проходящий по ряду стюард спросил, в порядке ли он. Ролан чувствовал себя измученным, избитым, вывернутым наизнанку, но кивнул. Он затолкал в нагрудный карман блокнот, стянул с полки багаж и побрел по закусившему борт шаттла трапу. Воздух на улице — сухой, жаркий, пропитавшийся запахами топлива. Местный воздух, иной и на вкус, и на запах, чем-то неуловимо отличался от родного. И по прибытии мозг цеплялся за эти различия. Ролан брел мимо отражающих солнечный жар стеклянных стел космодрома, мимо стоящих рядами такси и ярких мелькающих вывесок. Он пришел к павильону остановки, зажался в духоту под наклоном крыши. На разбитом табло мигало время до прибытия автобуса — больше сорока минут. Толпящиеся под крышей местные говорили с акцентом, проглатывая гласные и целые слоги, хмурили обветренные лица и смазывали со лбов набегавший пот. Их усталые взгляды безразлично скользили по привычному окружению. Ролан оставил чемодан под скамьей и подошел к возвращавшимся домой рабочим. Они прищурились, рассматривая чужака в не по сезону теплом костюме. И переглянулись, когда Ролан спросил про Ковбоя. — «Настоящий ковбой»… «последний»… Просто местная легенда. Байка. К тому же старая — я слышал ее еще мелким, и если действительно был какой-то особый ковбой, то он давно уже помер, — мужчина покачал головой и переглянулся со знакомыми. Те пожимали плечами. — Фронтир-2, ковбой. Чувствуешь? Хорошая выдумка для рекламы детского парка к северу от города. Можешь поискать своего Ковбоя среди сколоченных наскоро домишек, пенопластовых декораций и переодетых индейцами деревенщин. По субботам ограбление поезда, по воскресеньям что у них, Кэсс? — Кантри музыка, — Кэсседи сплюнул. — Замануха для туристов это все. Ничего настоящего тут давно уже нет, и планетка — давно не фронтир. — Так зачем тебе Ковбой? — Хочу написать о нем для газеты. Мужчины услышали, как далеко чужак летел через космическую тьму, меняя шаттлы, прыгая через небытие, раз за разом испытывая на себе перегрузки и невесомость и отдавая этой звездной пропасти недели, а то и месяцы жизни. Прикинули, сколько денег журналист спустил в пустоту. Покачали головами. Один из них сочувственно похлопал чужака-журналиста по плечу и предложил насочинять что-нибудь, подслушав небылиц в окрестных барах, а для статьи сфотографировать того же Кэсседи в чапах и шляпе — он и без них выглядел как старый бандит. Кэсс заржал и похлопал друга по спине. — Ты ведь не сдашься? — спросил чужака один из мужчин. Ролан покачал головой. Она закружилась. Он поблагодарил мужчин и вернулся к вещам. Головная боль только нарастала. Ролан отдышался и купил воды в автомате. Тряский автобус подъехал даже раньше, чем обещало табло. Ролан забрался с вещами на заднее сиденье и вскоре задремал в духоте прогретого летним солнцем салона. На окраине города журналиста растрясли знакомые рабочие. Пожелали ему удачи в поисках и сошли. Через пыльное окно Ролан смотрел на людей на остановке, на встречавших мужчин жен и друзей. Под наносившими песок ветрами суровая рожа Кэсседи расплылась в улыбке. Встречавший того мужчина поцеловал небритую щеку и забрал у него одну из сумок. Кэсс заметил, что на него из окна смотрел любопытный журналист, и подмигнул ему на прощанье. Автобус полз, ненадолго замирая по требованию пассажиров, от пустынных окраин Редуотера к пронзающим небеса башням, где в тысячах клетушек, озаренные ярким светом ламп, сидели согнувшиеся за монитором офисные рабочие, а в переговорных решалась судьба города и всего сектора. Где-то в центре Редуотера, в клубке многоярусных шоссе, стоял монумент первопоселенцам, а рядом с ним, в одной из башен-небоскребов под защитным куполом, хранились фрагменты корпуса первого прибывшего на Фронтир-2 корабля. Ролан устало смотрел на улицы. Среди мерцающих экранов моллов и высоток выглядывали покосившиеся ветхие домишки и отреставрированные особняки-музеи ушедшей эпохи освоения. Автобус резко затормозил у одного из них, и Ролана замутило. Он вскочил, подобрал вещи и, расплатившись, сошел. Улица мигала сигналами, мелькала людскими лицами, громыхала, смеялась, кружилась перед ним. Голова раскалывалась все сильнее, и Ролан, рассекая людские потоки, пробился вглубь более тихих кварталов. Звуки, голоса рикошетили от стен. Ролан, петляя по дворам и, уворачиваясь от машин, открыл на маленьком экране компьютера карту окрестных районов, прочертил путь до отеля и выдохнул с облегчением. Уже недалеко. Закат в его родном мире был скорее сиреневый, и когда Ролан отрывал взгляд от монитора и смотрел в окно, он видел, как здания вдали утопали в сизой дымке. Здесь же, на Фронтире-2, небо ржавело. Рыжеватые отблески пламени касались лиц стоящих у подъездов шумных компаний, ложились полосами на серые бетонные плиты, просвечивали через пыльную листву. Закат разгорался и в окнах засыпающих офисных башен, нависающих над Редуотером. Для многих рабочий день заканчивался, и к многоэтажкам, щурящимся от солнечных зайцев, стягивались жильцы. Вездесущий шоссейный гул лишь нарастал. Ролан нырнул в спасительную тишь и прохладу гостиничного холла. Остановился у стойки администратора и перевел дыхание. Администратор, заполняя окна в программе, полюбопытствовала, с какой целью Ролан, житель центрального космоса, прибыл на Фронтир-2. Услышав, что он журналист, она оторвала взгляд от монитора и удивленно посмотрела на гостя. Она хотела бы расспросить чужака о том, где он еще успел побывать и о чем писал, но тот отвечал односложно и выглядел измученным, массируя лоб и виски. Она протянула ему документы, ключи, и с улыбкой пожелала удачных поисков. В висках грохотало. Ролан выпал из лифта и укрылся в номере, где за окном догнивало ржавое небо и один за другим гасли огни офисных ламп. Ролан выискал на дне чемодана аптечку. Проглотил выдавленные на ладонь таблетки. Выдернул одеяло. И, не раздеваясь, отключился.***
Исторический музей, библиотека Редуотера, тематический парк. Ролан успел побывать в разных местах, расспрашивая сотрудников, поднимая выпуски газет. Он заводил разговоры с местными. Выдергивал из сонного небытия щурящихся под ржавым солнцем, отогревающих старые кости жильцов исторических зданий, этих покосившихся крепостей. Версии отличались, но чаще Ролан слышал, что к северо-западу от Редуотера, в небольших городках, деревнях и в диких пустошах между ними оставались люди, живущие в отрыве от цивилизации и переменчивого мира. Если где-то и можно было встретить Ковбоя, то там. Ролан убрал блокнот с записями в карман и встал. Кабина канатной дороги проплывала над городом. Вдаль ускользали офисные башни, а между ними плешью серел круг заброшенного ипподрома. В его центре проросли палатки бездомных. Трибуны когда-то начали разбирать, но, не закончив снос, бросили их. Ветер и время вымыли из растрескавшихся сидений въедливый лошадиный запах и грохот копыт. Погас экран. Зрители разошлись. А разбитый поросший травой круг заселили те, у кого не было иного дома. Ролан проводил взглядом заброшенный ипподром. Дождавшись, когда кабина затормозит и откроются двери, он спустился по бетонным ступеням в шум и суету Редуотера, в оглушающий рев города. От солнечного жара плавился асфальт. Суетливые прохожие сжимались, проскакивали по теням и прятали лица под полями шляп. У их ног шныряли завезенные первопоселенцами и вытеснившие местных птиц голуби. Ветер наносил рыжий песок с окраин, присыпал сизые спинки птиц, их недовольно топорщащиеся перья. Ролан решил раздобыть себе шляпу и вышел к магазину на окраине. Шляпный магазин Клэптонов. Побродив между полок, примерив одну и другую, разобравшись в том, какой у него был размер, Ролан замер. Он засмотрелся на черно-белые пожелтевшие от времени фотографии на стене. На мрачные или улыбающиеся лица, на ковбойскую амуницию, шляпы. За спинами людей он различил знакомые здания, по прошествии веков обернувшиеся музеями. На фотографии Редоутера, сделанной с воздуха, Ролан разглядел знакомые широкие проспекты, круг ипподрома, появившийся еще тогда, скучившиеся в центре конторы, разреженные жилые окраины и бегущую к краю снимка бурую ленту реки. — Интересуетесь историей города? Ролан, не оборачиваясь, кивнул. Владелица перешедшего ей по наследству магазина рассказала посетителю и о городе, и о людях, основавших его. Ее давний родственник был в том корабле. Указав на мужчину на старом фото, она предложила в следующий раз, проходя мимо монумента, поискать среди имен членов экипажа и Ричарда Клэптона. В их семье передавалось немало легенд о тех тяжелых первых годах освоения, и она рассказывала их, вынимая с полок шляпы, точь-в-точь такие, какие некогда носили всадники, ковбои, шерифы. Она заметила, что Ролан засмотрелся на кремовую, светлую, с загнутыми полями шляпу и протянула ему. — А про Ковбоя вы слышали? Он метко стреляет и управляется даже с самыми дикими своенравными лошадьми. Я гоняюсь за этим призраком уже не первую неделю. И коллеги уже просят сдаться — вернуться в офис или отправиться туда, где точно есть, о чем написать. Ролан смотрел на одну из свежих, недавних фотографий. Силуэт всадника за завесой бурых местных песков. Он ускользал от фотографа, как мифический Ковбой от Ролана. — В конюшнях, уцелевших на окраинах, мне рассказали, что кто-то такой давным-давно к ним заезжал, помогал с трудными лошадьми и проблемными, но подающими надежду учениками. Но его давно не видели, и не знали, где конкретно он жил. Я побывал в городке к северу от Редуотера, поспрашивал там, но местные о таком даже не слышали. А за ним, дальше на северо-западе. — множество мелких поселений. И не все отображены на картах. На поиски в тех краях могут уйти месяцы. — Может, ты о Джоне? Он помогает со сложными лошадьми. Не задерживается подолгу в одном месте. Скитается в северных пустошах. Его не вызвонить, но нередко он заезжает в Ласло. Это последний по маршруту поезда крупный город на севере, можешь добраться за пару дней. Сейчас. Она ушла в подсобку, оставив торговый зал на Ролана. Он ждал ее, сжимая в руках шляпу, прислушиваясь к шорохам в коридорах за стойкой и посматривая на входную дверь. Никто не заходил, и даже прохожие на прогретых окраинах проскакивали нечасто. Ролан не знал, откуда начать поиски на севере, а когда Мисс Клэптон вернулась с картой окрестностей и указала на окруженный каньонами Ласло — маленькую точку на краю замятого листа, он поблагодарил ее за подсказку. Он расплатился за шляпу, и когда надел ее, Клэптон улыбнулась. — А тебе идет. Постой, — она обошла стеллаж и повязала ему на шею платок. — Это подарок. Найдешь Джона — передай, чтобы навестил сестру. — Обязательно, мисс, — он коснулся полей шляпы и улыбнулся в ответ.***
Вечерний поезд мчал мимо пересохших озер, уносясь все дальше на север. На редких станциях Ролан выходил на перроны с фотоаппаратом, снимал неказистые здания и полустанки, сходящих с поезда людей и карликовые деревца, сжавшиеся под набирающими мощь в холмистых равнинах ветрами. Закусочные рядом с крохотными вокзалами, присыпанные бурыми песками пороги, выгорающие знаки и вывески у жмущихся друг к другу домишек. Стайку поджарых пятнистых собак. Ролан снимал и загорелых молчаливых местных с неизменным прищуром усталых глаз. Поезд замедлился, повернул на северо-восток. Взбежал над искристым ручьем, и за окном замелькали стальные опоры. Пути обогнули одно поселение, рассекли другое. Ролан поднялся, заметив бетонные жилые массивы. Состав замедлил ход. Мимо поплыли теплицы, заводы, производства, автомастерские. Небо темнело, и искусственный свет выделил среди блеклых звезд желтый засвеченный облачный клок. Ролан задремал и проснулся только когда сосед по купе, громыхая колесами чемодана, его покинул. Ролан потянулся, прошел вдоль рядов дремлющих коек и попытался что-то высмотреть в черных окнах. Заметил лишь редкие огоньки фонарей вдали. Следующим утром Ролан перепечатывал разрозненные путевые заметки в один файл. Записи он делал и в блокнотах, и на попавшихся под руку рекламных буклетах и чеках. Иногда он сам не понимал, что написал тогда на ходу, уходя от столкновения с прохожими, ныряя в прохладные залы музеев. Ролан потянулся, распрямил спину и увидел поросшее озеро за окном. Он успел выхватить взглядом и ярких уток над идущей рябью поверхностью. Побеспокоенные грохотом состава, птицы взмыли в небо. А поезд продолжил свой путь, вновь набирая скорость на длинном прямом перегоне. За окнами потянулись убранные и засеянные поля. Проскакивали коровники и сараи, и вскоре Ролан увидел и самих бурых и пятнистых животных, прячущихся от солнца в чахлой тени деревьев. Журналист вытянул ноги на опустевшее сиденье и продолжил писать о том, что видел на пути в Ласло. Стук клавиш сливался с грохотом колес. Ролан давно не ездил поездами. Фронтир-2 притягивал к себе чудаков, мечтателей, не ужившихся с переменами в мире людей. О застывшем между прошлым и будущем мире писали десятки таких же, как Ролан, людей, загоревшихся мечтами. Их, как и его, привлекала дальняя подзабытая планета, застывшие вне времени, отказавшиеся кануть в небытие всадники-ковбои. Ролан не знал, окажутся ли его записи чем-то особенным среди других текстов о Фронтире-2. И все же этот мир притягивал его. Скопившиеся на счету деньги медленно истаивали. Вели обратный отсчет. Из редакции время от времени кто-то стучался сообщениями в его коммуникатор. Напоминал, что время не замерло, что нужно куда-то спешить, возвращаться. Что он нужен был там, в кабинетах, захламленных вырезками, фотографиями, папками, издохшими клавиатурами и старыми запылившимися мониторами. Что предоставленная ему во временное пользование свобода подбиралась к концу. Состав же замедлялся вновь. Ролан вытянулся посмотреть в окно, но увидел не еще один на пару улиц безымянный город, а лабиринт изрезавших землю каньонов и оврагов. Он не любил фотографировать через стекло, но рука невольно потянулась к камере. Поезд полз по виадуку, поднимался над изборожденной морщинами землей. С высоты поежившихся путей Ролан видел сотни метров ходов. Мертвые, отброшенные русла извилистой реки. Невозможный, невероятный пейзаж. Ролан слышал от музейных работников и Клэптон, что местные пробирались по округе верхом как раз из-за сложного рельефа земли, но не ожидал, что провалы, уходящие на метры вглубь, сложатся в причудливый, захватывающий дух инопланетный лабиринт. Журналист завороженно рассматривал его — то своими глазами, то через видоискатель, вновь и вновь спуская затвор камеры. Поезд подбирался все ближе к Ласло. В вагоне уже почти не осталось людей, и редкие попутчики Ролана засуетились, засобирались, поползли по проходу к выходу. Мимо них прошествовала проводница, напоминая, что для пассажиров эта станция — последняя. Продвигаясь вперед к выходу, Ролан смотрел на восставший из прошлого мир, лишь отдаленно напоминавший фальшивые декорации тематического индейско-ковбойского парка. Он видел бредущих по улицам всадников, привязанных перед магазинами лошадей, игравших посреди улицы детей, толкавшихся, пинавших ободранный мяч. Ролан углублялся в улицы города. Вчитывался в вывески, размашисто написанные от руки. Рассматривал витрины сдвоенных магазинов и семейных маленьких фирм. Отдельные маленькие хлебные, овощные, мясные лавки, кафе, открытое в гостиной собственного дома какой-то старушкой. Почта, совмещенная с банком и магазином канцелярии. Седельная мастерская. Швейные принадлежности. Засмотревшись на все эти вывески, на местных, ищущих себе занятия в этой глуши, Ролан вляпался в кучу навоза. Выругался. У салуна, покачивая хвостами, стояли две лошади. Ролан поднял взгляд выше и увидел объявление о сдающихся на втором этаже комнатах. Он отер сапоги о чахлую, притоптанную и погрызенную лошадьми траву и поднялся по ступеням. В этот час внутри салуна сидели лишь двое одиноких молчаливых стариков, проводивших чужака взглядами до стойки. У мужчины за баром тот спросил про комнаты наверху. А тот в свою очередь позвал из подсобки официанта, между утренним хаосом, обеденным оживлением и вечерним столпотворением дремавшим или читавшим затрепанный детективный роман в мягкой обложке. Медленно, за неделю, веснушчатый парень подбирался к развязке. Наверху оказались свободны все комнаты, кроме одной. Ролан выбрал угловую. Поставив чемодан у порога, он спросил у официанта о Ковбое. — В Ласло каждый хоть немного умеет ездить верхом. Многие работают со скотом или лошадьми. А Джонов, Джо, Джонасов — минимум четверо. — Меня интересует странник, отшельник. Клэптон. — Ах, этот Джон. Он иногда помогает Вильяму: расчищает копыта, бодается со сложными лошадьми или отбивает денники заместо конюха. Конюшни Вильяма — в паре кварталов на юг, — он махнул рукой в сторону. Подождав, пока чужак запрет дверь, официант спустился на первый этаж. В зале перемешивалось новое и старое. За стойкой нашелся терминал для оплаты комнаты. Душный, прогретый солнцем воздух лениво месили потолочные вентиляторы. В глубине зала дремал в ожидании монет музыкальный автомат. На безмолвного старика у окна смотрела выключенная неоновая вывеска. А за ней жевали сено привязанные лошади. Одна из них задрала хвост и испражнилась. Ролан вышел под палящее солнце. Обогнул свежую навозную кучку и побрел мимо выгоревших вывесок, мимо опустивших шторы домов. Приближался полдень, и на улицах становилось нестерпимо жарко. Ролан сочувственно оглядывался на ждущих своего человека лошадей. У конюшен две громадные безродные псины выскочили из-под крыльца и облаяли чужака. Ролан попытался успокоить их голосом, но они не унимались и следовали за ним, перекрикивая друг друга. Ролан прошел мимо надписи «посторонним вход воспрещен». Заметив хозяина на балконе, Ролан окликнул его. Лестница заскрипела под тяжелыми шагами мужчины. Он наморщил лоб и, застряв на середине пути, крикнул незнакомцу, не видел ли тот таблички. Ролан кивнул и подошел ближе. — Так какого черта ты решил, что к тебе это не относится? С чем пришел? — Ролан Кольбер. Я журналист. Слышал, что вам помогает с лошадьми Джон Клэптон. Хотел бы с ним увидеться. — Журналист? К Джону? — мужчина, морщась от боли в ноге спустился, перевел дыхание и пожал руку гостю. — Не знаю, зачем он тебе, но его ждет тут одна лошадка. Так что он явится. Но не от меня зависит, как скоро. Может завтра, а может вообще осенью. У него же ни телефона, ничего. Появляется, когда захочет, — он сплюнул и зашагал, прихрамывая, к маленькой леваде, стоящей в стороне от остальных. Шел он, несмотря на боль, быстро и бодро. Вильям остановился у ограды и кивнул на жеребца. Тот жевал сено, настороженно поводя ушами и прислушиваясь к разговорам людей. Шаги замерли, а люди облокотились на ограду и смотрели на него. Конь напрягся. Задрал рыжую голову. — Поганец научился высаживать всадников. Я с дури попробовал сесть на него сам, и теперь хромаю, — он посмотрел на с трудом влезшую в сапог больную ногу. — Больше пытаться не стану, оставлю эту задачку для Джона. Надолго ты к нам? Ролан дернул плечами. — Может, успеешь его застать. Когда Джон приедет, сюда стечется толпа зевак. Хоть знаки вешай, хоть плату за вход бери — их не остановишь. Такую толпу не пропустишь. Ролан кивнул. — Еще я бы хотел побродить по окрестностям, пофотографировать каньоны. Если можно арендовать лошадь и найти проводника, я бы щедро вам заплатил. — Я бы и сам с тобой сходил, — Вильям похлопал по бедру и зашагал к дому. — Но в ближайшие дни воздержусь от работы верхом. Хэйзел! Та не сразу услышала, что ее зовут. Увидев внизу рядом с отцом какого-то чужака с камерой, она не стала спускаться, а распахнула окно и прокричала: — Ехать в такое пекло? Пожалейте лошадей, если себя не жалко! Приходите утром.***
Город медленно, неторопливо пробуждался. В открытые окна пробиралась рассветная свежесть, и солнце тормошило заспанных жителей Ласло. Ролан брел по дремотным улицам не выспавшийся, разбитый. Вчера свет в комнате погас очень рано, и Ролан, ничего о местной особенности не зная, подскочил к окну и увидел, что ближайшие районы, и должно быть, весь город, погрузился разом во тьму. Он сбежал вниз и увидел, что в салуне люди сидели при свете газовых ламп, а кружившиеся над ними лопасти стихли. Погас и экран музыкального автомата, но никто не обращал внимание на перемены: люди продолжали смеяться, разговаривать, перекрикивая друг друга, как будто повсеместное отключение электричества было обычным делом. — У нас так каждый день, — ответил на его удивление бармен. — Выпьете? Ролан вернулся в комнату, опрокинув стакан виски. Аккумуляторы были заряжены, и он продолжил сидеть за монитором, пытаясь редактировать. Внизу, в салуне нарастал смех, снаружи звенела тишина. В комнате Ролан яростно стучал по клавишам и тщетно уже в третий раз пытался перестроить предложение. Мерцал в темноте монитор, а по углам клубилась непроглядная тьма. Ролан ударился обо что-то в темноте, взвыл, и решил на сегодня закончить с работой. Но он еще долго ворочался, вслушивался в стихающие голоса посетителей бара, раскрывался, вставал и распахивал окна, спасаясь от духоты, и вновь забивался под одеяло. Ласло только стряхивал с себя сон и пробуждался, а на конюшне его уже встречали бодрые и сытые псы, и лошади доедали свой завтрак, а конюх толкал по проходу тачку и заглядывал с вилами в денники. Хэйзел спустилась, на ходу заправляя в джинсы рубашку. Она подобрала шляпу со стола на веранде и махнула ею сонному журналисту. «Наша жизнь подчиняется лошадям», — сказала она и подлезла под ограду левады. Хэйзел привела двух спокойных меринов и привязала их рядом друг с другом. Сходила в амуничную сначала за одним, потом за вторым седлом и, вернувшись, рассказала Ролану, что лошадей она выбрала не случайно — эти двое спокойно ходили на прогулки вместе, не пытаясь вырвать друг у друга клок из шерсти. Эти кони спокойно вели себя под седлом, и потому на них учили ездить детей. Она подвела коней к забору и предложила Ролану сесть верхом с него. Подержала камеру, наблюдая, как журналист плюхнулся в седло. Конь чуть шагнул вперед, и Ролан схватился за раздельные ленты-поводья. — Брось их. Лайн сам пойдет за мной. Не нужно понапрасну дергать его за рот. Держись за седло, или за гриву. Вырви ее хоть всю — коню больно не будет. Они сами ее друг другу вырывают или оставляют на ограде. Твоя камера, — она вернула ее. — И как тебя занесло в эту глушь, фотограф? — Журналист скорее. Хэйзел двинулась к калитке, и Лайн последовал за ней сам. Ткнулся носом в черный хвост коня перед ним и побрел следом. Хэйзел придержала калитку, пропуская вперед висящего на поводьях чужака. Тот, поравнявшись с ней, рассказал, откуда приехал и зачем. Она даже никогда не слышала о такой планете. Всадница шагала впереди и постоянно оглядывалась, проверяя, не замер ли где и не упал журналист. Смотрела в его напуганное лицо и пыталась успокоить — конь не пытался его сбросить, не желал сбежать и не боялся ничего на сонно-пустынной улице Ласло. Лошади, их ловкость и красота, восхищали Ролана. Та легкость, с которой массивное, весом в полтонны, тело взмывало над землей. Когда-то он, может, и мечтал сам управлять этой силой и вольной скоростью, сидеть верхом и отдавать указания волшебному лошадиному созданию. Но, оказавшись впервые в седле, он хоть и услышал, что кони эти сами знали маршрут, ничего не боялись, и его, перепуганного, высаживать со спины не пытались, поверить в то, что сможет удержаться, усидеть, не смог. Отдаляясь все дальше от конюшни, он пугался все сильнее, цеплялся не желающими отдавать контроль пальцами за гриву, за повод, за седло. От страха сжимал ноги, получал болезненные удары седлом в промежность, стискивал зубы, ругался сквозь них и жалел, что решился на эту авантюру. Он отчаянно цеплялся. Пытался выжить. Напряженный, сжавшийся в ком журналист не мог поднять взгляда и не видел окружающих красот. Игравшегося с дикими травами солнца, высокого неба, резных облаков и мелких пестрых птиц, проносящихся мимо. Они порхали по этим просторам еще до прихода человека. Угол обзора Ролана ужался до собственных рук, схватившихся за луку седла, до забившихся в гриву пылинок, до напрягшейся лошадиной шеи и скользящей под ней пыльной дороги. Ролан настолько цеплялся за свой страх, что не услышал и слов проводника. Она обернулась вновь и повторила громче. Хэйзел успела пожалеть о том, что взяла с собой «городского», «центрального» зашуганного писаку. Она остановила лошадей и показала, как нужно было отклоняться в седле на спуске. На подъеме она велела пригнуться к шее. Ролан распрямил спину и увидел, что они уже подошли к каньонам. Хэйзел похлопала его по плечу и шагнула в разлом. Ролан тронул Лайна ногой и пошел за ней, сжимаясь и смотря под ноги. Конь не спотыкался, конь находил, куда поставить копыто. — Не денешься ты никуда из седла. И он не просто проваливается под тобой, а шагает. Левой, правой. Шагай вместе с ним и точно не упадешь. Над ними поднимались глинистые стены, а кони все спускались, медленно шагая ко дну. Хэйзел остановилась, и вместе с ней замер Лайн. Ролан выпустил повод и гриву и посматривая вниз, на коня, который никуда не собирался идти, вынул камеру. Он сфотографировал выгоревшее небо, сжатое ржавыми стенками каньона. — Иногда река разливается так, что вновь заполняет эти ходы мутной талой водой, и тогда Ласло отрезает от Редуотера, — она повернулась к Ролану. — Вот сейчас, когда ты выпустил повод, Лайн убежал куда-то или сбросил тебя? Нет. Попробуй пошагать за мной, отбросив его. Лайн так и будет двигаться ровным шагом, а ты сможешь прочувствовать его движения и посмотреть по сторонам. Попробуй! Ролан положил руки на бедра. Мерин шагнул вперед, и Ролан переборол желание схватиться руками за что-то. Он ощутил, как вслед за уходящим вниз седлом нырнуло и его правое бедро, делая шаг. Он улыбнулся. Прижал ногу к теплому лошадиному боку и нагнал вырвавшуюся вперед Хэйзел. Проводница ловко взбежала наверх и помахала рукой. Отсюда открывался вид на причудливые ходы, прорытые рекой и ветрами, набиравшими силу на голой равнине. Ролан фотографировал их, поворачивал коня, подходил ближе к краю, боязливо посматривая вниз на втоптанную в рыжую пыль полынь и на расколотые копытами речные ракушки. Развернувшись в седле, он поймал в видоискатель свою проводницу. Хэйзел улыбнулась, заметив, что он ее фотографирует, вынула ноги из стремян и взобралась на седло. Она совершенно спокойно стояла вот так на спине лошади. Подмигнув фотографу, она вынула из кобуры револьвер и выстрелила в небо. Конь под ней вздрогнул, переступил на месте, прижал уши и напрягся, но не побежал. Эхо выстрела путалось, застревало в каньонных проходах, отражалось от стен. Ролан пораженно смотрел на улыбающуюся смелую женщину на спине лошади и делал снимок за снимком. Хэйзел ловко вернулась в седло и рассмеялась, смотря в его ошарашенное лицо. — В Ласло каждый умеет ездить верхом. Подобные простенькие трюки тебе покажут даже дети. Пошли. Вернемся, пока не начало припекать.
