Каньон, ковбой

      — А теперь брось повод и попробуй повернуть ее. Шагни вправо, провались тазом вниз и поверни корпус. Да! А теперь в другую сторону.       По плацу прошлась тень от облака, и ветер раздул рубашку на спине Ролана. Джон не хвалил его, только коротко кивал и предлагал попробовать что-то новое — сделать осаживание от наклона корпуса назад, подняться в рысь и перейти в шаг, не цепляясь за повод. Давая Ролану продвинуться дальше, он признавал его успехи, не рассыпаясь похвалами.       Ролан спешился, отдал седло Джону и повел пеструю пегую кобылку в леваду. Он пробовал работать с разными лошадями, и все же осторожный флегматичный Центурион нравился ему больше всех. Ему нравился тот покой, когда работаешь вместе с лошадью, от которой знаешь, чего ожидать.       Он похлопал пегую по плечу и снял с нее оголовье. Кобыла замерла и выгнула шею, выпрашивая у человека сладость. Ролан протянул ей немного моркови, которой пропахли карманы его джинс, и закрыл за собой леваду.       Джон привел Центуриона и привязал его к ограде.       — Погода благоволит нам. Проедемся? Надеюсь, не придется искать тебя по кустам, — Джон улыбнулся.       — Ты не взял серого.       Джон кивнул и ушел с недоуздком к совсем другой леваде — к гуляющему в одиночестве рыжему жеребцу. «Будем учить вас обоих», — Джон поставил коня в стороне от Центуриона и Ролана, удивленно смотрящего на человека и рыжую лошадь. Рыжий все еще был худ, все еще резко и непредсказуемо реагировал на окружение, искал, чем бы напугать себя и от чего убежать, не разбирая дороги, сшибая все препятствия и ломая ноги. Но сильнее Ролана удивило даже не то, что Джон взял рыжего, а то, что он взял с собой оружие. Ковбой протянул ему револьвер с кобурой.       — А оружие нам зачем?       — Разные люди обитают в этой глуши. Все они бежали от мирной жизни Центрального, упорядоченного космоса. Они живут вне города, вне страны, вне закона, руководствуясь своими личными принципами, которые могут не совпадать с твоими. Не ужившиеся с миром чудаки. Среди них встречаются разные люди, так что бери револьвер. Стрелять умеешь?       — Умею.       Рыжий замахнулся ногой, когда Джон затягивал подпругу. Ролан уже поседлал Центуриона и стоял, наблюдал за тем, как жеребец нехотя, скорее по привычке, продолжал отбиваться от всадника. Ковбой обернулся и сказал выезжать, а сам оттолкнулся от земли и взмыл вверх. Ролан еще не научился садиться вот так, непринужденно ловко, как Джон, а ставил ногу в стремя и взбирался на спину лошади, держась за гриву.       Неспешной рысью — джогом — они выехали из городка. Джон держался чуть в стороне, но Ролан и сам бы не рискнул подойти ближе к рыжему. Жеребец высматривал что-то в посохшей пыльной траве у дороги, вслушивался в звуки пролетавшего в вышине челнока, что чертил белые полосы в небе. Он всюду искал опасность, подвох, и когда не находил их — выдумывал сам. Шарахнулся от упавшей с дерева ветки, как от змеи. Посмотрел на трухлявый пень как на жуткого зверя, и попятился. Джон заставил его подойти ближе, рассмотреть «жуткое чудище» и убедиться, что ничего страшного на их пути не было. Конь пытался убегать, когда Джон вел его к выдуманному страшилищу, но человек перебарывал его каждый раз, и жеребцу приходилось смиряться и выдыхать. Начинать расслабленно жевать.       Вспорхнула птица и пронеслась низко над головами всадников. Рыжий отшатнулся в сторону. Джон вернул его на тропинку и погладил по шее, успокаивая. Вскоре они свернули с широкой вытоптанной копытами и утрамбованной колесами дороги на узкую, едва заметную в разросшейся траве колею. Тропинка тянулась к отшельничьему жилищу. Ролан пропустил Джона вперед и двинулся следом на расстоянии.

***

      Ролан поворачивался в седле, смотрел в недремлющие черные глаза камер. Приехав в Ласло, он не видел ни одной камеры видеонаблюдения, здесь же они смотрели в каждую сторону, и были натыканы так часто, чтобы охватить каждую сторону, каждую щель, через которую можно было пролезть сквозь колючие кусты и упавшие стволы деревьев к дому.       Два всадника медленно подбирались к нему, петляя между яблонь, между поливных труб, теплиц и грядок, а за ними неотрывно кто-то следил. Ролан слышал гул генераторов и оглядывался на путь, который они проделали. Рука легла на рукоять револьвера. Ролан и сам готов был, как нервная лошадь, вздрагивать от каждого шороха.       — Спокойнее. Она не так страшна, как хотела бы казаться.       — Она?       — Шагай осторожнее.       Ролан двинулся следом за ним, посмотрел вниз и выругался — сбоку от едва видневшейся тропы он заметил в траве капкан.       На площадке у дома Джон спешился и переложил седло на перила крыльца. Ролан выбрался из седла, мазнув носком сапога по лошадиному крупу, расседлал гнедого и положил амуницию рядом. Он настороженно посматривал на зарешеченные окна, на запертую дверь и держал ладонь у револьвера.       Скрипнула дверь. Ролан увидел наставленное на него ружье и настороженно прищуренные глаза седой женщины. Он сжал лакированную рукоять.       — Кого ты привел ко мне, Джон?       — Это мой ученик. Опусти ружье, Камо, и дай лошадям сена.       Она заперла дверь и, озираясь, спустилась и отвела лошадей на задний двор в маленькую леваду, где гулял ее вороно-пегий мерин.       Запертая дверь, натыканные повсюду камеры, темные окна первого этажа, забранные решетками, маленькие отверстия в стенах, служащие не для вентиляции. Ролан предположил, что под домом наверняка был подземный разветвленный проход, уходящий далеко за пределы Ласло.       Прихрамывая, Камо вернулась и отперла дверь. Она подняла газовую лампу и разогнала молчаливую тьму, скрадывающую комнаты и коридоры. Свет в ее руках поплыл над скрипучим полом, выхватывая из темноты старые фотографии и вырезки из газет об убийствах, раскрытых и зависших, давно затерявшихся в архивах. Розыскные листовки, вырезки текста, наклеенные поверх выгоревших обоев, тихий гул сквозняка Пыльные ковры, наслаивающиеся друг на друга, приглушали шаги гостей.       Камо свернула в гостиную, включила торшер у дивана и указала на него.       — Мой ученик хотел узнать твою историю, — Джон сел и подался вперед.       Камо увидела у незнакомца диктофон и выхватила его.       — Нельзя записывать! Кого ты привел?       — Ролан, журналист с Юкатаа, — Камо кивнула. Знакомое название. — Пишу цикл статей о втором Фронтире, о его жителях, местных легендах, ковбоях. Эти края и живущие тут люди — необычные, интересные; я бы хотел узнать больше об этом месте и о вас в том числе. У вас необычное жилище.       Камо кивнула и указала на блокнот в его кармане.       — Можешь писать. Посмотрю потом, что из этого останется для печати. Будете кофе, мальчики?       Хозяйка дома нырнула во тьму, оставив лампу на полу. Ролан прошелся с ней вдоль стен. Заколоченное окно, драные пыльные занавески, оружейный шкаф и вездесущие вырезки, наслаивающиеся чешуей на стенах. Распечатки показаний свидетелей, фотографии жертв жестоких убийств, отрезанных конечностей. Ролан не понимал, как можно было жить среди этого кошмара.       Записи на столе, перечисления фактов, ходящие по кругу и упирающиеся в тупик рассуждения; схемы и снимки, сточенные до огрызков карандаши, барабан револьвера, подпирающий стопку бумаг. Длинные книжные полки, а за стеклом — старые тетради с наклеенными на корешках датами. Дневники за долгие годы жизни.       — Камо была полицейским детективом. Она не любит говорить о последних годах на службе, но наверняка расскажет о первых расследованиях, о том, как едва закончив учебу столкнулась с кровавыми кошмарами. Было одно дело, которое она долго пыталась распутать: повторно проходилась по свидетелям, пересматривала записи с камер, но снова и снова упиралась в тупик. А потом ее подругу еще со времен академии пристрелил наркоман, и Камо угодила в лечебницу. На службу она уже не вернулась. Рванула подальше от мегаполисов и оказалась здесь.       — Эти кошмарные жуткие фото, эти газетные вывески. Она здесь одна?       — Камо считает, что кто-то до сих пор может искать ее, чтобы свести счеты. Она многих посадила за решетку. Кого-то и застрелила. Она предпочитает уединение, выходы в город для нее — редкое событие. Я иногда заезжаю помочь по дому или посмотреть копыта ее пегого. Старуха параноидальна, но сохраняет трезвость мысли.       — А почему так много тетрадей?       — Дневники.       Ролан обернулся. Он заметил, как Камо вошла.       — Яркие девчачьи — еще со школы. Темные кожаные — лучше не доставать. Переехав сюда, я поначалу перечитывала их. Но оно и к лучшему, что понемногу я начала забывать. Меньше кошмаров снится, реже просыпаюсь в поту. И засыпать не страшно. Может, однажды я избавлюсь от «жутких фото» и сниму комнатку в Ласло. Но не сейчас. Еще остались те, кто помнят. Возьми, — она протянула ему горячую кружку кофе. — Сливок?       Камо поставила поднос, поерзала в продавленном пыльном кресле. Свет лампы мелькнул в ее безумных выцветших глазах, и она начала.       — В полицейскую академию нечасто принимали девушек. Для нас с Маришей это было честью. Даже когда преподаватели, закостенелые деды, насмехались над нами и говорили, где наше место. Проваливаешь тест или не сдаешь норматив — и вновь слышишь, что ты здесь не нужна. Мариша была твердой, целеустремленной. Но однажды и она не выдержала. Плакала в туалете.       В участке нам тоже не сразу доверили что-то серьезное. Мы ходили за старшими и писали за них отчеты. А первое убийство было… Ты пишешь?       Ролан кивнул, и она описала ему ту грязную квартиру в глубине жилого анклава. Одна из тысяч тесных бетонных квартирушек в разросшемся городе. На полу маленькой гостиной — мертвая женщина с множественными ножевыми ранениями. Запахи сгоревшего обеда, крики соседей и их обеспокоенные лица на площадке. Фокус памяти Камо съезжал на детали на месте преступления. Она описывала разбитую посуду на месте происшествия — у ее бабушки были такие же тарелки. Камо обрисовала крохотную детскую, походящую на чулан, и забившуюся под кровать маленькую девочку. Камо помнила, как ее обнимала та девочка. Как прятала лицо на ее груди.       Отец семейства не представлял, где укрыться и что делать дальше. Его вскоре нашли по записям с камер и путанным ответам свидетелей.       В воспоминаниях Камо всплывали обшарпанные стены участка, в котором она работала. И допрос. Камо смотрела в лицо мужчины, как он реагировал, когда его раскалывал опытный коллега. Ее поразило тогда, как он резко задавал провоцирующие вопросы. Как выводил обвиняемого на эмоции, на честные необдуманные ответы. Как тот не выдержал и вскочил.       Камо перескакивала с одного расследование на другое; вспоминала практику; описывала уютную родную обстановку захламленного участка, свой стол, постепенно зараставший горами бумаг; коллег, которые жестко подкалывали друг друга, но всегда выручали.       В тот день после допроса они ночевали в участке, и седой детектив угостил их пончиками из киоска на краю незнакомого еще квартала и отправил на перерыв. Отогреваться крепким чаем — детектив предпочитал его кофе — и приходить в себя после увиденного. Камо привязалась к нему как к родному отцу. В седых глазах блеснули слезы. Камо растерла лицо ладонями. Ролан заметил на предплечье длинный неаккуратно зашитый шрам.       Большинство ее коллег уже умерло. Камо рассказывала, как люди сдавались и уходили на покой, когда больше не могли терпеть. Она не сказала, как погибла Мариша. Камо забывала, что делала вчера, но происшествия на службе засели в ее памяти намертво. Она поднялась и показала оружие в шкафу. В маленьком сейфе она хранила на память гильзы от табельного пистолета и фотографию личного состава участка. Она и Мариша, седой детектив за их спинами.       Ролан продолжал писать, пока не закончились листы в блокноте, затем перешел на обложку. Страницы напитались мрачными, болезненными воспоминаниями Камо. Журналист не прерывал ее, давал выговориться, даже когда места не осталось совсем.       Гости задержались, и Камо накормила их обедом. Ролан увидел забитые макаронами, крупами, консервами кухонные ящики. Она хранила и пустую металлическую банку со слонами. Любимый чай детектива. Такой уже не выпускали.       Ролан заметил дверцу в полу, он все еще был уверен, что старуха в приступе безумия прорыла разветвленные тоннели вокруг Ласло. Наверняка у нее был бункер где-то в стороне от дома.       На кухне было немногим светлее, чем во всем доме, и это место выглядело обычным, не пугающим. Ролан подумал, что наверняка Камо проводила здесь большую часть дня, смотря передачи на маленьком экране старого телевизора, перечитывая старые статьи в кресле-качалке. Окно не было заколочено, через него виднелась левада и пегий конь с белой проточиной по носу.       — Смотри как разрослись копыта — не ноги, а лопаты! Я заеду на днях с инструментами, посмотрю его.       — Спасибо, Джон. Вы уже уходите?       Джон кивнул и указал на набежавшие тучи, на накрывшую равнину тень. Одинокое старое тело Камо сжалось в этот момент. Она проводила гостей на крыльцо и привела их лошадей. Помахала на прощанье. Ролан шагал за Джоном и в какой-то момент обернулся — Камо еще стояла на крыльце, но вскоре свет ее лампы нырнул в черное чрево дома и погас.       — Тревожно оставлять ее там одну.       — Камо упрямая. Поверь, ей не раз предлагали перебраться в Ласло. Начальница почты предлагала пожить у них с дочерью. Камо отказалась.

***

      Звеня шпорами, Джон прохаживался по комнате на втором этаже. Он бродил туда-сюда, прихлебывая прохладное пиво, читал заметки Ролана. Посмеивался, фыркал, а Ролан завороженно наблюдал за переменами в его лице, в его прищуренных смешливых глазах. Иногда Джон останавливался и зачитывал вслух куски, что ему больше всего нравились. Те, где Ролан отходил от сухого изложения событий и слов, когда текст пронзали его мнение, его стиль, его личное отношение к увиденному. Джон хотел, чтобы такого было больше.       — Все же это журналистика, не художка. Выводы читатель может сделать сам.       — К черту читателя. У тебя живой стиль, яркий, меткий, со сравнениями безумными. Ты мог бы издать книгу.       — Это не так просто.       Джон пожал плечами и опустился на кровать рядом с ним. Допил пиво и заметил завалившийся между кроватью и тумбочкой коммуникатор. Поднял, стер с него пыль и протянул Ролану. Когда-то давно, в оставшейся позади жизни, у него был такой же. Ролан усмехнулся, представляя себе Джона в строгом костюме с коммуникатором, трезвонившим из кармана сообщениями. Когда-то Джон преподавал физику в старших классах. Ролан ему не поверил. Покачал головой. Они рассмеялись.       — Разрядился. Совсем забыл про него, — Ролан смотрел на коммуникатор как на чужеродное устройство. Он отыскал зарядное устройство и растянулся рядом с Джоном, ожидая, когда экран загорится жизнью. Он посмотрел встревоженно на всплывшие уведомления, и Джон похлопал его по колену. Сообщения в Ласло проходили с большой задержкой, и изображения на экране неохотно подгружались. «Совсем не скучаю по этой адской трели», — сказал Джон. Ролан кивнул.       Сообщения от главреда, от тех немногих коллег, с кем Ролан общался. Счета за квартиру, где он отдыхал в промежутках между рейсами, интервью, бесцельными скитаниями по чужим городам, барам, освещенным неоном ночным улицам. В гостиничных номерах он провел больше ночей, чем в собственной квартире.       Сообщения продолжали всплывать. Главный редактор спрашивал, нашел ли Ролан своего Ковбоя и когда планировал вернуться. Коллеги интересовались, жив ли он вообще. Старший спрашивал, отправится ли Ролан на Бьонфорт, вести хронику гражданской войны. Ролан уже бывал там раньше и знал, как выглядела стянутая лесами страна в мирные годы. Сообщения звучали отдаленным эхом отжитой жизни. Ролан набрал ответ. Отказался.       По экрану потянулась полоса. Отправится через несколько минут.       Всплыл новый вопрос и повис на экране без ответа. «Ты же не планируешь остаться на Фронтире-втором?» Ролан не прикипал к местам, куда ездил. Он оставлял их в памяти и возвращался в свою затхлую квартиру, распахивал окно, впускал запахи родного мира, смывал запахи мира чужого, разбирал чемодан и отправлялся в редакцию с распечаткой статьи.       Джон похлопал его по плечу и протянул пиво.       Вернуться в этот раз будет непросто.       Ролан отхлебнул и заглянул в блокнот в руках Джона. Он дошел до кривокосых скачущих строк, написанных в полутьме дома Камо. Ролан коснулся плеча ковбоя своим и ощутил, как тот затрясся от смеха.       — Так сильно она тебя напугала?       — Нарочно преувеличил для текста.       Джон кивнул.       Не поверил.

***

      То, как ковбой работал с рыжим жеребцом, походило на игру. Он бежал вместе с конем, останавливался, поворачивался сам и ждал, когда рыжий повторит его действия. Когда жеребец увлекался и начинал нервничать, Джон тормозил, отступал назад, осаживаясь вместе с ним. Посматривал в лошадиный карий глаз и выжидал, когда конь успокоится.       Человек и лошадь бежали вместе, и загорелое лицо под шляпой светилось счастливой улыбкой. А Ролан наблюдал за ними, облокотившись на седые доски ограды.       Было решено, что жеребец достанется Хэйзел, и Джон начал учить ее общению со сложной, травмированной и резкой лошадью. Хэйзел похлопала Ролана по плечу, приветствуя его, и пробралась через ограду плаца. Она застегнула на запястьях кнопки рабочих перчаток и переняла жеребца у Джона. Он стоял рядом и обращал внимание Хэйзел на ее ошибки, на ее скованность. Она была хорошим всадником, но привыкла работать с лошадьми, с раннего детства живущими рядом с человеком. С теми, что привыкли к соседству человека и с любопытством ждали, какое занятие им предложат в этот раз. С теми, что не ожидали зла от людей.       Хэйзел еще побаивалась рыжего жеребца, его импульсивной мощи, его праведной ярости. И когда у нее получалось наладить с ним контакт, пока ненадолго, она улыбалась, трепала его гриву и называла Другом.       Джон отошел в сторону, предоставляя ей возможность самой разобраться со своими страхами и предубеждениями. Она встревоженно обернулась, когда Друг рванул корду из ее рук, но Джон покачал головой — он не собирался вмешиваться и бежать на помощь, она должна была справиться сама, — и Хэйзел совладала с собой и, поколебав тянущуюся к морде веревку, привела жеребца в чувство. Джон кивнул.       Ковбой оставил ее с жеребцом и обратился к Ролану:       — Надо и тебя научить работе в руках. Что на земле, что в седле — ошибки одни и те же, а со стороны их проще замечать.       Оставив весь плац Хэйзел, они пошли с Центурионом в поля. Джон показал, как держать и разматывать корду, как работать шамбарьером. Объяснил, как лошадь понимала команды — отдалиться, подняться в рысь, перейти в шаг и замереть; и велел не стесняться и отдавать команды не только жестами, но и голосом.       Джон указал на вытоптанные в сухой земле следы — без ориентиров-стен Ролан то наступал на коня, то уходил в бок вместо того, чтобы переступать на месте. Предложил придержать Ролана за плечо и стать для него ориентиром. И когда Ролан все равно отходил в сторону, Джон притягивал его обратно.       В одной руке Ролан держал корду, в другой — шамбарьер. Одной он управлял головой и плечами коня, другим — задом. То, что раньше ему казалось непостижимо сложным, магическим, оказалось на деле простым и логичным, когда Ролан понял основы. Джон выдавал ему указания, подмечал, на что стоило обратить внимание — «зад выпал в круг», «проведи рукой», «он отвлекается». На живом лице Ролана за этот короткий урок в полях сменили друг друга непонимание, удивление, восторг. Чем больше он узнавал о работе с лошадьми, тем интереснее и удивительнее казались и сами лошади, и люди, жившие с ними бок о бок.

***

      Двое всадников рысили по продуваемой ветрами равнине. Они искали учителя Джона, высматривали поднимающийся над горизонтом дымок костра и приметное кочевое индейское жилище. Они проходили под мрачным серым небом, под нависшими над головами тучами, и Джон рассказывал, как впервые заметил наставника.       Джон обратил внимание на то, как естественно тот общался с лошадьми. Наставник понимал, как работали мысли и тело лошади. И его общение с ними походило на игру. Легко и естественно. Оно отличалось от того, как Джона учил обращаться с лошадью тренер. Смотря на индейского дикаря в хлопающих на ветру чапах, расшитых рубашках, Джон сравнивал его со своим тренером, скованным, чопорным, за годы работы так и не избавившимся от страхов, а неуверенность и жестокость прикрывшим строгостью и дисциплиной.       Однажды, избивая лошадь хлыстом по указке тренера, Джон не выдержал. Он выскочил из манежа, нагнал мужчину с вплетенным в волосы орлиным пером и напросился к нему в ученики.       Над равниной прокатился громовой раскат, и Джон предложил закончить на сегодня с поисками наставника. По протянутым к лошадям рукам застучали первые капли дождя.       — Тот дом, — Джон указал на слабый огонек и притормозил серого мерина. — Не знаю, кто в нем живет, но вдруг его обитатель поделится с нами теплом и россказнями о прошлом?       Кособокая хижина держалась в стороне от протоптанной дороги, жалась к кустам и деревьям. Джон свернул с тропинки, повел коней, нервно дергающих ушами, к укрытию. Он спешился, расседлал серого в яблоко мерина и постучался. Ролан не спешил отпускать коня. Он ослабил подпругу так, чтобы седло не сползло, когда конь наклонится за травинками.       Дом, поросший сорняками в человеческий рост, не отозвался на стук Джона. Но в затянутом паутиной пыльном окне вновь промелькнул огонек лампы.       — Пошли отсюда? Если поспешим, вернемся в город до того, как дождь перерастет в ливень.       — Камо ты так же боялся.       — Но она и правда же…       Он замолчал, услышав шаги по коридору. Кто-то подошел к двери и прильнул к ней ухом. Ролан сжал предплечье ковбоя и потянул его прочь, но замок щелкнул и дверь со скрипом подалась внутрь. Путники увидели неопрятного седого мужчину. Из дома тянуло сгоревшей едой, и Ролан разглядел клубящуюся по углам седую пыль. Он сдавил руку Джона.       Мужчина спросил кто они, и Ролан представил себя и своего проводника по северным равнинам. Мужчина не спешил представиться сам, он стоял на пороге, придерживал дверь, раздумывая, стоит ли их впускать. В темной кухне засвистел вскипевший чайник, и мужчина шагнул внутрь, оставив дверь приоткрытой.       Ролан шагнул на порог и осмотрелся в полутьме. Заросшие паутиной углы, затхлый воздух, разбитая старая мебель, переполненное ведро мусора. Он поморщился и посмотрел на Джона — тот пожал плечами, как бы говоря, что в округе обитало немало странных людей. Ковбой вытянул шею, высматривая в кухне обитателя ветхого скрипучего жилища. Окликнул его и спросил, можно ли и им согревающего кофе.       — Не входи. Вынесу, — скрежетнул голос мужчины.       Ролан покачал головой и потянул Джона к двери, и тогда они оба услышали какой-то грохот в недрах дома. Чей-то голос, отчаянный, зовущий на помощь. Джон вбежал внутрь, озираясь и пытаясь понять, откуда раздавался звук. Он потянулся к револьверу, но опоздал.       Громыхнул выстрел. За ним, оглушающий, еще один. Мужчина, перезаряжая винтовку, рванул к заднему двору. Распахнутая дверь ударила по стене. Джон посмотрел на Ролана, не зная, бежать ему или остаться. По рубашке Ролана расплывалось кровавое пятно. Джон выругался и помог ему сесть. Зажал рану рукой. Ролан видел его напуганный встревоженный взгляд.       — Бери Центуриона. Не дай ублюдку сбежать. А я поищу ее.       Джон попросил его держаться и рванул за лошадью. Он прогромыхал по ветхому рассохшемуся крыльцу сапогами и вскочил на коня. Ролан попытался хлебнуть воздуха. Накатила боль, прожигающая мысли. Ролан сжал зубы и, опершись об ободранный диван, встал и побрел искать девушку, запертую в доме. Она стучала, гремела чем-то, звала на помощь, срывая голос.       В кухне Ролан увидел прикрытый топорщащимся ковром люк и потянул за кольцо. Закружилась голова и неудачливый спаситель сам едва не рухнул вниз. Он подполз к краю и увидел в темном поддомье ее, растрепанную, исхудалую, бледную. Нетронутый завтрак на полу, ведро для помоев, матрас, застеленный сбившейся простыней и тонкое колкое шерстяное одеяло, в которое куталась девушка.       — Как ты?       — Паршиво. Где-то тут должна быть лестница.       Ролан поднялся, повалил колченогую табуретку. Порылся по шкафчикам, но не нашел бинты. Обошел брошенный кем-то и захваченный чертовым психом дом. Ролан чувствовал себя все хуже, слабее. Он бы не смог принести лестницу и помочь пленнице взобраться к свету. Он вернулся к ней и сел рядом с дырой в полу, зажимая разверстую рану в плече. Он что-то говорил девушке в подвале, пытался успокоить и показать, что он еще рядом, в сознании, и он не бросит ее здесь. Ролан говорил о ковбое, помчавшемся догонять человека, державшего ее здесь, на невероятной быстрой лошади.       Ролан представлял улыбку на измученном лице пленницы, он слышал ее в голосе девушки, Розмари, и уже не понимал, кто кого успокаивал. Он прижимался спиной к кухонным шкафчикам и просматривал подступы к кухне. Револьвер лежал на бедре, на запачканных кровью джинсах.       — Была и другая. Она наверно там, во дворе, — голос девушки сорвался, она заплакала. — Он закопал ее, а потом вернулся за мной. Я перестала есть, когда…       Она задрожала, заплакала, не в силах выдавить слова. Пыталась продолжить жуткий рассказ, но все никак не могла успокоиться. Всхлипывала и размазывала по чумазому лицу слезы.       Ролан услышал шаги и насторожился. Сжал рукоять окровавленными пальцами и, подняв оружие, выглянул из укрытия. Крупнокалиберный револьвер слишком тяжел для слабеющей руки раненого. Ролан наставил дрожащее дуло в темноту.       — Джон? Ты убил его?       Ковбой помог ему встать. Сжал в объятиях, не давая упасть в разверстый люк подвала.       — Лест… ница, — Джон перевязал его рану как мог и посмотрел в его бледное лицо.       — Раненный, связанный, ублюдок лежит у входа.       — Везти его?       — Не бросать же здесь? Пусть с ним разбирается полиция.

***

      Лошади мчали по протоптанным пылящим дорогам, взлетали по склонам пересохших берегов. Ролан цеплялся за рубашку Джона, размазывал кровавые пятна по его спине. Босые ноги Розмари едва дотягивались до стремян, но даже исхудавшая, избитая, она легко держалась над седлом мчащей галопом лошади. Так поразительно гибко и ловко, как могли только выросшие в седле жители северных равнин.       Ролан вцепился крепче в Джона, в его рубашку, живот. Он ощущал, как соскальзывал из седла во тьму.