Неотвратимости * Inevitabilities

(Том, настоящее время.) Атриум Министерства бурлил — утренний наплыв, служащие спешили по своим отделам. Том шёл быстро, почти стремительно, но его то и дело тормозили идиоты, слишком занятые своими мелкими заботами, чтобы вовремя убраться с дороги. Он бессмертен, напомнил он себе. Смешно даже думать, будто ему есть о чём беспокоиться. Испугаться каких-то побрякушек и горстки дохлых тварей — нелепость. Скоро, пообещал он себе, скоро все будут знать его имя. Сами станут расступаться и падать ниц… Мысли оборвал оклик, прозвучавший через весь атриум: — Том Реддл? Он остановился, давая себе секунду, чтобы пригасить гнев и вернуть лицу привычное выражение. Злость копилась уже несколько часов — укротить её было непросто, и он лишь отчасти справился, переведя внимание на приближающееся зрелище: Кингсли Бруствер пробирался сквозь толпу прямо к нему. Том надел очаровательную улыбку и остановился у золотого фонтана. Магическое братство, подумал он с холодным презрением. Магия — она и есть магия, но даже её они умудрились разложить по полочкам. — Какая удача, что я вас застал, — сказал Бруствер так, будто они давние знакомые, хотя Том почти не сомневался: до сегодняшнего дня они разговаривали всего раз. — Чем могу быть полезен? — Надеюсь, сможете, — отозвался Бруствер. — Я сейчас проверяю несколько зацепок по делам, которые поступили ко мне на прошлой неделе. Том чуть склонил голову, изобразив вежливое любопытство. — Появилась группа неавторизованных волшебников и ведьм. Ведут свою войну. Самозваные мстители и раньше попадались, но эти — другие. Организованы лучше и, судя по всему, замахиваются куда шире, чем на обычные стычки. — Звучит тревожно, — ровно сказал Том. — Если что-нибудь услышу, непременно сообщу, аврор… — Видите ли, — Кингсли шагнул вперёд, перекрывая ему путь, и на его лице появилось раздражающе самодовольное выражение, — ходят слухи… — он посмотрел на Тома испытующе, почти с вызовом. — Слухи о том, что вы нашли себе новое занятие, Реддл. Дамблдор, отметил Том, приподнимая бровь. — Ах да, — спокойно отозвался он. — Игра на бирже оказалась на удивление увлекательной… — он знал, что Бруствер имеет в виду не это. — А ещё, — он с лёгким удовольствием заметил, как дёрнулось лицо собеседника, — я недавно подрабатываю продавцом. В Лютном переулке. Место, конечно, так себе, но с волками жить… — Я говорил с Альбусом, — перебил Кингсли, и в его голосе, приглушённом чарами тишины, зазвенело раздражение. Под ним, однако, чувствовалась твёрдая, почти стальная решимость. — Я знаю, что вы — Лорд Волдеморт. Том рассмеялся — открыто, легко. Развернулся к нему, приподнял бровь. — И что вы намерены с этим делать? Где доказательства? — спросил он, с явным удовольствием наблюдая, как Бруствер сдерживает раздражение. Аврор не отступил. — Мои источники утверждают, что после Хогвартса вы путешествовали с Гарри Поттером. Скажите, где сейчас мистер Поттер? — Не знаю, — ответил Том. — Мы разошлись, — он посмотрел на Бруствера с холодной вежливостью. — Мистер Бруствер, это допрос? Слишком много вопросов — и при этом явное ощущение, будто меня уже в чём-то обвиняют. Причём публично… — он обвёл взглядом пространство вокруг: несколько человек замерли неподалёку, делая вид, что не слушают. — Печально, что стандарты авроров так снизились. Кингсли натянул ободряющую, но явно фальшивую улыбку: — Тогда, возможно, вы не откажетесь заглянуть ко мне в кабинет. Ненадолго. Нужно уладить кое-какие формальности — бумаги, вопросы от гоблинов из Гринготтса… сами понимаете. Вы — самый подходящий человек, чтобы на них ответить. — Не думаю, что это… Он не успел договорить. Громкий звон — и мир рядом с ним взорвался. Инстинкт сработал лишь наполовину; остальное сделала магия. Его палочка — палочка Гарри — сама поднялась, выстраивая вокруг них щит. Вспышка — и фонтан Магического братства разлетелся вдребезги. Пыль, огонь, дым. Воздух прорезали крики. С хлопками прибывали новые люди — один за другим, трансгрессируя прямо в атриум. В чёрных мантиях с серебристой оторочкой, они гоготали и перекрикивались, заполняя пространство. Том лежал на земле, щекой в мелкой каменной крошке. В ушах звенело после взрыва. Он видел, как Кингсли зажимает плечо — из раны торчала щепка размером с его предплечье. Аврор что-то говорил, губы двигались, но Том не слышал ни слова. «Оставайся там», — догадался он. Мысль показалась нелепой: он всё ещё был оглушён, дезориентирован. Он попытался подняться, но пальцы лишь слабо дёрнулись. Он чувствовал гладкое дерево палочки, но не мог сжать её. Пыль забивалась в горло и лёгкие, вызывая кашель. А вокруг… Жнецы, понял он. Люди Гриндевальда. В самом Министерстве. Наглость поражала. В центре стоял сам Гриндевальд. Он раскинул руки, словно дирижёр, управляющий оркестром. Говорил — и на губах его играла довольная улыбка, пока он окидывал взглядом разрушенный атриум. На мгновение Тома пронзила мысль: это всё — из-за него. Гриндевальд знает. Чувствует угрозу. Не допустит появления ещё одного Тёмного Лорда и решил ударить первым, пока Том не окреп… Но Гриндевальд даже не смотрел в его сторону. Он отдавал приказы, переместившись ближе к центру, и снова заговорил. Том готов был признать: харизмы этому человеку не занимать. В ушах всё ещё звенело, и слова доходили обрывками, пока он с трудом поднимался на ноги. Бруствер уже отправил серебряного патронуса — любопытно, как быстро отреагирует Орден. Том потянулся к магии, чувствуя на краю сознания тех, кого отметил. Сжал, подпалил Чёрную метку… — Мы сами загоняем себя в рабство, — звучал голос Гриндевальда, и даже среди перепуганной, сбившейся в кучу толпы рождалось сомнение. — Они бомбят наш мир. Загоняют нас под землю, заставляют прятаться в канализации, как крыс. Магглы — это болезнь. Мы — лекарство… — И ради их же блага вы собираетесь их уничтожить? Дамблдор появился прямо за его спиной — в вихре пламени. Феникс взмыл вверх, разбрасывая огненные перья. — Ради общего блага, — отозвался Гриндевальд, склонив голову набок. Его бледные глаза с пугающей сосредоточенностью впились в Дамблдора. — Твои слова, если не ошибаюсь. Он был так сосредоточен на нём, что почти не замечал, как в атриум стекаются подкрепления в алых и золотых мантиях. Том заметил. И чувствовал свои метки — они приближались, просачиваясь в ряды Ордена. Сам он держался в стороне, оставаясь на втором плане, как бы ни тянуло его ринуться в самую гущу и показать всем, что такое настоящая магия. Он не уловил, кто первым пустил заклинание между Гриндевальдом и Дамблдором — лишь понял: началась дуэль. Впервые с их легендарной схватки двадцать лет назад. Той самой, после которой гибель родителей Гарри стала неизбежной. Даже при всём, что знал Том, при всей магии, которой он овладел, это зрелище поражало. Их бой тёк, как живая вода: заклинания рождались прямо из воздуха, отражались, возвращались к отправителю, переплетались, не давая глазу уловить границы. В воздухе стоял едкий запах озона, от плотности магического огня поднимались обманчивые волны жара. Смотреть на это было почти приятно. Они швыряли друг в друга всё — трансфигурацию, стихийную магию, проклятия, чары. Том так внимательно следил за Гриндевальдом, что пропустил оглушающее заклинание, прилетевшее неизвестно откуда. Его оказалось недостаточно, чтобы лишить сознания, но хватило, чтобы сбить с ног. Он ударился плечом, пальцы судорожно сжались на палочке, когда он рухнул на камень. Перекатившись, он увидел над собой одного из жнецов — тот стоял, ухмыляясь, с торжеством в глазах. — Ну что ж, — протянул он, — похоже, мне попался один гражданский, который не понял, когда пора бежать, — он осклабился, поднимая палочку; заклинание уже легло на язык. — Авада… Слово захлебнулось в горле, не сорвавшись с губ: из ниоткуда вынырнула огромная чёрная туша и одним рывком вырвала ему глотку. Том отшатнулся. Человек на земле дёрнулся в агонии и затих, а над ним возвышался Грим — громадный, с клыков, похожих на осколки, капала кровь. Тот самый. Та же тварь, что в ту ночь. Половину черепа пересекали шрамы; вблизи было видно: один глаз затянут мутным бельмом. Зрелище было по-настоящему жутким. Зверь зарычал — низко, как далёкий раскат грома. — Нет, — выдохнул Том. — Нет. Я не собираюсь умирать. Я не могу умереть. Прочь! Грим лишь уставился на него единственным, сверлящим глазом. Рычание стало глубже. Том взмахнул палочкой: — Авада Кедавра! — прорычал он. Тварь отпрянула — не в панике, а будто с пониманием, слишком осмысленным для зверя. Единственный глаз блеснул. — Пиркагия! — выкрикнул он, и из палочки хлынул огонь. Пламя взвилось, закрутилось, вытягиваясь в чудовищного пернатого змея. Грим попятился, отступая перед адским жаром. Том вдавливал в заклинание волю, пытаясь заставить огонь рвануть вперёд, поглотить гончую… — Мой лорд… мой лорд? Том резко отдёрнулся. Тварь испытывает его рассудок, мелькнуло у него. Он только что призвал адское пламя, чтобы уничтожить её. И всё же — если кто и способен убить Грима, так это он. Он отвёл взгляд от встревоженного лица Эйвери под костяной маской. Пса нигде не было. — Мой лорд? — повторил Эйвери, потому что адское пламя разрасталось — шире, яростнее… Адское пламя — в центре атриума Министерства. Он — без маски, без мантии. Пернатый змей рвётся из чужой палочки, неохотно, но послушно творящей тёмную магию — с той же силой, что и прежде. Рано или поздно это должно было случиться. Том повернулся к Эйвери спиной, и его магия вспыхнула ещё ярче. Огонь жадно пожирал всё вокруг. Ему даже понравилось наблюдать, как Дамблдор и Гриндевальд разлетаются в стороны, когда змей врывается между ними. Он извивался, расправляя крылья из пламени, перья горели. Гриндевальд воздвигал сложный барьер, а взгляд Дамблдора скользнул через весь атриум — туда, где стоял Том… Том усмехнулся. Лёгким щелчком пальцев отдал насмешливый салют. Влил в змея ещё больше магии — и тот, расправив крылья, взорвался между двумя волшебниками. Гриндевальд отпрянул, а Дамблдор, упрямец, остался на месте — его феникс вспыхнул, отводя пламя в сторону. Том шагнул вперёд по следу огня. Искры ещё медленно оседали в воздухе. Атриум будто затаил дыхание, когда он направился туда, где только что бушевала магия. Восторг пронзил его — пьянящее чувство власти, полной и неоспоримой, когда все взгляды устремлены на него. «Слишком рано, — прозвучал в голове голос Гарри, — Ты раскрылся слишком рано, Том». Он заставил этот голос замолчать и остановился у разрушенного фонтана. — Господа, — произнёс он, лениво перекатывая палочку в длинных пальцах, — я полагал, что два столь выдающихся волшебника способны поговорить, не опускаясь до уровня ссорящихся школьников. — Тот, кто называет себя Лордом Волдемортом, — неожиданно первым заговорил Гриндевальд, и в его тоне звучала осторожность. Том развёл руками. — Признаю, — сказал он. — Мог бы сказать, что рад знакомству, но… — его лицо исказилось холодным презрением, когда он окинул обоих взглядом, — вы разрушаете моё Министерство. В будущем прошу оставлять подобные истерики при себе. Гриндевальд рассмеялся — легко, звонко, почти красиво, если бы не выражение глаз. — Ты мне нравишься, мальчик, — осклабился он. — Есть амбиции? — в его голосе звучало снисхождение, и Том едва заметно скривился. — Загляни ко мне через пару лет. — С удовольствием, — отозвался Том с оттенком вежливого сожаления, — но смотреть, как вы двое устраиваете такой беспорядок? Увы, не могу позволить себе остаться в стороне. Так что я выдвигаю условия: равная магия. Полное разделение. Геноцид — не выход. За спиной Дамблдора мелькнуло движение, и Том напрягся. Этот проклятый Грим. Он моргнул — тварь исчезла, но он знал: она была там. — Это… невозможно, — Дамблдор побледнел. — Том… — Многое кажется невозможным, — резко перебил он. — Но продолжать эту бессмысленную войну — куда хуже. Подумайте. У меня есть дела. Убить собаку, добавил он про себя, рванул магию по меткам — и трансгрессировал. Перед самым исчезновением он бросил в воздух свой знак. Зелёная змея, извиваясь, замкнулась в бесконечную петлю. Он ушёл слишком рано и не увидел, как Гермиона Грейнджер и Рон Уизли возникли почти из ниоткуда, а чёрный Грим шагнул им навстречу. Оба выглядели потрёпанными, а Рон зачем-то тащил контейнер с мозгами.

***

Связи Люциуса оказались бесценны. «Лорд Волдеморт спасает Министерство» — безупречный поворот. Лучше и не придумать, даже если бы Том заранее всё просчитал. Сыграть на усталости от войны, предложить себя как безопасную опору. Тот, кто остановит бойню. Тот, кто даст равенство. Тот, кто позволит забыть о магглах… Геноцид подождёт пару десятилетий. Это всё же шаг вперёд по сравнению с порабощением, которое проповедует Гриндевальд. А подача через идею разделения создаёт видимость честности. Он действует тонко — именно потому, что действует открыто. И это работает. Но сейчас Тома занимало другое — проклятый пёс. «Разгадать грядущее» лежало перед ним раскрытым, и он не сомневался: это Грим. Никакого сходства с той жалкой чёрной собакой, в которую превращался Сириус Блэк. Иная форма ушей, и главное — этот мёртвый, затянутый бельмом взгляд. И то, как он движется — будто рождён среди разрушения, среди полей смерти. — Гриндевальд бежал… — доносился голос Малфоя. — Полагаю, нападение на Министерство было лишь отчасти политическим. Есть сообщения о проникновениях. В Отделе тайн пропали ценные артефакты, в аврорате исчезли десятки дел, из архивов тоже вынесли часть информации. Любопытно, что их интересовали в основном родословные — браки, фамильные древа… словно они кого-то отслеживали. Том едва слушал. Ярость заглушала всё — и доклад Малфоя, и странный интерес Гриндевальда к генеалогии. Перед ним лежала ещё одна книга по прорицаниям, ещё одна, утверждающая одно и то же: Грим предвещает смерть. Как предупреждение или как орудие — неважно. Итог неизбежен. Это невозможно, думал Том. Он не может умереть. Тогда почему этот проклятый Грим… Может, дело не в нём. Люциус был рядом при двух появлениях. Дамблдор — при других. И если уж на то пошло, Грим не нападал на него напрямую — напротив, он убил одного из тех, кто собирался это сделать… И что же — адская гончая вдруг стала дружелюбной? Ещё одна книга с грохотом распахнулась на той же странице. Том зарычал и смахнул её со стола. Рука пошла дальше — он смёл всё подряд, и перья с пергаментами дождём посыпались на пол. — Мой лорд? Ему нравилось, как дрожал голос Люциуса. — Да? — он резко развернулся. Кадык Люциуса дёрнулся, но задать вопрос он так и не решился. За его спиной стояли несколько членов ближнего круга — одинаково настороженные, напряжённые. — Грим, — сказал Том, вырывая страницу из упавшей книги и с силой вдавливая её в грудь Люциуса, так что тот невольно согнулся. — Тот самый, что мы видели перед налётом на убежище. Я хочу, чтобы его нашли. — Г-г-грим? — заикаясь, пробормотал Лестрейндж — Том даже не стал разбираться, который именно. — Вы хотите, чтобы мы нашли… — Мне нужно повторять? — холодно перебил он. Ярость уже не скрывалась. — Я хочу, чтобы он был мёртв, — прорычал он, чувствуя, как гнев кипит в крови. Он не был склонен к бессмысленным вспышкам: его ярость обычно выражалась словами и круциатусами. Но сейчас даже рука дрожала — и Лестрейндж невольно попятился. — Найдите его, — прошипел он, и слова сами собой перетекли в парселтанг. Безумен. Он видел это в их глазах — сомнение, страх. Ничего нового. Его называли безумцем с детства. Благоговение, трепет, страх перед его силой — всё это уже было. Они отшатнулись, когда его магия хлестнула по комнате, ударяя в окна. Стекло пошло трещинами. — Я чувствую их страх, — прошипела Нагайна, выползая из местечка возле камина, где грелась. Она давно перестала быть той маленькой змейкой, что Гарри когда-то подарил Тому: теперь она вытянулась почти на шесть футов и продолжала расти. Малфой застыл, будто надеялся, что, если не двигаться, она его не заметит. Змея скользнула мимо него к Тому. — Они принесут тебе пса из костей, — продолжила она, обвиваясь вокруг него свободным кольцом. — А я его съем. — Ну? — бросил Том, будто не слышал её. — Чего вы ждёте? Он с холодным удовлетворением наблюдал, как они толкаются, спеша исполнить приказ. Они почти бежали, спасаясь от его ярости, от безумия, выставленного напоказ. — Думаешь, у них получится? — лениво спросила Нагайна, сворачиваясь кольцами. — Неважно, — ответил Том, и губы его изогнулись в тонкой усмешке. — Если придётся, я сам выйду на охоту.

***

      Дорогой Том. Эта фамильярность раздражала.       Надеюсь, у тебя всё благополучно. Пишу, чтобы сообщить: наша дорогая Сильвия Бёрк, сменившая Галатею Вилкост на посту преподавателя Защиты от тёмных искусств, решила оставить должность. Долгие часы, удалённость от дома и склонность учеников превращать парты в драконов оказались ей не по душе.       Если ты всё ещё заинтересован, я буду проводить собеседования на освободившееся место третьего июня. Принимаю в «Кабаньей голове», Хогсмид. Пожалуйста, подойди около шестнадцати часов.       Искренне,       Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Даже подписался полным именем. Нелепо. Пустая трата времени. Между ними всё было ясно: Альбус не собирался давать ему эту должность. Но Тому было скучно. Гриндевальд зализывал раны, а его последователи по какой-то причине не могли найти одну-единственную мифическую тварь, которая, если подумать, могла быть где угодно в Британии. Возможно, стоило заняться этим самому, а не поручать дело кучке недоумков. Когда он добрался до Хогсмида, там было тихо. Дневная суета сходила на нет, лавки доживали последний час перед закрытием. «Кабанья голова» выглядела всё такой же грязной, укромной — ничто не изменилось. Дамблдор уже ждал его внутри. Сидел за столом, перед ним стояла кружка сливочного пива. Том подошёл, игнорируя его добродушную улыбку, сел и взял кружку, которую тот пододвинул. — Необычное место для собеседования, — заметил он, поднимая кружку и рассматривая её. Решив, что это стекло и что оно, нет, не должно быть жёлтым, он аккуратно опустил кружку обратно на стол, воздержавшись от питья. — Я, видишь ли, в дружбе с местным барменом, — сказал Альбус с привычной обаятельной эксцентричностью, словно это делало его умнее. — Ты заявил о себе — громко, на весь мир. Амбициозно, как всегда. Впрочем, я и не ждал иного, Том. — Перестаньте меня так называть. — Прости, но для меня ты всегда будешь Томом Реддлом — каким бы именем ни велел называть себя своим… друзьям. Он уже жалел, что пришёл. У него не было ни малейшего желания играть в эти игры с Альбусом Дамблдором. — Чего вы хотите? — спросил он. — Уж точно не предложить мне работу. Да и поздно. Я уже нашёл себе занятие. Альбус вздохнул. — Я надеялся, мы сможем обсудить некое подобие союза. — Союза… — Мы оба не принимаем планы Геллерта. То, к чему они ведут, — плохо для магического мира. Для многих. Если всё пойдёт так и дальше, мы можем проиграть. Но ты способен изменить ход событий. Помочь… — И зачем мне это? — мягко перебил Том. Ему нравилось наблюдать, как Дамблдор вынужден подстраиваться под него. Альбус долго смотрел на него — его синие глаза оставались непроницаемыми. — Я надеялся… — начал он, но оборвал себя. — Нет. Видимо, я ошибся. Ты не изменился. Всё такой же упрямый, несговорчивый… почти по-гриффиндорски. Интересно, что сказал бы о своём наследнике Салазар? В словах сквозила насмешка. С Тома было довольно. Ещё немного — и он сорвётся. Лицо его стало холодным, неподвижным. Он поднялся, стул тихо скрипнул. — Думаю, на этом всё. Рад был увидеться, Альбус. Надеюсь, вы найдёте кого-нибудь на эту должность. Кого угодно, подумал он с холодным удовлетворением. Они не продержатся и года. Ни один. Он об этом позаботится. — Я тебя провожу, — Дамблдор, как всегда, не умел остановиться. — И не волнуйся, у меня есть несколько кандидатов. Но всё же, Том… обдумай моё предложение. Если проявить благоразумие, можно избежать лишнего кровопролития… — Вы хотите посадить меня на цепь. — Я надеялся, что ты способен на сдержанность, да. — Сдержанность? — прорычал Том, выходя в прохладный вечер Хогсмида. Слово обожгло, как яд. — Сдержанность? У вас хватает наглости говорить мне об этом? Играть по правилам, держаться за добро, за светлую магию… Хорошо. Я могу, — он развернулся, наслаждаясь вспышкой удивления на лице Дамблдора, — могу. Но при одном условии. Пауза. — Держите своего ручного Грима на поводке. Лучше — усыпите. Но, зная ваше отношение к необходимым мерам, я соглашусь и на цепь. Дамблдор замер. — Грим? — переспросил он. — Вашу собаку! — рявкнул Том. — Вашего проклятого вестника, который преследует меня днём и ночью. Я хочу, чтобы он исчез. Тогда — тогда мы поговорим о благоразумии. Альбус на мгновение растерялся. — Том… Грим не мой. Я его даже не видел. Слова вонзились холодом. Если это не его враги… если его последователи разбегаются от одного упоминания… если это не чей-то замысел… значит, он реален. Нет. — Тогда чей? — выдохнул Том, и слова почти сорвались в шипение парселтанга. Он чувствовал, как глаза наливаются жаром, как в них вспыхивает красный. И тут вмешался другой голос — хрипловатый, с характерной британской насмешкой и оттенком виски. Слишком знакомый. — Мой. Том замер. Он знал этот голос. Слышал его у себя в голове — даже сейчас, с упрёком: «Ты ведёшь себя безрассудно, Том, настоящий гриффиндорец». И там ему и место — в воспоминаниях. Потому что его владелец мёртв. Том убил его. Но, обернувшись, он увидел на улице знакомую фигуру. — Здравствуй, Том, — сказал Гарри Поттер с широкой ухмылкой. — Скучал?

***

(Гарри, до этого.) Он умирал в пещере — один, продрогший, с кровью, подступающей к горлу и стекающей по лицу, как слёзы. В ушах стоял крик мёртвых. Где-то вдали погас последний отблеск света, когда храм обрушился вокруг. На мгновение ему ещё почудился Том — карие глаза, налитые алым, — и вот он уже исчез за пределами досягаемости: шагнул туда, куда Гарри не мог последовать, оставив его одного во тьме, среди рушащегося мира. — ТОМ! — закричал он. — ТОМ! Он знал, что тот его не слышит, и всё же кричал: — Том! Том, пожалуйста… Голос сорвался в мольбу и захлебнулся кровью. В ответ — только пустое, мёртвое эхо собственных криков. Он был один. Совсем один. Никто не знал, что он здесь, и он… Он умрёт. Мысль пришла холодно и ясно. Он уже почти мёртв — заперт, заживо погребён в собственной могиле. Том оставил его. Том пытался убить его… Лицо жгло, липкая кровь стекала вниз, горло свистело при каждом вдохе. Он прижал к нему руку; лёгкие горели, поднималась паника — он с усилием подавил её. Нет. Он не умрёт так. Он знал несколько простейших целительских заклинаний — мало, да и те не отработаны. Он не рассчитывал, что они понадобятся, и теперь жалел об этом. Но сперва — палочка… Её не было. Выхвачена бледными пальцами, исчезла. Теперь она у Тома. Зато где-то в темноте осталась палочка Тома. Не убирая руки от горла, стараясь дышать ровнее, он потянулся в пустоту. Пальцы нащупали холодный камень, чьи-то когти, что-то шевельнулось — он дёрнулся назад. Ничего не последовало. С нелепой, почти истерической ясностью он подумал: неужели от потери крови уже начинаются галлюцинации? — Люмос, — попробовал он, без палочки, один в кромешной тьме. Бесполезно. Без палочки у него ничего не выйдет — беспалочковая магия у него всегда была слабой. Он шарил вокруг вслепую. Воздух был влажным, тяжёлым; кислорода почти не осталось. Голова кружилась — то ли от потери крови, то ли от удушья. Он шагнул вперёд, пошатнувшись. — Люмос, — снова попробовал он. — Люмос! Ничего. Ярость захлестнула его — на грани отчаяния. Он сделал ещё шаг, споткнулся обо что-то и рухнул, осев бесформенной грудой. Тело разламывало на части. Он умирал. Проклятие Тома резало его, как ножами, его била дрожь. В темноте что-то шевельнулось, послышался звук — он сжался, отшатнулся. Надежда таяла с каждым ударом сердца, пока реальность не брала своё. Он мёртв. Он умирает. Дайте ему умереть спокойно… Вспыхнули искры — на кончиках пальцев родилось пламя. Он успел разглядеть то, что было рядом, и почти рассмеялся. Всего лишь крыса — тупая, жирная, ленивая. Огонь перекинулся на неё и вмиг пожрал. Он отшатнулся, глядя, как она горит. Запах палёного мяса был отвратителен… Отвратителен — но съедобен. По крайней мере, здесь он не умрёт с голоду, мелькнуло у него — и тут же: о Мерлин, он сходит с ума, он теряет рассудок… Пламя погасло — и он почувствовал это в собственной магии: жгучую ярость, гнев. Он снова выплеснул их наружу — и огонь вспыхнул вновь. Это не «Люмос», подумал он, но сойдёт. Пусть будет так. Бледная, гладкая, белая, как кость, палочка засияла в отсветах пламени, словно маяк. Он подхватил её дрожащими пальцами. Руки были в крови, и на безупречном дереве остались липкие бурые разводы. — Эпискеи, — прохрипел он. Ничего. — Эпискеи! Фениксова палочка загудела, узнавая, но заклинание не подействовало. Он вертел её в руках — белое дерево, испачканное кровью — и с ужасом заметил трещину. В глубине виднелось фениксово перо — будто красно-золотое сердце билось внутри. — Эпискеи, — прохрипел он, наводя палочку на горло, — и одной лишь нечеловеческой силой воли заставил треснувшее дерево подчиниться. Рассечённая кожа сомкнулась. Он судорожно втянул воздух. Пальцы скользнули по шее, нащупывая узловатые рубцы, оплетающие трахею и задевающие сонные артерии. Ещё миллиметр — и он был бы мёртв. Не поверни он тогда голову, режущее проклятие перерезало бы сонную артерию и яремную вену, а не только задело трахею и мышцы. Он осознал это с глухим, онемевшим ужасом: Том бил наверняка. Он не удивлён. Предан — да. Но не удивлён. Том — убийца. Ничего неожиданного. Он всё ещё не видел одним глазом — кровь залила половину лица, висок пульсировал. Горло сдавливало, каждое слово отзывалось болью. Путь назад был завален камнями, землёй, обломками. Палочка в руке треснула, и Гарри отчётливо вспомнил сломанную палочку Рона — ту, что досталась ему по наследству, — и как она вывела из строя Златопуста Локонса, их тогдашнего преподавателя Защиты. Палочка Тома, как и её хозяин, скорее убьёт его, чем поможет выбраться. Попробуй он левитировать камни — и обрушит на себя весь тоннель. Он повернулся вперёд, пытаясь превратить синее пламя, вызванное его магией, в источник света. Но далеко оно не доставало — впереди стояла непроглядная тьма. Назад пути нет. Остаётся только вперёд. А в душе он всё-таки гриффиндорец. Пальцы сжались вокруг палочки — его… нет, не его. Его палочки. Дерево ощущалось чужим, хотя магия текла по нему послушно; в тисе чувствовался своенравный, огненный норов, которого никогда не было у его падубовой палочки. Он шагнул в темноту. Тоннель извивался, петлял, уводил всё глубже. Холодные стены будто впивались в тело, и только адреналин да магия гнали его дальше. С каждым поворотом воздух становился холоднее, тяжелее. Стены покрывала плесень, острые, как стекло, камни раздирали руки в кровь — но он шёл, полз вперёд… Рука внезапно не нашла опоры — он едва не сорвался вниз. Стена с одной стороны обрывалась. Тоннель расширялся в подобие пещеры: сталагмиты и сталактиты срастались в каменные колонны. В скалах зияли трещины — десятки ходов, и ни одного ясного пути. Он шагнул — под ногой хрустнуло. Из темноты выступил человеческий силуэт. Он отшатнулся. «Люмос» не сработал, но синее пламя вспыхнуло ярче, высветив фигуру. Крик застрял в горле — прежде чем он понял: это не человек. Уже нет. Скелет. А за ним — другие. Скорченные, застывшие в позах смерти. Костище. Тела. Тела. Бесконечные тела… Это станет его могилой, с истерической ясностью подумал он. Он обернулся — тьма сомкнулась вокруг, густая, душная, удушающая. И на границе сознания зашептало: Так легко — просто лечь и закрыть глаза. Что-то шевельнулось во мраке. Воображение — или нет? Шёпот, кожаный шелест крыльев. Синее пламя вспыхнуло ярче, будто в предвкушении… Когти скрежетнули по камню. Он развернулся — как раз вовремя: на него метнулась тварь. Он успел заметить силуэт, похожий на горгулью; название вертелось на языке. Уход за магическими существами он на Ж.А.Б.А. не сдавал — и знал эту тварь лишь потому, что вычитал о ней в старом учебнике по Защите, стащенном у Малфоя, когда сидел с Томом в гостиной Слизерина… Том… Ветала — летучая тварь с кожистыми крыльями и когтистыми лапами — ударила его. Бледная, слепая от вечной темноты, с морщинистой, изуродованной кожей, она вонзила коготь ему в плечо прежде, чем он успел отмахнуться. Тварь взвизгнула — гулкий, полый крик прокатился по пещере. Белёсые глаза вспыхнули отражением его огня. Она отпрянула, взвилась на каменный выступ и зашипела. В темноте загорелись новые белые точки. Веталы. Духи, грабящие могилы. Они вселяются в мёртвые тела и управляют ими. Стервятники. Ждут, когда он умрёт. Злость и предательство скрутили нутро. Пламя вспыхнуло — веталы шарахнулись назад. Так им и надо, с холодным злорадством подумал он — и тут же ощутил, как возвращается отчаяние. Они ждут. И если всё так продолжится — это лишь вопрос времени. Нужно стоять. Нужно быть готовым… Кость выкатилась из-под ноги, и от резкого движения тело пронзила острая, электрическая боль. Он с криком рухнул на колени. Уловив слабость, одна из ветал хищно зарычала. Когти её заскрежетали, как мел по доске, когда она шагнула вперёд, расправляя крылья. Гарри попытался подняться, на ощупь ища палочку. Худший вариант — он хотя бы успеет заколоть эту тварь… Он уже приготовил проклятия, но второй атаки не последовало. Веталы исчезли — он лишь услышал, как они уносятся прочь, в самые недра земли. Мышцы оставались напряжены; он вглядывался в темноту, ожидая их возвращения, готовясь к бою. Глубокий рокот прокатился по пещере. Он отозвался в костях Гарри, и — Мерлин, сколько же здесь чудовищ… — Инсендиа церула, — он попытался пропустить магию через треснувшее древко. Бесполезно. — Инсендио! — прорычал он, но упрямая палочка оставалась мёртвой в руке. Сердце колотилось, и в темноте к нему надвигалась тень — чёрная, как приливная волна; рычание становилось всё громче. И тогда он ощутил свою магию. По-настоящему. Он всегда знал её — почти все волшебники и ведьмы рождаются с этим чувством, — но сейчас, в этой тьме, он пережил её заново. Она билась в нём, как второе сердце, о котором он прежде не подозревал. Струилась по венам, точно разряды тока, и ему вдруг стало почти легко вытолкнуть её наружу, придать ей форму огня. Синие искры вспыхнули, осветив клыки, когти и тварь — чудовищно огромную, слишком огромную для обычного зверя. Волк. На цепи, в наморднике, измождённый — Гарри мог пересчитать его рёбра. Он был исполинским: под три метра в холке; челюсти скребли потолок, глаза — с обеденную тарелку. Шерсть — сплошная тьма, смола; там, где цепи впивались в плоть, белели кости. Фенрир, с холодным ужасом понял Гарри. Чёртов фенрир, закованный в этом храме. В наказание или в сторожа — не разобрать. Зрелище леденило кровь. Чудовищу, должно быть, были столетия, если не больше. Гарри не понимал, как оно здесь оказалось — для этих тоннелей оно было слишком велико. Возможно, его притащили сюда ещё щенком, но он давно перерос свои оковы. Шерсть посерела от пыли и каменной крошки. Клыки были длиной с его предплечье. Древние викинги, должно быть, сошли с ума, если притащили сюда фенрира, подумал Гарри. Настоящий Рагнарёк, закованный в цепи и ждущий своего часа. Фенриры не зря почти вымерли — они не перестают расти, а этот уже был размером с дом. Цепи впивались в его плоть — невообразимо тяжёлые, толстые, и в то же время странно тонкие, будто шёлковые ленты. Взгляд скользил по ним, не в силах зацепиться. Он отшатнулся, обернувшись к тоннелю, откуда пришёл. Фенрир туда не протиснется — но за спиной была гладкая скала. Ни трещин, ни проходов. Гарри нырнул за сталагмит и на мгновение оглядел пещеру в поисках выхода. И в этот миг зверь наблюдал за ним — почти с любопытством. Нечеловеческим. Осмысленным. А потом, будто решившись, напрягся и двинулся. Для такого гиганта он двигался пугающе быстро. Гарри рванул в сторону, едва успев уйти из-под удара — чудовище врезалось в стену там, где он стоял секунду назад. Камень и кости разлетелись во все стороны; он попытался вскочить. С рвущимся рыком волк прыгнул и сбил его с ног. Голова ударилась о камень — на мгновение мир поплыл. Его магия росла, пульсировала, кричала об опасности; он собрал её — и кости вокруг зашевелились, потянулись, и что-то обожгло руку… Горячее, сернистое дыхание обдало лицо. Он вскинул руку, пытаясь защититься, заставить искры вспыхнуть — но чудовищные клыки уже обрушились на него, как раскалённое клеймо, вонзаясь в плоть. Он горит, подумал он. Время и ощущение себя ускользали, пока зубы рвали его. Он успел увидеть ярко-зелёные глаза — цвета авады кедавры — и в тот же миг всё оборвалось: тварь отпрянула. Челюсти, сжатые, как стальной капкан, разжались, и он остался лежать, не понимая, что происходит. Где-то завизжали веталы. Его синее пламя разгорелось, и море костей вокруг пришло в движение — вспыхивая золотом, скелеты тянулись к нему, словно живые. Шёпот заглушил звон в ушах, и он мог поклясться, что чувствует, как что-то в его магии, в его крови ломается… А потом — ничего. Тишина. Пустота сдавила чувства; от резкого перепада заложило уши, и он съёжился, ожидая боли или удара — но ничего не последовало. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. В глазах пульсировало, язык пересох. Кости налились свинцовой тяжестью. А магия… С ней было что-то не так. Гарри открыл глаза. Он лежал, скорчившись у сталагмита, один в холодной темноте. Всё тело ныло, огонь погас, и вокруг не было ничего, кроме липкой, ядовитой тишины. Он всё это вообразил? О Мерлин, кровопотеря ударила в голову. Проклятое режущее заклятие Реддла всё ещё действовало — вот он и впал в бред. Он напряжённо вглядывался в непроглядную тьму. Ни ветал, ни фенрира. Никого. Ни скелетов, ни костей. Только он — один, умирающий в пещере. Он был бесплотной сущностью — магией и духом, запертыми в холодной человеческой оболочке. Клетке из мяса и костей, с сердцем, которое билось едва-едва, удерживая его здесь. Магия потрескивала на краю сознания, как новая конечность, о которой он прежде не подозревал. Палочка Тома была зажата в руке так, будто могла помочь, несмотря на трещину. Фениксово перо под пальцами, у самой трещины, тепло пульсировало. Рука болела; он чувствовал, как одежда липнет к открытым, кровоточащим ранам. На пальце — кольцо Тома, кольцо Мраксов, и из груди поднялся истерический смех. В конце концов, подумал он, это даже справедливо: Том свалил все свои сокровища в одно место. А он ведь собирался вернуть это уродливое кольцо с чёрным камнем. Смех отдавался болью в рёбрах, в горле, во всём теле, но остановиться он не мог. Том был таким собственником — и с этим кольцом, и с ним самим, — а в итоге Гарри оказался всего лишь ещё одной вещью, от которой избавились. Кольцо казалось тёплым… хотя, возможно, это была кровь, медленно сочившаяся из рваной раны на руке. Вот оно что. Не галлюцинация. Интересно, куда она делась. И почему. Гарри мог только гадать — и ни одна догадка не обещала ничего хорошего. Он снова попытался нащупать магию — теперь это получилось легче. Мягкий свет заплясал перед глазами: огонь возвращался. Пещера была пуста. Голые скалы, сталактиты — и он. Гарри. Совсем один. Внезапная вспышка ярости заставила его сорвать кольцо с пальца. Он не хотел ничего, что принадлежало Тому. Ни палочки. Ни этого проклятого кольца. И тогда он заметил: то, что он принял за изъян в камне, оказалось не трещиной. Герб. Символ. Это… Кажется, он его узнал. И это не было ни шоком, ни ужасом — только глухое любопытство. Какова вероятность, что фамильная драгоценность, которой больше пяти веков, несёт на себе знак Гриндевальда? Он повертел кольцо в руке. Огонь играл на чёрной поверхности, выхватывая странные грани — и камень словно тёк, становился жидким. — Гарри… Он едва не выронил кольцо. Пальцы сами собой сжались, и он вскинул палочку — не свою, но почти свою, теперь она была его, и он сделает её своей — на фигуру перед собой… Фигуры. Их было две. Одна стояла так близко, что можно было протянуть руку и коснуться. Бледная, как призрак — нет, бледнее. Как выцветший снимок, как воспоминание о чёрно-белой фотографии. У него перехватило дыхание, когда она опустилась перед ним на корточки. Никогда прежде он не видел такого взгляда. Так на него ещё никто не смотрел — с такой радостью, такой гордостью и такой чистой, безусловной любовью. Его палочка дрогнула и опустилась. Огонь зачах, догорая жалкими угольками, но обе фигуры словно сами излучали свет, и он позволил пламени угаснуть. Он был таким, таким уставшим, и, может… Может, это наконец случилось. — Мама? Лили Поттер улыбнулась ему: — Ты так хорошо справился, — прошептала она; её голос прозвучал, как тихий ветер в ночи. — Мы так тобой гордимся. Взгляд Гарри скользнул мимо неё — туда, где Джеймс Поттер непринуждённо опирался о каменную стену, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Неплохое местечко ты себе выбрал. Мрачновато, конечно, не совсем то, что я представлял для вашего первого дома, но… интересное дизайнерское решение. — Джеймс, — укоризненно сказала Лили. Лицо Джеймса тут же расплылось в ухмылке — дерзкой, озорной, совсем не похожей на сдержанные улыбки самого Гарри. — Не обращай на него внимания, дорогой, — мягко добавила она, снова глядя на сына. — Мы верим в тебя. И ты не останешься здесь навсегда. — Как? — голос Гарри не дрогнул. Не дрогнул. В горле стояли слёзы; он сглотнул — и почувствовал только вкус крови. — Я умер? Ухмылка Джеймса померкла, в его лице мелькнула тревога. — Пока нет, — ответил он. — Ты позвал — мы пришли. Похоже, я тебе понадобился. — Я позвал… — кольцо всё ещё было судорожно зажато в пальцах; камень впивался в кожу, когда он опустил на него взгляд. — Камень, возвращающий мёртвых, — выдохнул он. — Нет… это не… это сказка… Палочка, чтобы выиграть любую битву. Камень, чтобы вернуть мёртвых. Мантия, чтобы укрыться от мира. Ходили легенды о палочке с кровавой историей. Мантии-невидимки не служили так долго: чары и шерсть демимаски выветривались, ткань со временем истончалась, теряла силу. Они не переживали поколения. Камни, вправленные в кольца, не должны были возвращать его родителей — вот так, в виде безмолвных, но живых в своей тишине теней. — Осталась только палочка, — сказал Джеймс, в его голосе звучали и воодушевление, и предупреждение. — Тебе нужно выбраться отсюда, — Лили протянула к нему руку, но её ладонь прошла сквозь его плечо. — Ты должен жить, Гарри. Не позволяй себе умереть здесь. — Нужно прикончить этого проклятого слизеринца, — прорычал Джеймс и тут же слегка сжался под тяжёлым взглядом Лили. — Это была не твоя вина, — добавил он уже тише. — Мы тоже доверились не тому человеку. Друзья предают. Реддл предал тебя. Это не твоя вина. — Как жаль, что я вас не знал, — прошептал Гарри. — Как жаль, что мы не встретились. — Прости, — тихо сказала Лили. — Твоя жизнь не должна была сложиться так. Я должна была быть рядом. Джеймс должен был быть рядом. Сириус должен был быть рядом. Ты не должен был расти у моей сестры, ничего не зная о нашем мире. Но ты справился. Мы так тобой гордимся. Ты стал всем, о чём мы могли мечтать. — Я… я не… — его голос сорвался. — Я умру здесь. Я не могу… — Сможешь, — резко, почти сурово сказала Лили. Её зелёные глаза — бледные, как акварель — вспыхнули тем же светом, что и у него. — Ты выберешься, Гарри. В твоих жилах течёт кровь Певереллов. У тебя уже есть два из трёх Даров Смерти. Ты пережил две попытки убить тебя. И ты — наш сын. Это в твоей крови. В твоей магии. Ты выживешь. — Я не знаю, как выбраться, — голос прозвучал тихо. Почти детски. — Ничего страшного. Ухмылка Джеймса стала прежней — кривоватой, самоуверенной. Он протянул руку, будто собираясь помочь Гарри подняться, но тому пришлось встать самому — бесплотность родителей не оставляла выбора. Это было мучительно: болел каждый мускул. И всё же в нём вспыхнула новая решимость, когда он заставил себя выпрямиться. Ухмылка Джеймса стала шире. Лили тоже выпрямилась — и Гарри почти почувствовал их поддержку. — Мы покажем дорогу.

***

Гарри вывалился наружу — в холодный горный воздух. За его спиной не было ни теней, ни призрачных проводников, ни фенриров во тьме. Но камень оставался тёплым на пальце, а мантия из плаща смеркута обвивала шею. Стояла безлунная ночь. Он был жив. Он был жив. Он… Он вдохнул — и лёгкие болезненно отозвались на чистую, холодную свежесть ночного воздуха.

***

(Гермиона, недавно.) — Рон, — Гермиона закусила губу. — Мне кажется, с Гарри что-то не так. Её парень не стал спорить и не бросился возражать — она просто вслух сказала то, о чём они оба думали уже какое-то время. Он стоял на тесной кухне их крошечной квартиры, с поварёшкой в руке, и уронил её с грохотом в пустую кастрюлю. Ужин дымился на тарелках, но Гермионе совсем не хотелось есть. Рон всё равно подвинул к ней тарелку и заговорил лишь после того, как она заставила себя откусить. — Что сказал Реддл? — спросил он, наклонив голову. — Он вообще что-нибудь сказал? Гермиона прожевала ещё кусочек. Еда была вкусной — и это давало ей повод не отвечать сразу. — Нет, — сказала она наконец. — В том-то и дело. Реддл вернулся уже два месяца назад, а Гарри… он пишет нам, но письма какие-то… Рон смял пергамент в руке, пока читал. — Это… похоже на Гарри, — сказал он медленно. — Но… я не придал значения, а теперь вспоминаю: в одном письме он писал о девушках, с которыми целовался. И упоминал Чжоу. — По-моему, у них ничего не вышло, — сказала Гермиона. — Он жаловался на какие-то неловкие обжимания. — Вот именно, — Рон нахмурился. — И ещё: всякие мелочи про комнаты в Норе. Гарри слишком хорошо знает дом, чтобы писать, будто половина из нас живёт поодиночке. — Ты хочешь сказать, что это не Гарри? — Гермиона отпила воды. — Я говорю, что что-то здесь не так. А если учесть, что замешан Реддл… — Я думаю, Реддл убил его, — сказала Гермиона. Рона дёрнуло так резко, что часть рагу плеснулась ему на руки. Он поморщился от ожога и поспешно поставил тарелку. — Нет, но… послушай. Гарри всегда подозревал его. Говорил, что с Тайной комнатой что-то не так. Но потом всё уладилось, они вроде как сблизились — и я решила, что это прошло. А что, если… что, если он был прав? Что, если Реддл — убийца? — Гарри не стал бы дружить с убийцей, — покачал головой Рон. — Это и не была обычная дружба, — осторожно заметила Гермиона. — Я думал, у них что-то было, — пожал плечами Рон. — Реддл — странный, жутковатый тип и тот ещё похититель лучших друзей, но чтобы убить Гарри?.. Он всегда был… — Странно собственническим? — хмуро подсказала Гермиона. — Да. Я тоже так думала — до сегодняшнего дня. Я видела его в Министерстве. Он устроился туда на работу, и… — она замолчала, подбирая слова. — Я видела его палочку. Раньше она была белой, да? — Я не Гарри, чтобы так зацикливаться на Реддле и помнить, как выглядит его палочка. — Я тоже. Просто… мы хорошо знали Гарри. Он был нашим лучшим другом. И я знаю его палочку. И почти уверена, что Том Реддл сейчас пользуется именно ею. Я… не помню, чтобы видела его собственную палочку в последнее время. Может, упустила, конечно, но это точно палочка Гарри. Рон уставился на неё: — Какой идиот убивает человека, а потом пользуется его палочкой? — Может, он решил, что никто не заметит. Может, его собственная пропала. Всё ведь началось с палочек, разве нет? Они как-то совпадали… — Тогда Реддл — убийца. Если это палочка Гарри… он ни за что не отдал бы её добровольно. Значит, он был прав насчёт Тайной комнаты. И по какой-то причине Гарри… идиот, доверился ему настолько, что поехал с ним путешествовать, а Реддл… — Рон осёкся. — Он не может быть мёртв, Миона. Не может. Это должно было быть всего лишь путешествие на год. Он собирался вернуться, пойти в авроры вместе со мной. Он должен был быть здесь, Гермиона, а теперь… Он запнулся. — Мы узнаем, что с ним случилось, — твёрдо сказал он. — Даже если для этого придётся похитить Реддла. Улыбка Гермионы вышла слабой; грудь поднималась и опускалась от сдерживаемого гнева. — А что, если он мёртв? — едва слышно прошептала она — и увидела тот же страх в глазах Рона. Он убрал выбившуюся прядь ей за ухо, мягко коснувшись щеки. — Тогда мы отомстим. За Гарри. Или… посадим Реддла в тюрьму. Гарри не хотел бы, чтобы мы становились убийцами. Она улыбнулась, и он поцелуями стёр её слёзы. Она прижалась к нему — яростная, живая, готовая сражаться до конца. И Рон будет сражаться рядом — верный, упрямый до невозможности. В дверь постучали. Они отпрянули друг от друга почти виновато — словно их застали за поцелуями в чулане для мётел, как тогда, на седьмом курсе, когда их застала профессор Макгонагалл. Поправив блузку, Гермиона замерла и взглянула на часы. — Слишком поздно для гостей, — сказала она. Никто не двинулся открывать, и стук повторился — на этот раз настойчивее, с какой-то тревожной поспешностью. — Ну и кого ещё принесло? — пробормотал Рон, вытягивая шею в сторону двери. Гермиона подошла, отодвинула засов и, подняв палочку, сняла защитные чары. Дверь со скрипом приоткрылась — не больше чем наполовину. Она замерла. Рон подошёл ближе — и тоже застыл, увидев, кто стоит на пороге. — Привет, ребята, — сказал Гарри Поттер, опираясь плечом о косяк. Кривая, рваная ухмылка пересекала его лицо, словно молния. — Ну что, теперь можно сказать: «Я же говорил»?