Чаша Гигеи.

Воздух в комнате был тяжелым от запаха трав и свежей крови, которую Артемий методично сцеживал в фаянсовый сосуд. Данковский, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за ним с той смесью брезгливости и восхищения, которую всегда вызывал в нем этот человек. — Знаете Бурах, глядя на вас сейчас, я невольно вспоминаю эмблему нашего “цеха” — внезапно произнес Даниил, потирая переносицу. — Чаша Гигеи. Сосуд и змей. Артемий даже не поднял головы, и лишь скептически хмыкнул через плечо. — Опять ты за своё Ойнон? У меня тут вскрытие, а ты мне про посуду. — Нет, вдумайся, — Данковский сделал шаг вперед, и его глаза лихорадочно заблестели. — Вы это мой кубок. Вы, та форма, та земная, грубая основа, которая содержит в себе саму суть жизни, ее соки и первобытную силу. Вы принимаете в себя всё это безумие города. А я… Я змей, обвившийся вокруг вас. Холодный разум, яд, который в правильной дозе становится лекарством. Я черпаю из вас смыслы, которые иначе просто расплескались бы по этой грязной земле. Это значит, что без меня вы просто глина, а я без вас лишь паразит, лишенный опоры. Бурах отложил инструмент и грубо нарушая все законы об стерильности, вытер руки о робу издав короткий глухой смешок. — Змей, значит? — он обернулся, глядя на Бакалавра с доброй насмешкой — Ну, то, что ты шипеть умеешь и на людей бросаешься это я давно заметил. Только смотри Данко, змей на эмблеме должен мудрость нести, а ты опять несешь какую-то высокопарную околесицу. Обозвал меня горшком, себя гадюкой, и доволен. Даниил хмыкнул, в этом звуке смешались и привычное высокомерие, и странная, почти болезненная нежность. Он посмотрел на Бураха, как на стихийное бедствие, которое невозможно приручить, но к которому тянешься вопреки всякой логике. «Невыносимо приземленный человек. Слишком прочный. Слишком настоящий». Неизменный человек слишком далёкий от всего высокого и прекрасного. — И как же ты меня обвивать собираешься, змей? — он окинул Даниила оценивающим взглядом. — Неужто прямо здесь зажать решил, среди потрохов и склянок? Смотри, стол шаткий, не ровен час вместе в трупный яд вляпаемся. Этот вопрос Бураха прозвучал низко, с той самой хрипотцой и лукавством, которое всегда выбивало Данковского из колеи. Даниил на мгновение замер, и его бледные скулы опалило жаром, но он не отступил. Напротив, он шагнул вплотную, сокращая те жалкие сантиметры, что разделяли их теории и их тела. — Прямо здесь, Артемий, — выдохнул он, и его голос сорвался на шепот — Ибо завтра для нас может не наступить. Вместо того, чтобы отойти, он рванулся вперед. Его чувства всегда были похожи на лихорадку. Резкие, сухие и обжигающие подобно её симптомам. Он смял губы Артемия в жадном глубоком поцелуе. Поцелуй вышел отчаянным и горьким, подобно кровяной сечи. В нем не было никакого приличия, только жадное столкновение зубов, горячее дыхание и привкус железа от разбившихся кровоточащих губ. Данковский вцепился в плечи Артемия, словно пытался физически удержать эту «чашу», влить свой холодный разум в его горячую, пахнущую бычьей кровью суть. Для него это был момент абсолютного признания. Он, блестящий медицинский работник, светило науки и известная в столице личность, сейчас был окончательно и бесповоротно отравлен этим городом и этим человеком. Артемий, застигнутый врасплох, ответил на этот отчаянный поцелуй не сразу, но когда его тяжелые ладони легли на талию Даниила, в этом жесте было больше защиты, чем страсти. Он почувствовал, как кожа плаща Данковского прижимается к его окровавленной одежде действительно подобно змеиной чешуе аспида сжимающейся на теле своей обездвиженной жертвы, и этот контраст был почти физически болезненным. — Суок тебя подери Ойнон… — выдохнул Бурах, с трудом отстранившись от любвеобильного ассистента — Весь в крови теперь. Смотри, что наделал, чистюля. Ты же потом сам исплеваться должен от такой грязи. Артемий ворчал, но в его взгляде, обычно спокойном и глубоком, как колодец сейчас вспыхнуло что-то новое. Его забавляла и одновременно трогала эта внезапная вспышка. Он видел, как у Даниила дрожат руки и как лихорадочно горит румянец на бледных щеках. «Змей мой» — пронеслось в голове у Бураха — «Совсем рассудок растерял в своих книжках.». Их ласки после поцелуя были лишены неги. Это была судорожная, почти медицинская потребность убедиться, в том что другой всё еще дышит, что его плоть под пальцами теплая. Даниил вёл ладонями по широким плечам Бураха, сминая грубую ткань робы, так, словно пытался прощупать под ней сам костяк, саму основу этой непоколебимой силы. Так словно хотел пронзить его телесный покров и вонзиться тонкими иглами пальцев в тот железный стержень что держал на ногах этого сильного и волевого человека. Его нервные пальцы запутались в жестких волосах на затылке Артемия, притягивая его ближе, заставляя склониться и подчиниться этому ядовитому голоду как единственному закону заместо тех что им читали в столице. Бурах же отвечал иначе, более сдержанно, и менее интенсивно. Его огромные ладони, всё еще хранившие жар недавней работы, скользнули под полы черного плаща Бакалавра. Он чувствовал через тонкую ткань рубашки то как дрожат ребра Даниила при каждом выдохе. Он ласкал его спину, прижимая ее к себе так крепко, что казалось, кости его нухэрни вот-вот хрустнут, превращая их в единый гротескный монолит. В этом не было изящества, только тяжелое, утробное желание защитить и присвоить. Не сдерживая себя мыслями о целостности одежды, он быстро высвободил и грудь и шею Даниила от того бесконечного кокона одежды в который тот привык кутать свое прекрасно тело. Глядя на эти казалось бы невзрачные плоскую грудную клетку и живот, Артемию хотелось вгрызться в них подобно дикому зверю. Настолько сильно было искушение. Он на мгновение уткнулся лицом в шею Даниила, в ту самую точку, где исступленно билась жилка, и прикрыл глаза. Запах степных трав, исходящий от Артемия, мешался с резким ароматом сигарет и спиртов которыми был пропитан Бакалавр. Это было соитие двух миров, стерильной чистоты лаборатории и грязного запаха смерти. — Ты пахнешь смертью и жизнью одновременно, — задыхаясь от переизбытка чувств пробормотал Даниил, когда губы Артемия жадно примкнули к его ключице. — Невыносимое сочетание. Артемий лишь сильнее сжал пальцы на его талии, чувствуя, как «змей» действительно обвивает его, не только руками, но и всем своим существом, отчаянно ища опору в этой чаше, полной горького исцеления. Их движения напоминали не столько любовную прелюдию, сколько торжественный и жестокий ритуал на алтаре забытого великого божества. В полумраке машины, среди бликов на медицинском стекле, они замерли, как две фигуры с античного фриза. Лаокоон, борющийся со своим роком, и Атлант, держащий на плечах свод умирающего мира. Даниил обвивал Артемия с той исступленной грацией, с которой плющ сжимает вековую колонну, ища в камне спасение от собственного бессилия. Его ладони, тонкие и сухие, скользили по шее Бураха, очерчивая линию челюсти, словно он пытался заучить анатомию этого живого божества. Он прижимался лбом к плечу Артемия, и в этом жесте было что-то от поверженного Икара, который, опалив крылья о солнце истин, наконец рухнул в объятия самой земли. Пытаясь дышать полной грудью Даниил вдыхал тяжелый, густой запах крови трав и пота, исходящий от Бураха. В другой момент он возможно бы повел головой и поморщился напоминая тому о необходимости омывать свое тело, но сейчас этот запах казался ему слаще всех благовоний Эллады. Артемий принимал его порывы с монументальным спокойствием. Под его пальцами тело Даниила казалось хрупким инструментом, натянутой струной, которая вот-вот лопнет от избытка напряжения. Бурах вел ладонью вдоль позвоночника Данковского, пересчитывая каждый позвонок. Так скульптор проверяет точность каркаса своего творения. Это было столкновение Логоса. Когда менху перехватил запястья Даниила, прижимая их к своей груди, Бакалавр почувствовал под кожей Артемия ровный, гулкий ритм, так бьется сердце самой Степи. В этот момент они перестали быть просто врачами. Они стали единым символом, застывшим вне времени. Змеем, вечно стремящимся испить из чаши, и чашей, которая дает змею смысл существования. Бледные, испачканные избытками бурной лабораторной деятельности пальцы теоретика и широкие, со следами запекшейся крови пальцы практика переплелись в безумном танце кожи. Это было лишенной всякой этики и приличия рукопожатие двух демиургов на руинах цивилизации. Безмолвное признание в том, что ни мудрость без силы, ни сила без разума не способны остановить Песчаную Язву. Вожделение между ними вспыхнуло не как томный огонь, а как резкий, сухой спазм, сродни агонии или рождению. Это было торжество биологии над этикой. Даниил, чья жизнь всегда была подчинена стерильным схемам и латыни, теперь превратился в хаотичный виток будоражащих эмоций и решений. Это возбуждение по прежнему напоминало лихорадку. Сбивчивое дыхание, расширенные зрачки, в которых отражались лишь блики света, и судорожные пальцы впивающиеся в плечи Бураха так, словно он не оставлял попыток добраться до его скелета сквозь эту броню из прочной загорелой кожи. Желание Артемия было тяжелым, как чернозем Степи, и горячим, как нутряная кровь быка. Когда его ладони широкие, огрубевшие от работы и земли по-хозяйски легли на бедра Даниила, сминая ткань брюк, Бакалавр почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Даниил выгибался в руках Бураха, как изящная змея, ищущая тепла, а Артемий принимал этот напор с утробным, почти звериным рыком, заполняя собой всё пространство тесного пространства. Их касания становились всё более неистовыми, стирая границы между заботой врача и голодом зверя. Даниил жадно ловил губами тяжелое дыхание Артемия, чувствуя, как внутри всё плавится от невыносимой близости этой первобытной силы. Он хотел этого подчинения, этой грубой честности, которая была единственным лекарством от его собственного рафинированного одиночества. В момент самого острого, звенящего пика, когда пальцы Данковского в слепом поиске опоры смели со стола медицинский инвентарь, раздался резкий, стеклянный звон. Склянка из-под спирта встретилась с каменным полом, разлетаясь на сотни сверкающих брызг. Этот звук подействовал как ледяная вода. Воздух, только что раскаленный до предела, внезапно стал холодным и пахнущим формалином. Даниил замер, его лоб уперся в плечо Артемия, а пальцы судорожно сжали ворот его кофты. — Разбилась… — выдохнул он, и в этом коротком слове слышалось всё: и досада, и возвращение в мир, где смерть всё еще правила балом. Артемий не отстранился сразу. Он лишь крепче прижал к себе дрожащего Бакалавра, давая его бешеному сердцу время замедлиться. — Стекло это чепуха, — глухо пророкотал он, глядя на осколки, в которых отражалось пламя лампы. — Хуже, если бы мы сами сейчас так же разлетелись. Он осмотрел себя и прижатого к нему столичного врача. Видок был не очень. Запыхавшиеся, полураздетые и красные они походили на двух подравшихся дикарей в самом пылу драки. Бурах запрокинул голову и вздохнул полной грудью пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание. Тело на столе не ответило им ни осуждением ни одобрением. Оно так и продолжило глухо лежать на столе в луже растекающейся крови.