мак - цветок боли

Грилби - пуст. Санс сидит на своём обычном месте, у дальней стены, где свет едва достаёт до лица, а тени ложатся как старые, привычные швы. Бар выскоблен до тусклого блеска. Ни одного стакана на стойке. Ни одной бутылки. Воздух здесь давно перестал пахнуть жареным бургером и жирным лакомством для костей. Теперь он пахнет пылью и тем особенным, мёртвым холодом, который остаётся после того, как чья-то душа разлетается золой. Тишина. Абсолютная. Санс смотрит прямо перед собой. Глазницы - две бесконечные чёрные дыры. Ни искры. Ни зрачка. Руки лежат на стойке без движения, фаланги сцеплены так, будто он пытается удержать в них что-то, что уже вытекло сквозь кости. В баре нет никого. Уже давно. Тот день - он помнит каждый кадр. Каждый звук. Как скрипнула половица под её ногой. Как Папирус крикнул что-то - что именно, Санс не разобрал тогда, не разбирает и сейчас, потому что мозг заменил тот крик на белый шум, на статику, на единственную защитную стену, которая у него ещё оставалась. Он помнит звук удара. Помнит, как голова Папируса отделилась от позвонков. Помнит, как та упала. Сначала медленно, потом - резко, как вещь. Санс тогда стоял в тени другого коридора. Стоял. Смотрел. И ничего не сделал. Его пальцы начинают дрожать. Едва заметно. Костяшки тихо стукаются о барную стойку - тук-тук-тук, как считалка, как насмешка. брат… Голос - не его. Слишком тихий, слишком ломаный. Слишком человеческий для того, кто давно уже забыл, как звучат такие вещи. прости… Он не дышит. Скелетам это не нужно. Но сейчас ему кажется, что если бы он дышал, то воздух резал бы рёбра изнутри. прости что не вмешался. Слова выходят сами. Без контроля. Без фильтра. Он слышит их со стороны, будто кто-то другой говорит ими, будто кто-то другой сидит в его теле и медленно сворачивается в узел. когда она порубила твою голову… Из левой глазницы вытекает что-то тёплое. Санс не сразу понимает, что это. Он почти забыл, как это - чувствовать влагу на лице. Последний раз такое было… когда? Когда Папирус впервые собрал свой идеальный спагетти и сказал, что это для великого брата? прости, папирус. Слеза падает на стойку. Глухой, почти неслышный удар. За ней - вторая. Третья. Они не прекращаются. Они текут беззвучно, без всхлипов, без судорог, просто - влага, которая больше не может держаться внутри. Минута. Другая. Тишина в баре становится плотной, как бетон. А потом Санс поднимает голову. Глазницы больше не пусты. В правой вспыхивает свет - не голубой, не жёлтый, а белый, выбеленный до предела, до боли, до того состояния, когда зрачок исчезает и остаётся только ровное, жестокое сияние. Он срывается с места. Первый стакан летит в стену - разлетается осколками, которые звенят ещё секунду, прежде чем замереть на полу. Второй, третий - он швыряет их, не целясь, не глядя, просто выпуская что-то, что копилось дни, недели, вечность. Стул - тяжёлый, старый грилбиевский стул - переворачивается с таким грохотом, что дрожат стены. Санс хватает следующий и со всей силы бьёт им об стол. Дерево трещит, ножки разлетаются в стороны, как переломанные рёбра. Он не кричит. Он вообще не издаёт ни звука, кроме тяжести своих движений и разрушения. Стол летит в барную стойку. Старый грилбиевский гриб-светильник падает, гаснет, и комната погружается в полумрак, который только подчёркивает беспорядок. Санс хватает ещё один стул, поднимает над головой, замирает на секунду - и бросает его в окно. Стекло не выдерживает, разлетается калёными кубами наружу, в холодный воздух Пустоши. Он стоит посреди разгромленного бара, тяжело опираясь костяшками о перевёрнутый стол, и дышит. Теперь дышит. Каждый вдох - как нож. Правая глазница горит, левая - всё ещё мокрая от того, что никогда не должно было выходить наружу. я обещал… - шепчет он в пустоту. - я обещал тебя защищать. Никто не отвечает. В пустом баре Грилби, где когда-то звучал смех и хрустели лакомства, теперь только осколки, щепки и тишина. И скелет, который так и не научился держать свои обещания.