II.
8 апреля 2026 г., 15:28
Пропустить момент, когда в город ворвался Джон, оказалось попросту невозможно. Шум с улицы оторвал Ролана от черновика. Он увидел, как вниз, к конюшне, стекались люди, а через толпу пробивался всадник в широкополой шляпе.
Сохранив файл, Ролан сбежал вниз, грохоча сапогами по ступеням. Поприветствовал кивком старого бармена и уже ставших знакомыми завсегдатаев, еще не понявших, что происходило на улице. Кто-то, пробегая мимо, выкрикнул: «Джон приехал!», и неповоротливые старики выбрались из-за массивных столов, чиркая ножками стульев по полу; побросали недопитую выпивку, недоеденные закуски на растерзание мухам, и с кряхтеньем поспешили к конюшням Вильяма.
Ролан бежал вместе с растрепанными, загорелыми детьми, которые только вернулись из школы и разрывались между тем, нужно ли забросить домой учебники или вот так, с ними, взбираться на тюки сена, на крыши кормушек, шелтеров, и искать место с лучшим обзором. Они шумели, толкались, выхватывали друг у друга школьные сумки, бросались сменной обувью. Ролан уклонялся от снарядов и мчался с ними, наперегонки, не отставая.
— Вам повезло, сэр! — сказал ему один из мальчишек, когда они подлезали под забор, минуя собравшуюся в дверях толпу. Ролан кивнул. Казалось, в городе уже все знали о том, кто он, откуда прибыл и кого искал в этих краях.
Дети пролезли вперед Ролана под знаком «посторонним вход воспрещен». Потрепали черных псих по согретых солнцем загривкам. Шумная компания умчалась искать, куда бы забраться повыше, мимо молодой пегой кобылки, испугавшейся грохота их ног, их свиста и смеха. Лошадь помчалась вперед, резко развернулась в углу и привстала на дыбы. А дети проскочили мимо.
В городе закрывались лавки, переворачивались таблички на дверях, опускались шторы и запирались окна. К конюшням подтягивалось все больше желающих поглазеть, и Ролан с трудом пробился к ограде плаца, оказался прижат к ней и едва не выронил камеру, когда его пихнули в спину.
Вслед Джону свистели, кричали, топали. Джон вел за поводья жеребца, от гвалта, криков, веселых лиц незнакомых людей, стягивающихся вокруг, только больше пугавшегося. Дикий рыжий зверь попытался отхватить пальцы ковбоя и вырваться, а Джон ткнул его концом повода в щеку, не давая себя укусить. Конь скрежетнул зубами и вновь попытался вывернуть голову и ухватить его за руку.
Рыжий конь-убийца высадил не одного всадника. Некоторых он сбрасывал сразу же, стоило человеку опуститься в седло, других терпел какое-то время, выжидая, когда седок ошибется. Поездки на нем заканчивались падениями, а то и травмами, если вместо мягкого песка манежа всадника прикладывало к ограде или асфальту.
Ролан не отрывал взгляда от жеребца, зажимающего уши, и загорелого мужчины в рабочих кожаных перчатках. Джон закатал рукава светлой выгоревшей рубашки и вышел в центр плаца. Держась у плеча убийцы-жеребца, ковбой провел его мимо зрителей, проверил, затянута ли подпруга и, ловко оттолкнувшись от земли, сел верхом.
Хлопнули на ветру чапы. Конь насторожился и сделал шаг назад. Джон не стал ждать, когда жеребец начнет пятиться, пытаясь убежать от него, а протолкнул его ногой вперед и вернул на место. Конь встал ровно, и Джон кивнул. Он был спокоен. Он отдал жеребцу повод, накинул его на холку. Потянулся вниз, к седлу, подогнал под себя стремена.
Выпрямившись, Джон заметил у ограды плаца мужчину с фотоаппаратом. Поднял руку и махнул ему. Ролан понял, что он красовался, и покачал головой. Журналист слышал не раз россказни о том, как рыжий избавлялся от всадников, и никак не мог отделаться от мыслей, что Джон мог стать следующей жертвой жеребца. И как бы ковбой ни пытался казаться уверенным, как бы он ни улыбался белозубо-счастливо ему в камеру, как бы ни красовался, Ролан боялся за него и нервно сжимал камеру.
Вокруг же собралось еще больше людей. Они напирали. Они ждали шоу. Вильям уже сдался, махнул рукой. Он вынес стул с крыльца и, вытянув ногу, сам занял место в зрительском ряду у ограды.
На плацу жеребец напрягся. Закусил железо. Прижал пушистые рыжие уши. Всадник шагал по кругу, пытался договориться миром, а конь настороженно прислушивался к его движениям, его дыханию и ровному спокойному голосу. Мужчина комментировал свои действия вслух скорее для лошади, чем для зрителей. В шуме толпы его едва ли кто-то слышал.
Джон менял направления, отвлекая коня и занимая его мысли действиями. Заставлял сворачивать, описывая маленькие окружности-вольты, гнуться. Он осаживал коня, отступал задом к ограде, перенося центр тяжести. Жеребец вгрызался в железо, дергал головой, сопротивлялся и не сразу отвечал на команды.
Представление началось, когда Джон поднял его в рысь и попросил заехать в угол. Жеребец отбил задом, ударил копытами по деревянной доске так, что та треснула. В зевак полетел песок из-под копыт жеребца. Зрители отшатнулись. Отбежали на безопасное расстояние. Ковбой свернул голову коня к ноге, защищенной плотными кожаными чапсами. Рыжий все не сдавался. Крутился на месте. Топтался. Вертелся.
Ролан сфотографировал жеребца, согнутого в баранку, топчущегося на месте, и взмокшего Джона, что сидел верхом, боролся с рыжей зверюгой тяжелее и сильнее его в разы. Ковбой не терял терпения, хотя конь старательно выматывал его, а солнце поднималось все выше и припекало спину.
Ковбой вновь и вновь просил рыжего подняться в рысь, перейти на шаг, подняться. Всадник поворачивал коня налево и направо. Тот вырывался, мчался, пытался вжать человека в борты-заборы, козлил, отбивая задом. Джон вновь и вновь крутил его на месте, требовал уступить шенкелю.
Садясь на чужую, незнакомую лошадь, он не одевал шпор. Он мягко нажимал на бок икрой, чувствуя под ней тепло и дыхание лошади. Легкие, короткие, но четкие касания. Жеребец же, сжимая грызло до скрипа зубов, пытался их игнорировать. Оспаривал лидерство.
Когда Джон захотел поднять коня в галоп, тот ответил ему качелями. Рванул вбок. Яростно отбил задними ногами в воздух. Встал на дыбы. И прошагал вперед на задних ногах. Джон обнял его за шею, не выпуская поводьев.
Жеребец приземлился, ударил копытами о землю, а всадник невозмутимо выровнялся в седле. Он осадил рыжего и повторил просьбу подняться в галоп. Гневно тряхнув головой, жеребец все же пошел галопом, но сдаваться не намеревался. Он рванул с места, пронесся мимо зрителей. Джон же отклонил назад корпус и вновь перешел на шаг через пару тактов тряской рыси.
Джон еще продолжал бороться с сопротивлением и вспышками агрессии жеребца. То вновь сворачивал его шею, то шептал ему что-то, успокаивая. Менял задачи на ходу, постоянно занимая делом лошадиный мозг. Добился от коня пируэта на шагу и попросил, отступая от шенкеля, пройти по диагонали плаца. Рыжего жеребца, опасного для себя и окружающих, кто-то из прежних владельцев успел многому научить. И сейчас с Джоном конь вспомнил былое.
Ковбой похлопал взмыленную шею жеребца и подвел его к Вильяму.
— Кто превратил эту чудесную лошадь в запуганную злую тварь? Конь — замечательный. Он и сам боится сбрасывать человека, но уже привык проворачивать этот трюк постоянно — так он избегает побоев и тяжелой работы.
— Кто ж знает, Джон. Он переходил из рук в руки. Каждый раз все ниже падал в цене.
Джон спешился и ослабил подпругу. Конь тяжело дышал, и человек зашагал с ним по кругу. Дал ему отдышаться.
— Я возьмусь за него. А потом найдите ему другого человека. Такого, что не будет падать от малейшего рывка и не станет избивать лошадь за свои же ошибки. Он хорош, — Джон кивнул на коня, а тот развернул уши — слушал и понимал ведь, что его хвалили. — Широкие плавные движения и соображает быстро.
Мальчишки, взобравшиеся на ограждение, еще оставались и смотрели на уставшего коня — на рыжих боках волнами слиплась мокрая шерсть — и такого же вымотанного ковбоя; перескакивали по тюкам сена и что-то радостно кричали, а жеребец дергал ухом в их сторону. Взрослые же начали расходиться. Шоу закончилось, и люди возвращались к своим жизням, своим делам и заботам.
К всаднику осторожно, посматривая на копыта и зубы, подошел Ролан. Джон кивнул в ответ на приветствие и вручил ему седло и вальтрап, поверх положил подпругу, а в руку ему вложил конец повода.
Вильям попытался встать, не опираясь на ногу в гипсе, и едва не упал. Джон подбежал к нему. Ролан же стоял с амуницией и не знал, что с этим всем делать, куда отнести и как развесить; напугано смотрел на вверенного ему коня, который потянулся за травой и рванул его за собой. Ролан едва не выронил амуницию. Ему на помощь подошла Хэйзел — забрала жеребца, выдравшего с корнем сухую траву.
Джон с Вильямом все разговаривали, медленно продвигаясь к крыльцу. В какой-то момент они обернулись, и владелец конюшни указал на Ролана.
Тот все стоял, растерянно, сжимал в руках седло и ловил соскальзывающее оголовье. Джон увидел, как по седлу соскользнул вальтрап и упал на притоптанную пыльную дорожку. Ролан наклонился, пытался его подобрать, но в итоге выронил и уздечку. Джон покачал головой, поспешил ему на помощь и показал, где находился амуничник — в доме, где жили Хэйзел с Вильямом, где иногда ночевал конюх и останавливался пожить Джон.
Поставив седло на кронштейн, Джон обернулся и спросил:
— Так зачем писать обо мне, и о чем? Хороших всадников и метких стрелков в округе полно. Поброди по окрестностям и найдешь немало людей с, казалось бы, невозможным прошлым, в которое трудно поверить. Поговори с владельцем салуна Вермоном — он ходил в рейсы на космических кораблях, а под конец и сам стал капитаном. Вот у кого стоящая статьи история жизни.
— Жителям центрального космоса будет интереснее прочитать про странствующего ковбоя, чем про капитана корабля.
— Как знаешь, — Джон ополоснул железо в ведре, повесил уздечку на крючок и погасил свет в комнатке.
Солнце поднималось все выше и припекало. Джон вышел на крыльцо, прищурившись от ослепляюще яркого света, и издалека увидел, как Хэйзел мучалась с жеребцом. Она пыталась помыть его задние ноги, но боялась подойти ближе. Рыжий пятился, отступал от нее, поднимал и поджимал ноги, выворачивался, пытался, привязанный, встать на дыбы. Джон перемахнул через ограду и выхватил шланг из рук напуганной девушки.
— Дальше я сам.
Он направил струю воды на копыта, потрепал коня по мокрой шее. Когда тот успокоился и задышал ровнее, перестал смотреть на шланг как на ползающую под ногами змею, Джон замыл его ноги, промежность и обернулся. Позади замерли Хэйзел с Роланом, перешептываясь о том, как легко у него выходило справляться с лошадями. Джон окатил их водой, и Хэйзел с визгом отбежала в сторону. Ролан попытался отскочить, но не успел.
— Какой-то ты пришибленный, скованный. Все центральные такие? — Джон повернул кран и отвязал коня. Ролан держался в стороне и боялся подойти ближе к коню.
— Ты так смело обращаешься с ним.
— Потому что я понимаю, на что способна лошадь. Сейчас я у его плеча. Пнуть он меня при всем желании не сможет; попытается укусить — я замечу; попробует вжать в стену — я успею отреагировать. Так чего мне бояться? Будешь зашуганно трястись рядом с ним — вот тогда тебя пнут, а может, он решит, что рядом опасность и нужно спасаться бегством. Рванет — и сотрет тебе руки в мясо веревкой. Лошадь чувствует, когда человек спокоен, уверен. В таком конь видит лидера и прислушивается к нему.
***
В утренней туманной дымке брел рыжий жеребец. Медленно покачивая хвостом, он подбирал разметанное по леваде сено, тянулся носом под забор, к выросшей вокруг траве. Жеребец услышал, как, зевая, подошел и оперся на ограду человек. Он напрягся и повернул рыжие уши. Человек не двигался. Наблюдал за ним. Конь, настороженно кося на него карий глаз, побрел к бочке прохладной воды и медленно потянул ее сквозь зубы. Человек все стоял на том же месте и не выглядел угрожающим. Тогда, напившись, конь повернул к нему. Подошел к потертой зубами и спинами ограде и осторожно потянулся носом к человеку. Обнюхал его. Шумно раздувая ноздри. Человек слышал, что не стоило трогать незнакомую лошадь за голову. Человек не забыл и того, как вел себя под седлом рыжий конь. Он осторожно, боязливо вытянул руку и дотянулся до теплой шеи. Погладил. Обнюхав человека, жеребец утратил к нему интерес и побрел к одинокому дереву, стоявшему в дальнем конце отведенного ему клочка пространства. Когда он повернулся, Ролан заметил на бедре длинный тонкий шрам. Среди короткой летней шерсти были четко видны следы зубов, оставшиеся от других лошадей, и шрамы, подаренные ему людьми. Длинные тонкие полосы от хлыста, которым его нещадно избивали за неповиновение. — Заинтересовал он тебя. Ролан кивнул, не оборачиваясь. — Когда-то его любили — это видно по тому, сколько всего он умеет, — кто-то учился с ним элементам кавалеристской выездки. По нему и не скажешь, что породистый, а когда-то его купили за немалую сумму и возлагали на него надежды. Сейчас же он выглядит как избитая жизнью кляча: продавленная спина, треугольный зад, атрофированные мышцы — мне было жаль на него садиться, но нужно понять, на что рыжик способен. Его шкура — карта людской жестокости. Вытертая холка — от неподходящего седла, отбившего ему спину. Выступ за передними ногами — стертая подпругой кожа. В жару его кусали насекомые и разъедали рану, на которую никто не обращал внимания, и она так и не зажила нормально, оставила свой след. Шрамы на заду — избивали в кровь за неподчинение, — Джон говорил спокойно. Ролан не верил, что можно было так жестоко обращаться с лошадью. Джон потянул щеколду и зашел в леваду с веревочным недоуздком и парой кусочков яблока. Рыжий не отзывался на имя — данные людьми имена у него менялись не раз; он порысил прочь, игнорируя и человека с веревкой в руках, и угощение. Ковбой не стал за ним бегать по леваде, а остановился и выждал, когда жеребец успокоится. Когда рыжий остановился и начал жевать сено, Джон подошел к нему, угостил яблоком. Жеребец чиркнул зубами по ладони и вздрогнул, ожидая наказания. Джон потрепал его по плечу и вместе с ним пошел к плацу. — Ты не увидишь ничего интересного — это рутинная работа. Джон переодел недоуздок на кавессон, подогнал его под размер головы жеребца и повел его вдоль ограды. Хвалил коня, когда тот шагал вровень с ним и останавливался. Пока они шагали, Ролан, встав непривычно рано, зевал и ежился. Утро в Ласло было необычайно свежим, а за день равнины прогревались так сильно, что люди прятались по домам, а лошади дремали в тени. Ролан, прикрывая рот, наблюдал за тем, как Джон с улыбкой вел по плацу исчерченного шрамами исхудавшего коня и что-то говорил ему. Ковбой поднял коня в рысь. Тот занервничал и рванул вперед, и Джон перевел его в шаг. Он отдавал команды голосом, спокойно и терпеливо, наводил шамбарьер на зад лошади и ждал отклика, через несколько шагов вновь поднимая его в рысь. Позади Ролана оживала конюшня и весь Ласло. На балкон с кружкой кофе вышла Хэйзел, а в денники с тачкой зашел конюх — молодой парнишка, сын соседей. По сонной улице мимо проехал грузовик и просигналил. Джон с жеребцом начинал с самых основ — как с кусачим подросшим жеребенком. Джон выстраивал свои границы, не позволяя жеребцу подходить слишком близко и проявлять агрессию. Джон показывал коню, что за ошибку его не ударят, не дернут за рот. Рыжий ему верить не спешил. Косился настороженно на странного человека и выжидал подлянки. Но в нем зарождалось любопытство к человеку и заданиям, что тот предлагал. Рысь, шаг, остановка. Нервный, агрессивный подъем в галоп, а затем вновь переход. Джон не останавливал его после ошибки, а просил повторить. В какой-то момент похлопал коня по плечу и повернулся к Ролану. — Быстро вы. — Это еще не все. Постой с ним немного, — Джон вручил ему свернутую корду, идущую к носу жеребца. — Постой! Я же не знаю… Он хотел возразить, но ковбой пролез через ограду и побежал к постройкам, минуя конюха. Ролан замер напряженно с веревкой в руках. Надеялся, что все обойдется, и конь просто постоит на месте смирно. Но Джона не было довольно долго, а жеребец устал стоять, шагнул вперед и рванул за собой человека. Ролан пошел за ним. Его взгляд метался от копыт, норовящих оттоптать ногу, к розовому носу и массивным кусачим зубам. Стараясь держаться в безопасной зоне у плеча, Ролан безвольно плелся за конем. Он не знал, как его остановить и боялся одергивать опасного и непредсказуемого жеребца. Ролан обернулся, заметил у конюшен Джона с амуницией в руках и выдохнул с облегчением. Джон же, увидев, что конь уволок его на другой конец плаца, рассмеялся. — Это вообще не смешно! Я же не знаю, что с ним делать! Джон все смеялся, пока шел к нему, и от его прищуренных глаз расходились лучистые морщины. Он забрал коня у Ролана. Положил на рыжую спину вальтрап и провел им по шее, по спине и бокам жеребца. Конь удивленно водил ушами, настороженно прислушивался к его действиям. Ролан тоже не понял, что делал Джон, и спросил. — У рыжего проблемы со всем, даже с седловкой. Пытаешься затянуть на нем подпругу — скалится и пытается укусить. Скрипит зубами. Вчера он пнул стену, когда я надевал на него седло. Конь, ощутив на спине лишний вес, напрягся, прижал уши. Ковбой надел на подпругу овчинный мех и приладил ее к седлу. Он осторожно затягивал ремень, а жеребец мотнул головой и попытался схватить его зубами. Джон заблокировал его выпад локтем и продолжил. Он несколько раз седлал и расседлывал коня, пока тот не начал реагировать немного спокойнее. — На сегодня с него хватит, — Джон повесил амуницию на ограду. — А пока не стало жарко, можем научить основам тебя. — Я не смогу! — Ролан покачал головой и попятился. — Не упускать же из-за страха возможность научиться новому? — он похлопал Ролана по плечу и указал рукой. — Там, за домом гуляют мои двое. Приведи гнедого — Центуриона, — он на ходу дремлет, настолько спокойный. Идеальная лошадь для новичка. Бегом!***
Под потолком лениво поворачивались лопасти вентилятора. Ролан забрал две бутылки пива и сел на диван рядом с Джоном. Ковбой просматривал фотографии на маленьком экране камеры и остановился, когда дошел до последнего снимка. Он протянул камеру Ролану и показал, каким увидел его после тренировки верхом. Ролан редко смотрел на себя со стороны, нечасто попадал в объектив камеры. Тем более таким: на фотографии он, растрепанный, уставший, не мог сдержать рвущийся наружу восторг. На его лице ярко сияла улыбка. — Человек на фотографии боится лошадей? — Джон отхлебнул пиво. — Страх не пройдет быстро, и со своим телом ты не скоро разберешься — с поднимающей вверх рукой и уходящей вперед ногой, — но со временем придет понимание, а испуг вытеснит уверенность. — Ты тоже боялся? — Конечно. Я начал слишком поздно, не самым молодым или здоровым. Это сестра увлекалась лошадьми с детства, а у меня были иные устремления. Однажды она позвала нас с родителями зрителями на ее соревнования. Лошадь испугалась музыки, толпы и резко нырнула в сторону, а сестра упала на жердь. Сломала руку. Мать запретила ей заниматься, так она стала подрабатывать на конюшне и оплачивать занятия самостоятельно. Все пыталась меня втянуть. Через много лет, когда мне уже было больше двадцати, я согласился пойти с ней на прогулку, а потом и сам поселился на конюшне. Как видишь — не было в моем прошлом никаких перестрелок и погонь, никаких войн и подвигов. Случайно оказался здесь, случайно стал тем, кто я есть сейчас. Думаю, ты искал вовсе не меня, а моего учителя. Вот о ком действительно стоило бы написать. Только найти старика непросто. Джон приложился к бутылке. Тихий гул кондиционера тонул в разговорах, в пьяном смехе. В прохладный салун в сиесту набивалось немало людей, укрыться от вставшего над равниной солнца, что прожигало ржавые дороги и выгоревшие крыши. В углу бормотал старенький телевизор, а нашептанные им новости об исследовательском космическом корабле казались такими далекими в Ласло. Джон погрузился в свои воспоминания о наставнике, а Ролан скользил взглядом по старым выцветшим фотографиям на стенах, по стершимся надписям поверх них, поверх старых афиш и на самой отштукатуренной стене. Владелец был как будто не против того, что выстроенное им место понемногу разрушалось посетителями. Ролан обернулся и увидел его рядом с компанией обедавших мужчин. — До Ласло у него была насыщенная жизнь, — Ролан тронул плечо Джона и указал на владельца. — Я не поверил его историям и поискал подтверждения. Названия судов и даты совпали. Так однажды, когда он охранял груз, на корабль пробралась абордажная команда. Считается, что риск наткнуться на пиратов невысок, и охраны на грузовых кораблях немного. Им пришлось перекрыть часть отсеков, чтобы задержать пиратов. Они не входили в те склады неделями, а потом тянули жребий, кому достанется участь ликвидировать тела погибших пиратов. Поручили Вермону. Ролан притих. — А его последний рейс… У них вышел из строя основной двигатель. Они месяцами ползли через космос. Экипажу еще повезло, что старая, пересобранная и перелатанная развалюха не стала для них могилой. Они съели часть продовольственного груза. А потом, выплачивая долги и штрафы, продали корабль здесь на Фронтире-2. Вермон подрабатывал какое-то время на ремонтной космической станции, а потом услышал про пустоши к северу от Редуотера. Он показывал мне старый шлем от скафандра — до сих пор его хранит. А модель космолета над стойкой — это копия того корабля. — У многих здесь интересные истории. Можем пройтись верхом и послушать, что расскажут местные, — мотивация для тебя учиться держаться в седле. Ролан запоздало понял, что не заплатил Джону за занятие. Он порылся по карманам и выискал наличность. Отделил пару крупных замятых купюр и протянул их Джону. — Не стоит. Но можешь заплатить за обед и пиво, — Ролан смотрел на него непонимающе. — Я не имею права брать с тебя плату — я не тренер, не профессионал уж тем более, а так, скучающий мужик, у которого нашлось свободное время. Если честно — мне самому интересно посмотреть, выйдет ли из тебя что-то, — Джон подмигнул. — Пока я вижу зашуганного центрального, впивающегося в повод и седло от страха. Центрального, насмотревшегося старых вестернов и пытавшегося подражать ковбоям. Что, смущаешься? По тому, как ты двигаешься, как держишься, видно, что ты пропитался этими старыми фильмами. Только откуда ты их выискал? Отец увлекался? — Дедушка. Смотрел вместе с ним, когда в детстве приезжал в гости на лето. Джон поднялся и собрал пустую посуду. — Начнем с классической школы, а когда научишься свободно держаться, свернем в вестерн. — А успеем ли? Ты надолго задержишься в Ласло? — Нужно разобраться с рыжим и твоим страхом лошади. До осени. Если задержишься у нас — можешь последовать за мной, — Джон посмотрел на него и рассмеялся. — Слишком уж эмоциональное у тебя лицо, центральный!***
Ранним утром Ролан поприветствовал виляющих лохматыми хвостами псин; прошел мимо рыжего, солнечного жеребца, напряженно смотрящего ему в спину; кивнул Джону и Вильяму и свернул к леваде, к Центуриону. Мерин дремотно и ленно стоял, опустив нос на спину своего серого друга, и не желал отзываться на имя и подходить. — Прости, друг, — Ролан потрепал его по холке и увел за собой. Сегодня он сам поседлал коня, а когда вывел его на манеж, стоял и сконфуженно наблюдал, как Джон поднимал седло и поправлял вальтрап, комментируя, где тот должен был лежать. Ролан держался чуть свободнее. Шагал вдоль стенки плаца, менял направления по диагоналям. Но когда Джон предложил подняться в рысь, журналист опять зажался и начал цепляться за повод и седло, и был даже не против болтаться на веревке-корде вокруг ковбоя. Отцепив корду, Джон попросил уступить ему лошадь. Он показал Ролану, на что был способен этот дремлющий на ходу, ленивый, наедающий бока конь. Ролан встал по центру плаца и наблюдал за ними. Джон с Центурионом выписывали пируэты на галопе, проходили боком над жердью, лежащей на песке. Поднимались в галоп сразу после осаживания. Резко и непредсказуемо меняли направления. Небольшой округлый конек оказался маневренным, гибким, а его извечная леность была лишь способом избегать работу, экономить силы. Под Джоном он взорвался. Он вставал на свечку по просьбе; поднимал высоко ноги в искусственном испанском шагу. Бежал, перекрещивая ноги, смещался в бок, сгибался. Джон не стал демонстрировать, как прыгал маленький, пятнадцати ладоней в холке, Центурион. Но утверждал, что тот брал препятствия даже с места, без разбега. Гнедой мерин мастерски скрывал свои способности, свою дремлющую взрывную мощь. Ковбой отдал взмокшего коня ученику, и тот, пораженный зрелищем, загорелся желанием поскорее выправить свои ошибки и перейти к чему-то сложному, захватывающему.
