Каньон, ковбой

      Две лошади остановились посреди центральной улицы Ласло. Жители городка переполошились, увидев раненого, исхудалую девушку и связанного мужчину на крупе лошади. Горожане узнали Розмари, пропавшую много дней назад; вспомнили, как ходили вокруг Ласло и соседних городков и окликали ее, как уже после окончания поисков ее отец продолжал выезжать в каньоны, надеясь увидеть ее живой. Кто-то позвонил отцу Розмари, а кто-то поспешил за врачом.       Роз столкнула связанного с лошади и изо всех сил ударила его ногой. Потом ее окликнул кто-то из знакомых. Девушка бросилась обнимать тощего призрака Розмари, которую местные уже давно посчитали погибшей и затерявшейся в каньонах и редких лесах. Давняя приятельница отвела Роз к себе — поесть, отмыться, прийти в чувство.       В Ласло не было своего полицейского участка, суда и тюрьмы. Жители города бросили насильника и убийцу в сыром подвале опустевшего дома и договорились по очереди сторожить его, пока не прибудет полиция Редуотера. Пока в небе не зажгутся габаритные огни бело-синего шаттла.

***

      В комнате на втором этаже салуна Ролан пошевелился и попытался подняться. Он увидел сидящую в вене иголку капельницы и прикрыл ее рукавом. Осмотревшись, он заметил на столе рядом с компьютером и исписанными до корки блокнотами чью-то шляпу и трубку.       — Джон?       — Нет, не он. Джон сидел рядом с тобой, пока глубокой ночью не прибыли офицеры из Редуотера. Местные всполошились, увидев в небе полицейский шаттл — угрозу их размеренной тихой жизни. Детективы рыскают повсюду, выясняют, как давно пропала Розмари и почему об этом не сообщили раньше. Как она столкнулась с тем человеком. Кем были другие жертвы. Этой ночью мало кто в Ласло смог уснуть. Когда рассвело, двое полицейских ушло с Джоном к тому дому, где вы нашли девушку.       — Кто… вы? — Ролан попытался сесть повыше и стиснул зубы от боли.       Мужчина положил ему под спину еще подушку, помогая подняться. Он сел рядом, и Ролан заметил вплетенные в поседевшие волосы перо и ленту.       — Джон рассказал, как вы искали меня. Услышав, в какой передряге вы побывали, — вести в равнинах разносятся подобно ветру, — я пришел.       — Наставник?       Мужчина кивнул и окликнул кого-то в коридоре. Ролан вновь увидел полосатое перо. Он пошевелился и простонал от боли. Сказал наставнику об иголке в вене, и тот помог вынуть ее. Когда-то, работая с множеством лошадей, ему приходилось ставить капельницы им.       Кто-то подошел к двери.       — Не рассматривай рану, когда медсестра будет менять повязки — зрелище не из приятных. Залатали как смогли, не аккуратно, но рука останется рабочей, а это самое важное.       Медсестра зашла в комнату. Ролан уже видел ее раньше — в окошке кассы на почте, когда покупал новые блокноты, — многие в Ласло принимали на себя по несколько ролей, выполняя ту работу, в которой город нуждался в конкретный момент.       Журналист кивнул в ответ на вопросы о самочувствии и отвернулся к Наставнику. Рассматривал чудной наряд мужчины, тянущуюся меж лопаток седую косу, вплетенные в нее бусины и пестрое соколиное перо. Наставник взял гитару в руки и, подкрутив колки, предложил сыграть. Ролан кивнул. От легкого движения закружилась голова. Медсестра обошла постель, и Ролан услышал тихий задумчивый перебор струн, и в какой-то момент к нему присоединился такой же тихий, почти шепчущий, голос Наставника.       Ролан ощущал осторожные прикосновения медсестры, но не смотрел, что она делает. Он поднял взгляд к потолку и в какой-то момент вновь уснул, окутанный призрачными образами, звоном струн и погружающей в грезы мелодией. Голос мужчины звучал отдаленно, стихая, пока сознание не погасло. Ролан посмотрел на женщину в белом, приметил и стальной лоток, и окровавленные бинты, срезанные с него. Медсестра отчитала Наставника за капельницу.       Когда Ролан очнулся вновь, Наставник стоял у окна, всматривался вдаль прищуренным птичьим глазом. Гитара смолкла и прижалась к ножке стола. Медсестра уже ушла, а на сгибе локтя появился пластырь. Город, это разворошенное осиное гнездо, недовольно гудел за стенами салуна. Кто-то тревожился из-за Розмари и Ролана. Кто-то надеялся, что прибывшая в город полиция не прознает о его давнем грешке. Кто-то заперся в доме, заткнув щели и окна, отгородился, узнав о том, что в их тихий угол проникла тьма. Люди пропадали и гибли и здесь.       Часть горожан собралась в салуне. Они ожидали возвращения Джона, нервно перешептываясь, пугая друг друга выдуманными подробностями и накачиваясь спиртным; набрасывались с вопросами на тех, кто вернулся с полицейского допроса; донимали медсестру, навещавшую Розмари и Ролана, в надежде на хорошие новости. Тревожились за родителей девушек, к которым вот-вот нагрянут полицейские и поставят черную точку в истории их исчезновения. Беспокоились и о парне из комнаты наверху, в какой-то момент преставшего быть для них безымянным чужаком. В какой-то из длинных жарких летних дней они приняли Ролана в пеструю общность жителей северных равнин.       Размеренная жизнь Ласло и его окрестностей замерла в ожидании развязки.       А в комнате на втором этаже седой индеец поднял диктофон, сел у постели раненого и начал запись.       — Джон сказал, ты записываешь истории местных. Раз уж ты пришел в себя вновь, расскажу тебе свою — отвлечет от боли.       Он не всегда скитался по равнинам безымянной тенью, не всегда представлялся Наставником. Когда-то у него было обычное имя, заурядное прошлое — школа, колледж, пара лет армии, — и одна-на-двоих семья с женщиной, которую он знал еще с веснушчатого загорелого детства.       В годы, когда медленно разваливающийся ипподром Редуотера еще как-то держался, при нем был и конный завод. Там, занимаясь всем понемногу, работал Наставник: подновлял ветхие ограды, красил к летним соревнованиям рассохшиеся жерди, латал пробитые дверцы денников, обметал скопившуюся за долгие годы пыль и паутину под потолком конюшен — чтобы лошадям дышалось легче в их тесных жилищах. Убирал навоз, поил и кормил их; если просили спортсмены — вел их коней по весенней хляби, в которой увязали резиновые сапоги; учился расчищать копыта и ковать лошадей.       Помогал всем понемногу, как и другие сгоревшие под солнцем второго Фронтира конюхи, что с приходом ночи забивались в свои конуры под крышами конюшен. Сживался со строгой дисциплиной этого места, с распорядком дня, составленным еще до его рождения и с тех пор не менявшимся. Он вставал еще до рассвета, в одиночестве завтракал, стараясь не шуметь и не будить жену.       Домой возвращался уже по освещенным ночными фонарями улицам, мимо шумных пьяниц, мимо патрульных машин, которые иногда останавливались рядом с ним и смотрели ему в спину, пока мужчина не скрывался в дверях подъезда, где его дожидалась уставшая женщина, чье недовольство все росло с каждым днем. Она не разделяла его любви к лошадям. Работая в офисе в одной из монструозных бетонных башен, иногда она отвлекалась от монитора и смотрела вниз, на запущенный обнищавший ипподром, поглотивший ее человека — мечтателя, грезящего лошадьми, которые вытеснили ее из его жизни. В один из дней она ушла, думая о том, как скоро он заметит ее отсутствие. Он все чаще ночевал на ипподроме.       Весь город, не только ипподром, переживал тяжелые годы. Выбираясь за стены конюшни, Наставник замечал погасшие окна в высоких башнях, выгоревшие вывески «сдается в аренду», замирал перед закрывшимися дверями магазинов, куда заглядывал еще со школьными товарищами. Закрылось и то кафе, куда он повел будущую жену на первое свидание. Город чах, из него тянула соки война такая далекая, что до Редуотера не доходили и отзвуки ее взрывов.       Конюхов, работавших с пятью десятками лошадей, осталось всего двое. Наставник приучился спать в обеденный перерыв. Он отдавал всего себя лошадям, кормил их, выхаживал. Шагал последние бессонные ночи со слабеющими старичками. Они умрут, если остановятся. Он помогал ветеринару, вводил лекарства в шею и гладил ту огрубевшими руками. Выходные были редкостью, и деньги тоже. Он бросил квартиру в городе и поселился в одной из пустовавших комнат при ипподроме.       Наставник мог бы и стойло делить с лошадью, и засыпать под теплым дышащим боком, а поутру вытряхивать из обросших волос опилки и сено. Он привязался к одной из скаковых лошадок — резвой, яростной, сильной. Она была чемпионкой, пока не переломала ноги и ее не забили на мясо, и мясом тем же накормили персонал. Наставник пытался не привязываться к лошадям, но время от времени возникала та самая, что пробивалась к его сердцу, прижималась к нему теплым носом и понимающе вздыхала вместе с ним.       В какой-то момент ипподром начал неуверенно оживать вслед за городом и кому-то приносить прибыль. Лучшие лошадки уходили на продажу, разлетались по городам Фронтира-2 и по дальним уголкам обезумевшего космоса. Вслед за местом ожил и Наставник. И заметил Кэй.       Прежде он не встречал женщины смелее и ярче. Он замирал, когда она проносилась по кольцу ипподрома. Под ней молотили грунт сильные ноги лошади, работало качающее кровь сильное сердце, крупнее обычного лошадиного. Она приходила первой, она брала новые высоты, ставила местные рекорды и взращивала тех лучших лошадей, продажа которых помогала конюшне держаться. Ему было непросто нагнать ее, поравняться.       — Таким же смелым, как Кэй, я так и не стал, — Наставник задумчиво смотрел вдаль, вглубь города или вглубь своей памяти. — Мы соревновались всю жизнь, и даже в ней она меня обогнала.       Ролан смотрел на его несгибаемую спину. По расшитой вручную рубашке проносились пестрые местные птицы; из тумана поднимались башни Редуотера, вдаль уходили рельсы поездов. Журналист рассматривал двух всадников, идущих рука об руку по каньонам Ласло, изучал вышитую в ткани историю.       — Кэй увела с ипподрома свою любимицу, отдав за нее все сбережения. Мы выбрались в свободный мир: болтались по конюшням, работали за еду и кров, наставляли тех, кто готов был слушать. Помогали хозяйствам, кормили и выращивали лошадей, не чемпионов, а умных и осторожных спутников. Брали учеников и растили из них своих потомков.       Старик остановил запись.       — Слишком много слов для раненого человека. Отдохни. Если захочешь — я расскажу тебе еще о лошадях. Я буду во дворе за салуном, задержусь тут на пару недель.       Он нахлобучил шляпу и спросил, готов ли Ролан поесть. Наставник побыл с ним еще какое-то время, помог с посудой. Сидя рядом, он наиграл что-то знакомое, из тех старых фильмов, которые Ролан смотрел в детстве с дедушкой. А когда по лестнице знакомо застучали сапоги и зазвенели колесики шпор, Наставник похлопал по спине вымотанного Джона и оставил их наедине. В седой косичке мелькнуло перо.       Ковбой присел на край кровати, взволнованно рассматривая бледное лицо, свежую повязку и пропущенные медсестрой пятна засохшей крови. Болезненно нахмурился и потянулся к раненому, чтобы стереть кровавые отметины.       — Я в порядке, Джон. Лучше расскажи, что с тем домом, что с девушкой?       — Девушками. Розмари была не единственной, под домом нашли еще двоих — обе не местные и полиция даже не думала искать их в Ласло. Одна — с западных окраин Редуотера, Ава, вторую пока не опознали. Поиски продолжались, когда я ушел. Он ездил на лошади Авы.       Ролан взял его за руку и похлопал по кровати рядом с собой. Джон опустил взгляд на изгвазданные могильной землей сапоги и джинсы и покачал головой. Он подтащил к кровати затертое кресло и устроился в нем, подложив скомканный плед вместо подушки.       Ржавые отблески заката падали на дощатый пол, на лицо не спавшего двое суток Джона. Он отключился сразу же и сопел, приоткрыв рот. Ролан положил ладонь ему на колено. Ковбой не проснулся. В комнату просачивались переговоры полицейских на балконе. Офицеры заняли все свободные номера. Слышался и ропот жителей Ласло, засевших этажом ниже в ожидании приговора. До самой ночи их по одному вызывали на допрос, пытаясь по крупицам собрать хоть какие-то сведения об отшельниках, живущих за чертой города, о Розмари и ее семье, о том, когда и кем велись поиски, когда девушка не вернулась домой с поездки в Редуотер.

***

      Следующим утром Джон дошел с ним до туалета, подождал, когда Ролан умоется. Они проходили по коридору мимо лестницы, и кто-то из сидящих в салуне мужчин заметил их и крикнул остальным, что парень ожил. Кто-то наказал сварить парню каши, а кто-то передал через официантку добрые пожелания.       Ролан завтракал, когда по салуну прокатилась волна недовольства и ругани. Вскоре в дверь постучались двое детективов. Увидев, что тот еще завтракал, они выждали пару минут за дверью. Джон недовольно посмотрел на них, но уступил место рядом с постелью больного. Вопросы были те же, что задавали ему. Что они делали в тот день, как обнаружили дом, как поняли, что с ним что-то неладно, как обнаружили девушку, в каком та была состоянии. Джон наблюдал за полицейскими и за бледным лицом Ролана.       Они удивились, когда услышали, какой долгий путь проделал журналист, чтобы оказаться на Фронтире-2. Им показалось странным, что кто-то по собственной воле желал попасть сюда; для многих планета стала последним прибежищем. Не то место, куда отправлялись в надежде на лучшую жизнь.       Полицейский указал на записи на столе, и Джон вскочил с места.       — Вас устроит электронная версия? Я успел перенести все заметки в файл.       Один из полицейских подошел к окну и выругался, увидев, как на заднем дворе из клапана выросшего за ночь индейского типи поднимался дымок костра.       — Да что за место такое!       — Уилл, вернись.       — Эти бесконечные равнины, где никто ничего не видел и не знает. Эти гребаные отшельники, что не сообщают своевременно о преступлениях. Кто знает, сколько еще таких Розмари сгинуло?       — Уилл. Сядь, мы не закончили.       — Этот вообще не местный и попал под раздачу случайно. Что он нам нового скажет?       Его напарник остановил запись и растер задергавшийся глаз. Он остановил запись допроса, поблагодарил за копию заметок о местных жителях и предупредил, что они нагрянут вновь, когда допросят девушку и прояснят детали. Они так и не смогли к ней пробиться — то их не впускала суетливая подруга, то врач, то примчавшийся верхом из соседнего Читчо отец.       Неплотно прикрыв дверь, Уилл жаловался на раздробленные старыми руслами рек дороги, на несговорчивых местных, на то, что они встряли в этой дыре на недели, на то, что надо будет добраться до Читчо верхом, чтобы не поднимать лишний раз шаттл, — искать проводника и трястись на горбатых конских спинах битый час в один конец. Старший напарник вновь одернул несдержанного Уилла и предложил заглянуть в «вигвам» старика-индейца. Ролан с Джоном не услышали, что тот ответил, но позже Ковбой покачал головой, наблюдая за тем, как взъерошенный рыжий Уилл неуклюже пробирался в жилище Наставника, и как его подгонял и одергивал терявший терпение коллега.       Джон задернул шторы. Накапливалась дневная духота, застойная, безветренная. Солнце взбиралось все выше, жарило как прежде, отказываясь признавать, что август закончился и пора было сбавлять обороты. Джон поднял коммуникатор, вновь притихший и разрядившийся. Он отключился прошлой ночью, а прежде чем издохнуть, разразился писком уведомлений. Ролан спал слишком крепко и не услышал их; Джон же вскочил от этого звука и, отключая его, прочитал последние сообщения, всплывшие на экране.       — Тебя уволили.       — Стоило ожидать.       — Вернешься на Юкатаа или найдешь работу в Редуотере? Ты бы мог осесть в Ласло — местные беспокоятся о тебе как о своем. Или…       — Я бы мог поехать с тобой, когда рана затянется.       Джон кивнул.

***

      Вокруг типи на заднем дворе бродил пестрый пегий конь. Он подбирал разметанное ветром сено и с любопытством косился на незнакомца. Человек прошел мимо и забрался в жилище Наставника. Старый индеец потягивал кофе из походной кружки, неспешно начиная свой день.       Старик похлопал по шкуре у костра и набил табаком трубку. Он завтракал и предложил Ролану тост с маслом. Журналист согласился и устроился рядом, приготовившись слушать долгие, овеянные табачным дымом истории о людях, лошадях и искусстве сотрудничества с ними. Скитание старика по миру лошадей продолжалось всю жизнь.       Наставник рисовал ему будни на ипподроме, описывал любимые места в далеком Городе. Говорил о любимых тропах через равнины, и Ролан записывал ориентиры: Медвежий камень, Пчелиную развилку, поворот налево у Одинокого дуба, завезенного с далекой колыбели-Земли.       Голос старика заполнял внутренний двор салуна, зачаровывал, выводил дымные пейзажи вокруг Ролана. На диктофоне набегали незаметно минуты, а Ролан все слушал. Наставник вспоминал свои первые медали, когда те еще что-то значили для него, вспоминал их чудачества с Кэй. Дымом из костра уносились в небо призрачные птицы рассказов. Диктофон впитывал голос старика. Стоит лишь нажать кнопку, и Ролан вновь окунется в эти истории, а пока он слушал.       Когда разговор заходил о лошадях, Наставник вскакивал по-мальчишески резво и показывал на себе, как выполнить тот или иной элемент. Прыгал у костра, сгибался в корпусе, объясняя разницу между траверсом и ранверсом. Ролан смеялся, и диктофон запоминал каждый шорох и смех.

***

      Запахи дерева, дыма костра и табака впитались в одежду и следовали за Роланом следующим утром. Втоптанная в пыль, под ногами рассыпалась листва редких, низкорослых и кривых деревьев, свыкшихся с летним жаром и редкими дождями. Ролан брел знакомой дорогой и видел, как из-за горизонта прорывался свет, а вслед за солнцем пробуждались дома и окна магазинов.       Журналист подлез под изгородью, поморщившись от боли. Потрепал по шеям безродных черных собак и увидел, как Наставник в кожаных чапах и рабочих перчатках повел куда-то рыжего жеребца. Рядом держалась Хэйзел, несла ящик с инструментами. Она беспокоилась о том, как конь отреагирует на расчистку. Боялась, что рыжий пнет старика, вырвется и убежит. Когда Наставник попросил коня поднять ногу, тот для приличия поджал уши и дернул копытом, но после сдался. Под конец, убаюканный размеренными голосами людей, жеребец едва не задремал.       После Ролан увидел, как старый индеец работал с лошадьми. С непривычки лошади недовольно поджимали уши и пытались убежать, а когда расслаблялись и прислушивались к действиям человека, а них зарождалось любопытство и интерес — что еще предложит двуногий в широкой шляпе. За долгие годы Наставник научился подавать сигналы едва заметно, легко. Вот что имел ввиду Джон, когда говорил, что Ролан искал не того Ковбоя.

***

      Вновь сев верхом, Ролан осознал, что ничего не забылось, хоть поначалу его движения были скованными. Джон предложил ему поводья в одну руку, разобрав их между пальцами.       Два всадника выдвинулись из Ласло в середине осени, до того, как выпадет первый снег, а грунт «встанет». Ролан твердо держался в седле. Он отличался от того человека, сошедшего с поезда в начале лета. Выезжая из Ласло загорелым и окрепшим, он развернулся и помахал знакомым людям. Коммуникатор, ставший бесполезной игрушкой, он отдал одному из мальчишек, что часто наведывался в конюшню и пытался помогать с уборкой.       Когда всадники спустились с холма и свернули у Одинокого дуба, Ролан услышал знакомый гул и поднял взгляд к небу. Выжженое небо Фронтира-2 рассекал космический челнок и в гуле его двигателей Ролан узнал пассажирский транспортный корабль.       — Не жалеешь?       Ролан покачал головой. Он мог побывать во многих мирах, не задерживаясь нигде подолгу; трясся бы каждый раз в шаттле в мучительном ожидании посадки; сходил с трапа, измученный перелетом. Менялись бы отели и города, мелькали бы незнакомые лица и перекрестки. Ролан бы записывал местные выражения, нелепые для чужака названия и имена. Копался бы в архивах, вынимая из пыльных коробок чью-то память. Забывал бы названия мест, как только опускал распечатку статьи на стол главреда.       Он подъехал к Джону вплотную, взял его за руку и, сместив вес на правое стремя, поцеловал его.       — Было бы, о чем жалеть.

***

      Отблески костра в ночи проскакивали по ладоням и лицам. Ролан прижался спиной к груди Джона и слушал о месте, куда они шли. Небольшая деревня на самом краю равнины, у подножия пологих старых год. Там разводили лошадей местной, аборигенной породы — потомков лошадей, вырвавшихся и сбежавших от первопоселенцев Фронтира-2. Непредсказуемая смесь пород, приспособившаяся к климату, грунту и травам равнин. Неказистые на первый взгляд коренастые лошадки, что были крепче завезенных из дальних уголков космоса чистопородных красавцев.       — Центурион родился там. Весной появятся новые жеребчики и кобылки. Жеребята рождаются тощими и нескладными, но сразу же могут ходить. Когда они подрастут, нужны будут новые левады для молодняка.       Поднимались в небо искры. Неподалеку бродили кони. Джон гладил шею Ролана, а тот щурился от удовольствия. Он развернулся и оседлал бедра Джона, коснулся его улыбчивых губ.