Неотвратимости * Inevitabilities

(Тогда.) — Ты не умер, — глупо выпалила Гермиона, глядя на Гарри, развалившегося у их камина. Живого. Выглядел он, впрочем, хуже смерти. По правой стороне лица зигзагом тянулся шрам, похожий на молнию, — словно его задело режущим проклятием. Шрам рассекал лицо, проходил через глаз и щёку, почти ласково огибая горло. Глаз, который он рассёк, был молочно-белым и незрячим. Второй оставался пронзительно-зелёным. «Проклятие», — решила Гермиона. Иначе даже Гарри, при всей своей беспомощности в целительской магии, уже попытался бы что-нибудь сделать. Она представила, как колдомедики отращивают глаз заново: процедура болезненная, рискованная и долгая, а по виду Гарри времени у него было немного. — Что у тебя с лицом? — спросила она. — Где ты был? Ты только что вернулся? Что случилось? Мерлин, мы думали, ты погиб. Рон уже собирался проклясть… ох… — Это Реддл, да? — спросил Рон. В его голосе не было ни обвинения, ни самодовольства — только тупой, вязкий ужас. Губы Гарри дрогнули в усмешке, и шрам-молния исказил её, сделав почти жестокой. — Разумеется, — сказал он. — Вы ведь так и не поверили мне насчёт Тайной комнаты, верно? Гермиона теребила рукав мантии, Рон пытался подобрать слова — и не смог. — Слава Мерлину, ты жив, — выдохнул он как раз в тот миг, когда Гермиона сорвалась и бросилась к Гарри. Секундой позже к ним присоединился Рон — долговязый, неловкий, он просто накрыл их обоих. — Я убью Реддла, — пробормотал он. — Нет, — Гарри вывернулся из их объятий, но всё ещё держал Гермиону за руку, уткнувшись лбом в плечо Рона. — Нет. Реддл — мой. Мне его убивать. Он бросил меня подыхать. Я отплачу ему тем же. Я его сломаю. Гермиона отстранилась, встревоженная свирепостью в его голосе. — Не… — начала она и осеклась. — Что с тобой случилось? — спросила вместо этого, внимательно вглядываясь в него. — Ты изменился, да? — Ты имеешь в виду, кроме… — Гарри небрежно махнул в сторону своего нового «украшения», кривя губы. — Да, прошло немало времени. Всё… иначе. Но я в норме. Я… эй, отстань, — он отмахнулся от Рона, который навис слишком близко. Гермиона фыркнула: — Ты же знаешь, как это расшифровывается? «Норма» — «Неадекватный, Отбитый, Расшатанный, Мнительный и Аффектный». Особенно когда речь о Томе Реддле. — Зря я вас познакомил, — буркнул Рон. — Таким тощим я тебя не видел с тех пор, как забрал на втором курсе. Мама бы в обморок упала. Не верится, что этот ублюдок пытался тебя убить. Гарри прочистил горло. — Эм… насчёт этого, — сказал он, падая на диван. — Он, вроде как… убил? Наверное. Не знаю. Но ты прав. Всё изменилось. Он вытащил что-то из кармана, и Гермиона сморщила нос. — Что… это дохлая птица?! Гарри! — Нет, смотри, — сказал он. — Гарри, убери дохлую птицу из моей квартиры… а-а-а! Птичка вдруг дёрнулась. Глаза у неё были остекленевшие, мёртвые. Пёрышки осыпались, пока она, трепыхаясь, взбиралась на ладонь Гарри. Он тихо ворковал над ней, поправляя взъерошенное маховое перо на крохотном дрожащем тельце. Рон уставился на него, широко раскрыв глаза. — Приятель… без обид, но это мерзко. — Как ты… — Гермиона оправилась от испуга и подалась вперёд. — Это… ты не использовал заклинание? Это… что, некромантия? — Похоже, у меня к ней талант, — сказал Гарри. — С тех пор как Том проклял меня и бросил подыхать. С тех пор как я побывал в храме. — В храме? И Гарри заговорил. А когда он наконец избавился от дохлой птицы, Рон и Гермиона опустились рядом с ним, прижимаясь, будто проверяя, что он действительно здесь, и он говорил, говорил, говорил. А двое его лучших друзей делали то, что делали всегда. Слушали.

***

— Сегодня снова виделась с Реддлом, — сказала Гермиона примерно через восемь месяцев. Она внимательно разглядывала человека, который жил в их крохотной квартире, словно беглец. Не совсем, конечно. Она почти не сомневалась, что у него есть дом на площади Гриммо — унаследованный от крёстного, который ненавидел это место и избавился от него при первой возможности. Но, может быть, тишина огромного, пустого чистокровного особняка — или дни, недели, месяцы одиночества где-нибудь в норвежской глуши — именно это и не давало ему туда вернуться. Он тянулся к их обществу, как мотылёк к огню, и оставался. Никто не возражал настолько, чтобы его прогнать. — Да? — он изогнул бровь, захлопнул книгу и откинулся на спинку дивана. — И? Гермиона глубоко вздохнула; воздух свистнул сквозь потрескавшиеся от холода губы. — Он сказал, что напишет тебе письмо, — усмехнулась она. — Будто думает, что мы не знаем, что ты пропал. Что что-то не так. Он считает, что всё ещё играет с нами… И только потому, что Гарри слишком хорошо знал подругу, он видел: под внешним спокойствием она кипит от ярости. — Я до сих пор не могу поверить, что у него хватило наглости пользоваться твоей палочкой, — продолжала она. — Насколько глупыми он нас считает? Думает, мы её не узнаем? Или что можно просто взять и пользоваться чужой палочкой? Пальцы Гарри скользили по белому тису. — Ну, он не один такой, — сказал он, подбрасывая палочку. Белое дерево крутилось в воздухе, золотые прожилки поблёскивали. Он легко поймал её и провёл пальцем по месту, где когда-то была трещина. В конце концов он сам её починил: расплавленный янтарь залили в разлом, не повредив сердцевину, и теперь палочка слушалась его даже лучше прежнего. Завоёванная, она почти гудела от силы, струившейся сквозь неё. Похоже на молнию. Почти символично. Гермиона фыркнула: — Реддл по-прежнему утверждает, что не знает, что с тобой случилось. Говорит, ты прячешься от войны. И я последний человек, который станет верить Реддлу, но в этом я с ним согласна. Голова Гарри лениво повернулась к ней. — Я не прячусь, — сказал он, но прозвучало это скорее упрямо, чем презрительно. Гермиона покачала головой: — Нет, я знаю, что не прячешься. Но я помню, в каком ты был состоянии, когда впервые появился у нас: тебя бы ветром сдуло, голос сорван, ты едва мог говорить — я боялась, что ты либо навсегда его потеряешь, либо умрёшь от голода, потому что не мог глотать. Она заметила, как он едва заметно вздрогнул, и сменила тон: — Но сейчас ты восстановился, — настойчиво продолжила она. — И… я понимаю, ты хочешь что-то предпринять против Реддла, но у нас на него ничего нет. — А что, если… — Рон выглянул из кухни, — он всё равно попытается тебя убить, как только ты появишься? — По крайней мере, я научился контролировать свою магию, — Гарри потянулся, разминая пальцы, и уронил книгу Гермионе на колени. — Мне ещё многому предстоит научиться, но я справляюсь… — Я проверила архивы Министерства, — сказала Гермиона. — В Отделе тайн о магических храмах почти ничего. Ведьма, которая там работает, советовала поговорить с гоблинами или ликвидаторами заклятий — они лучше разбираются в древних местах, — но, боюсь, это не поможет. Мне кажется, такого храма просто не существует. Ни записей, ни упоминаний о подобных ритуалах или ветви магии. — Разумеется, — фыркнул Гарри. — Во-первых, это магический храм. А во-вторых, Том ошибся. Он не для обычных волшебников. Думаю… — его пальцы коснулись кольца, — найти его может только тот, у кого нужная кровь, нужная сила. Для остальных его просто нет. Гермиона расправила ладонь на книге. — Думаю, именно поэтому у тебя проявилась некромантия, — сказала она. — Судить трудно, но, похоже, способность была у тебя изначально, от предков. А проклятие, два некромантических артефакта и то, что тебя оставили умирать, — всё это заставило магию сработать на выживание. — Ты хочешь сказать, я сам себя воскресил? Рон поперхнулся шоколадным котелком. — Это… — он побледнел. — Нет. Гарри, не надо. Мне и дохлых птиц хватило. С котом я ещё смирился, но если ты начнёшь гнить… — Эй! — хором возмутились Гарри и Гермиона. Гарри — потому что гордился своим немёртвым котом, который не гнил и не разваливался, а по сути оставался жив. Гермиона — потому что оплакивала Живоглота и была готова закрыть глаза на его нынешнее состояние, лишь бы полукнизл продолжал охранять их дом. Рука Гермионы метнулась вперёд; она схватила Гарри за запястье и нащупала пульс. — Ну, ты не инфернал, — сказала она наконец, отпуская его. — Не знаю. Сейчас ты в некромантии разбираешься лучше меня. Я могу читать книги, но без нужной магии половины всё равно не пойму. Она слабо усмехнулась. — Есть один минус в том, чтобы родиться магглорождённой, — добавила она. — Я не могу унаследовать врождённую способность. Зато мои дети — смогут. Свежая магия и кровь почти гарантируют это. Выходит, кое-какие предрассудки небеспочвенны. — Перестань, — он потянулся и сжал её руку. — Ты вдвое сильнее половины чистокровных. Многие из них настолько выродились, что болезни на лице написаны. — К слову о чистокровных, — вставил Рон. — Похоже, Реддл собирает среди них сторонников. В богатых семьях кто-то уже ему кланяется. — Да? Как прошло собрание? — Сириус спрашивал, где ты, — сказал Рон. — Прямо посреди заседания Ордена. Опять. — Сириус? Серьёзно? — Гарри вздохнул, не дождавшись реакции на каламбур, и потянулся, как пёс, развалившийся на диване. — Видимо, он так и не научился тонкости. — Думаю, Дамблдор не заметил, — сказала Гермиона. — Но ты не можешь ещё восемь месяцев скрываться от всех, кроме нас, Ремуса и Сириуса. Выражение лица Гарри изменилось: насторожённость, боль, упрямство — всё то, что было в нём всегда. — Я уйду, если мешаю, — сказал он почти сухо. — Я не хотел втягивать вас в свои проблемы… Рон ткнул его в плечо. — Не глупи. Ты не мешаешь, — он бросил взгляд на Гермиону, и та кивнула. — Ты наш лучший друг. Ты пережил попытку убийства и какую-то жуткую дрянь с магией. Да, прошло время, но мы понимаем, почему ты не высовываешься. Просто это… не совсем нормально. — Может, тебе стоит показаться колдомедику, — осторожно предложила Гермиона. — Кажется, одна из сестёр Патил занялась ментальной магией… — Я не… — Я не говорю, что ты сумасшедший… — Гермиона смутилась. Рон кашлянул: — Думаю, тебе нужно выйти в люди, — сказал он. — Не в смысле съехать — мы тебя не выгоняем. Просто заняться чем-то. Найти работу, начать жить. И вернуть свою палочку у Реддла. Кстати, заодно его и арестовать. — Насчёт этого… — оскал Гарри стал по-настоящему хищным. — У меня есть кое-какие мысли.

***

Лютный переулок остался таким же мрачным, каким Гарри запомнил его в двенадцать лет, когда вывалился не из того камина. С летучим порохом он всегда ладил из рук вон плохо. Теперь же он вписывался в этот сумрак так, как двенадцатилетний Гарри не смог бы никогда. Его магия буквально пела в такт энергии переулка, и он ощущал её на краю сознания — как живое дыхание, как дремлющего во тьме зверя. Или, скорее, адского пса под горой. Он давно смирился с тем, что не узнает, что с ним произошло. Он вошёл в ту гору под полной, тяжёлой луной — а вышел, хромая, уже под новой, спустя месяцы. Время не перескакивает через полгода само по себе. В горах не водятся духи смерти. Кольца не создают призраков из пустоты. В витрине лавки на него из-под капюшона смотрело собственное отражение. Уже не измождённое, без лихорадочного блеска; на щеках вернулся румянец. Правый глаз по-прежнему был слеп — его затянула белёсая рубцовая плёнка, и, несмотря на протесты Гермионы, он не пытался это исправить. Единственный оставшийся глаз налился кровью от недосыпа и избытка магии; зелёное с красным сочетались пугающе. Тёмные волосы казались почти чёрными на фоне бледной кожи, а взгляд неизбежно цеплялся за шрам — зигзаг молнии, змеёй уходящий вниз по половине лица. Гарри выглядел как призрак. Как ходячее воплощение смерти. В каком-то смысле это было уместно. Колокольчик звякнул, когда он вошёл. Пыль лежала на полках, тени скапливались там, где им быть не полагалось. Товары были свалены без всякого порядка — и с прошлого визита почти ничего не изменилось. Причудливые ожерелья соседствовали с пыльными париками; старые шкафчики и сморщенные черепа лежали вперемешку. На пьедестале покоился скелет вороны, выбеленный до костяной чистоты. Медные весы с эмалевыми «рубинами» опасно покачивались на сундуке, усыпанном настоящими клыками. — Чем могу помочь? — лавочник смотрел на Гарри с явным скепсисом. К такой публике, как он, здесь, очевидно, не привыкли. — Пожалуй, можете, — ответил Гарри. — Мне нужны книги по… одному виду магии. Морщинистые глаза блеснули — он явно прикидывал, не аврор ли перед ним. — Какому именно? — Магии смерти, — сказал Гарри прямо, не тратя времени на осторожности. Лавочник усмехнулся, оглядывая его с новым интересом. — Возможно, кое-что найдётся. Но предупреждаю: большинство сочтёт такие книги… неподходящими. Он подошёл к шкафу, загремел связкой ключей, отыскал нужный. — В каком смысле? — Запрещены, — отозвался он тоном, будто это хоть что-то меняло. — А книги по тёмной магии… они выбирают читателя. Один коснулся — и обратился в пепел. Другие даже открыть не могут. Он бросил на стол три потемневших фолианта и, не открывая, лишь указал на них с самодовольной ухмылкой. — Беру, — сказал Гарри. — Даже не взглянете? — глаза сузились. — Зачем? Вы сами сказали — они не открываются. Попробую дома. Там спокойнее. И времени больше. К тому же для вас они всё равно бесполезны. Они сторговались быстро. И лишь когда галлеоны перешли из рук в руки, Гарри раскрыл одну из книг — легко, будто невзначай, — и с тихим удовлетворением отметил, как с лица лавочника сползает самодовольство. Магия под пальцами отозвалась тёплым покалыванием. Горбин был прав: большинство не справилось бы. Но Гарри давно перестал быть «большинством». Лавочник поспешно убрал деньги, когда колокольчик над дверью снова звякнул. Гарри поднял взгляд от книги, услышав знакомый голос — учтивый, с холодной надменностью. Он едва заметно склонил голову, узнавая, и отступил в тень, у которой, как и у многих здесь, не было источника. Мысль — и лёгкий всплеск магии сделали мантию прозрачной. В лавку вошёл Люциус Малфой. Горбин преобразился мгновенно. — Мистер Малфой, — заговорил он, заискивая так, как не заискивал перед Гарри, — какая честь… у меня как раз появилась новая партия… — Не сейчас, — оборвал тот. — Я ищу одного из ваших клиентов. Того, о котором мы говорили. — Я не… э-э… не веду подробных записей… Звякнули монеты. — Но, полагаю, если заглянуть… Голоса стихли, и Гарри просто ждал, не пытаясь расслышать больше. Терпение стало его новым навыком — выученным, выстраданным, — и он ждал, наблюдая, как суетится Горбин, как продолжается их приглушённый разговор. Малфой не подозревал о его присутствии, а Горбин уже позабыл о странном клиенте, склонном к тёмной магии, который всё ещё находился в лавке. Лишь когда Малфой ушёл и колокольчик звякнул у него за спиной, Гарри снова стал видим. Горбин вздрогнул, вспомнив о нём, и лицо его перекосилось подозрением. — Этот человек, — произнёс Гарри, и слова на мгновение повисли в пыльном воздухе, пока он неторопливо шёл к хозяину лавки. — Он в последнее время чем-нибудь ещё интересовался? Горбин оскалился: — А тебе-то что? Гарри остановился. Несколько секунд рассматривал его. Чистокровный, надменный, падкий до денег и власти. Левая рука легла на обложку новых книг, правая потянулась вперёд, и он провёл пальцем по слою пыли. Пылинки взвились, вспыхивая золотыми искрами, и голова Горбина повернулась — он не понимал, что делает этот странный посетитель… Раздался мягкий стук — и скелет вороны, до того покоившийся на пьедестале, спрыгнул на пол. Пустые глазницы метались из стороны в сторону; по всем законам он не должен был стоять. Мало того, что он был мёртв уже очень давно, — у него не было ни связок, ни мышц, ни сухожилий, чтобы хотя бы допустить движение, кроме как… Птица расправила костяные крылья — летать ими было невозможно, — и всё же взмыла в воздух, тяжело хлопая, прежде чем опуститься на стол рядом с Гарри. Кости тихо пощёлкивали, удерживаемые магией, пока он протянул руку и провёл пальцем по гладкой поверхности. Золото потянулось вслед за прикосновением, затем вспыхнуло алым — и сухожилия, мышцы начали складываться, словно в хитроумной головоломке, обвивая кости. Они тянулись вверх — тонкие, любопытные, как пальцы, — оплетая скелет, воссоздавая существо от крови до плоти. — Мерлин всемогущий… — Горбин с грохотом отшатнулся. Ворона умирала в обратном порядке: фасции и соединительная ткань оборачивались вокруг, прорастали наружу, словно распускающийся цветок, перья, мерцая, становились на место. Это прекрасно, подумал Гарри. Как можно было запретить некромантию, если она дарует такое? — Я хочу знать, что именно разыскивает Люциус Малфой, — сказал он с улыбкой, в которой не было ни тени тепла, — и ты расскажешь мне в точности то же, что рассказал ему.

***

Гарри оставил побледневшего Горбина позади. Книги лежали в незаконно расширенном кармане, а ворона сидела у него на плече, каркая новенькими голосовыми связками. Ей всё ещё недоставало некоторых органов и перьев, и она оставалась пустой оболочкой жизни — полой, полностью подвластной его магии, — но во всех смыслах была жива. Как странно, думал Гарри, что магия смерти несёт в себе столько жизни. Он провёл пальцем по мягким перьям воскрешённой вороны. Это было прекрасно: кости двигались по его воле, плоть обретала дыхание. Глаза птицы светились болезненно-зелёным — цветом авады. Теперь он точно знал, что сделает. Том всегда был слишком суеверен — слишком остро чувствовал собственную смертность и судьбу. И Гарри увидит ужас в глазах Тома Реддла. Он жаждал этого: где-то в глубине души жила маленькая, мстительная часть, которой хотелось видеть, как Реддл горит. Он на мгновение замер в тенях, а затем плавно, будто делал это всю жизнь, перетёк в свою анимагическую форму. Это далось нелегко. Недели и месяцы над украденными учебниками по трансфигурации, выслушивание поистине чудовищных объяснений Сириуса, поедание того отвратительного листа и, наконец, насилие над собственной сломанной магией — чтобы заставить её подчиниться самотрансфигурации… Он задумался, была ли эта форма неизбежной — или странное сходство с гигантским волком, что пытается перегрызть тебе горло в полночь в подземном храме, всего лишь совпадение. Глупо. Конечно, нет. Он знал: это отражение того, что произошло с его магией под той горой. Как она исказилась, чтобы сохранить ему жизнь, не дать угаснуть огню, исторгнуть призраков из камня. Как она тянулась и вырывала души у самой смерти, как поднимала трупы по одному его приказу. Она окутала его, словно саван — и вот он уже стоял на четырёх лапах, с пастью, полной бритвенно-острых зубов, с ушами, улавливающими шёпот мёртвых. Ворона взмыла вверх, закружила над переулком и устремилась в небо, оставаясь марионеткой его искажённой магии. А по земле шёл человек, ставший предзнаменованием смерти. Ему предстояло раздобыть медальон — и навестить лучшего друга. Том всегда был слишком суеверен себе во вред. Что ж, Гарри сумеет этим воспользоваться.

***

(Сейчас.) — Скучал? — спросил Гарри, мёртвый — и всё же стоящий перед ним, живой, живой, живой. — Гарри… — имя сорвалось с губ Тома, как жертва. — А, Гарри, — жизнерадостно сказал Альбус, словно перед ним не стоял мертвец, не замечая повисшего напряжения. — Как раз вовремя. Том уже собирался уходить. — Неудачное собеседование? — спросил Гарри, улыбаясь. Рваные шрамы искривляли лицо, молнией рассекали его, проходя точно через правый глаз, оставляя тот затянутым катарактной белизной. Единственный уцелевший левый глаз сиял яркой, пронзительной зеленью — как Убивающее заклятие. Тёмные волосы растрепал ветер, как всегда, в беспорядке, на подбородке проступала лёгкая щетина. Его смех звякнул было, как колокольчик — но нет, вышел хриплым, искорёженным, искажённым стянутым узлами горлом. Тот же облик, что являлся ему в кошмарах, подумал Том: один остекленевший белый глаз и второй — смертельно-зелёный. — Ты, — выдохнул он, и слова иссякли. Так было и тогда, на третьем курсе, когда Гарри ударил его, вышибив весь дух, оставив хватать ртом воздух. Один только вид этого мальчишки, которого он считал мёртвым, вернувшегося, ударил под дых. — Я, — повторил Гарри, и на его лице играло откровенное веселье. — Привет, Том, — сказал он так, будто никуда и не исчезал, стоя посреди хогсмидской улицы. — Я думал, ты мёртв, — произнёс Том достаточно громко, чтобы Дамблдор, всё ещё наблюдавший за ними своим проницательным взглядом, мог услышать. Осознавая его присутствие, он едва не подавился словами, но Гарри всё равно слегка склонил голову, принимая их. «Я убил тебя. Я метнул в тебя режущее заклятие и оставил истекать кровью, без палочки, пока земля хоронила тебя заживо. Я убил тебя. Ты мёртв!» — Знаешь, это слово люди слишком любят повторять. По-моему, они не совсем понимают, что оно значит. — Ты был мёртв, — сказал Том, делая шаг вперёд, за пределы слышимости Дамблдора. В каждом его движении сквозили страсть и непоколебимая уверенность в собственном могуществе. — Я убил тебя. — Ну, ты, безусловно, попытался, — рассмеялся Гарри, шагнув навстречу. — Бросить меня умирать, заживо погребённым… это было довольно грубо с твоей стороны, Том. — Гарри, — произнёс Дамблдор, глядя, как они остановились друг напротив друга, на расстоянии не больше метра. Взгляд Тома жадно впитывал его не-мёртвого друга. Дамблдор запнулся: — Г… Том… что ты натворил? К удивлению Тома, Альбус выглядел встревоженным, пристально всматриваясь в Гарри — словно не видел его со времени выпуска, словно перед ним было доказательство, окончательное подтверждение того, в чём он прежде лишь подозревал. Гарри только рассмеялся. — О, не о чем беспокоиться, профессор, — сказал он, обходя Тома наполовину, будто намеренно преуменьшая случившееся. — Мы просто немного повздорили в путешествии. Потеряли друг друга из виду. Голубой взгляд Дамблдора был слишком пристальным, почти весовым — словно невидимая чаша склонялась, взвешивая все поступки Тома и неизменно находя его виновным. В этом взгляде было и осуждение, и потрясение, будто случившееся с Гарри каким-то образом ложилось и на его совесть. Он смотрел на них двоих так, словно видел впервые, и в Гарри с Томом — в Томе, полном ярости и пронизывающего до костей ужаса, обернувшегося гневом, и в Гарри, изуродованном шрамами, с которым явно было что-то не так, — ему чудилось нечто пугающе знакомое. — Я зайду через минуту, — сказал Гарри. — Я всё равно пришёл раньше… — Ты здесь на собеседование? — Том уцепился именно за это, и в нём вспыхнули раздражение и злость. Он резко повернулся к Гарри. — Не думал, что у тебя есть склонность к преподаванию. — Я подготовил наш курс к С.О.В., пока гигантская змея обращала в камень половину школы, и у меня ещё оставалось время, чтобы выслеживать подозреваемого, — беззаботно ответил Гарри. — Думаю, справился бы. — Полностью согласен, — сказал Дамблдор; он, вероятно, хотел прозвучать бодро, но голос вышел натянутым. — Возможно, нам всем стоит зайти внутрь и немного побеседовать, Гарри. Столько времени прошло… — Мы ненадолго, — пообещал Гарри, бросив на директора взгляд. Что бы Дамблдор ни увидел в этом выражении, это его успокоило: он кивнул и чуть отвернулся, словно давая им уединение, хотя и не настолько, чтобы совсем скрыться из виду. — Я всегда восхищался этим видом, — произнёс он, устремив взгляд вдаль. Том на мгновение уставился на него: чудачества Дамблдора по-прежнему сбивали с толку, а сейчас директор разглядывал стену деревьев так, будто это было самое захватывающее зрелище на свете. Движение заставило Тома резко повернуть голову обратно к Гарри, который почти настороженно обходил его по кругу. Этот вид вызвал в нём вспышку чувств, и единственным, что удавалось распознать, была всепоглощающая ярость. Он сделал жёсткий, угрожающий шаг вперёд: — Ты анимаг, — бросил он. Лёгкое пожатие плечами. Напускное безразличие — словно ни одна мышца не была напряжена до предела, словно он не ждал каждую секунду нового проклятия. Словно Том оказался бы настолько глуп — при Дамблдоре, стоящем в нескольких шагах. — Виноват. Нравится моя форма? Сириус был в восторге. — Ты грим, — в голосе Тома прозвучало недоверие. — Это невозможно. Магических анимагов не бывает… — Как и многого другого, — пожал плечами Гарри. — И, в конце концов, мы оба знаем: там, где ты меня оставил, ничего нормального не было. Том дёрнулся вперёд, схватил Гарри за руку, останавливая, и развернул так, чтобы со стороны казалось — они всё ещё просто разговаривают. Дамблдор не видел ни остролистной палочки, упирающейся Гарри в горло, ни синяков, проступающих от хватки Тома на его запястье. Зеленоглазый не сопротивлялся — лишь смотрел прямо в глаза Тому с насторожённостью, от которой те, казалось, могли вспыхнуть красным. — Ты посмел, — прорычал Том. — Посмел рыскать в тенях и вмешиваться в мои планы? Я думал, ты гриффиндорец, Гарри, а не трус. — Ты пытался меня убить, если помнишь, — в голосе Гарри прозвучало недоверчивое веселье. — И тебя возмущает, что я позволил себе мелкую ответную пакость? — он чуть повернулся, и палочка вдавилась в основание его горла, прямо рядом с узловатым шрамом, который оставил там Том. — Но ты упускаешь детали. Ну же, Том, я думал, ты умён. Неужели не догадался? Зачем я здесь. Как я здесь. — Очевидно, — протянул Том, — в первый раз я не довёл дело до конца. Гарри пожал плечами, ничуть не смущённый палочкой у горла: — А может, Том, иногда мёртвое не всегда остаётся мёртвым. Он сказал это почти шёпотом, вкрадчиво — и Том невольно вздрогнул. Он видел шрамы. Видел грима под человеческим обликом. Гарри превращался в чёртово предзнаменование смерти, и… «Мёртвое не всегда остаётся мёртвым», — шептала мёртвая девочка, и мёртвая ворона взмывала в воздух с медальоном в груди, и… Гарри — грёбаный некромант. Ярость пришла первой. Ярость и жгучее желание сомкнуть пальцы на его горле, сжать до конца… И вдруг — она переплавилась. В свирепую радость. В гордость. Гарри всё ещё здесь. Тот, от кого он, как ему казалось, избавился. Назойливая помеха, стоявшая на пути, тянувшая вниз, сковывавшая его. Единственная слабость, которую Том в себе выжег, — не исчезла. Он здесь. Живой. Некромант. Живой. Это кружило голову. Гарри вернулся к нему. Он вернулся к нему. — Выбирай проклятие осторожнее, — едва слышно сказал Гарри. — В прошлый раз у тебя не слишком получилось. С яростным рычанием Том отступил. Его тянуло разорвать Гарри на части, вернуть его в прошлое, где тому и место, — и одновременно притянуть ближе, удержать рядом, там, где ему надлежало быть. Весёлый зелёный глаз неотрывно следил за ним. Том хотел приказать ему остаться. Хотел заставить отвечать. Хотел, чтобы тот расплатился за всё, через что ему пришлось пройти за последние недели. Он не стал. Не мог — не при Дамблдоре, стоящем в нескольких шагах. Гарри рассчитал всё безупречно. — Пожалуй, мне пора, — сказал он, отступая; зелёный глаз даже не дрогнул. — Увидимся. — Да, — коротко ответил Том. — Увидимся.

***

— Полагаю, должность преподавателя Защиты от тёмных искусств тебя на самом деле не интересует? — спросил Альбус, когда Том Реддл трансгрессировал прочь, взметнув плащ и сверкнув алыми глазами. Предмет ярости лорда Волдеморта почти вприпрыжку подошёл к тому месту, где Альбус терпеливо ждал, созерцая скудный вид, открывавшийся от «Кабаньей головы». — Ты пришёл сюда лишь затем, чтобы позлить Тома. Яркий зелёный глаз Гарри Поттера, так похожий на глаза Лили, блеснул. — Я не солгал — мне действительно нравится преподавать, — сказал он. — Но я всё-таки практик. Академические вещи — не моё. Учить тринадцатилеток раз за разом обезоруживать противника быстро наскучит. Том справился бы лучше, но сомневаюсь, что вы примете его заявление, учитывая его недавние… политические взгляды. Как он это упустил, подумал Дамблдор. На мгновение — всего на мгновение — он увидел в стоящих перед ним Томе Реддле и Гарри Поттере себя и Геллерта: не совсем друзей, не совсем врагов, смотрящих друг на друга так, словно готовы уничтожить. И это пугало. Альбус придержал дверь, пропуская Гарри в «Кабанью голову». Аберфорт бросил на них взгляд и молча занялся напитками, пока они усаживались, а Дамблдор накладывал заглушающие чары. У Гарри были глаза Лили, но с годами он почти утратил сходство с родителями. Он был худее Джеймса, с нездоровой бледностью кожи. Уродливый шрам, пересекавший лицо, искажал черты, так что в нём с трудом угадывался тот красивый узколицый юноша. «Немного повздорили», — сказал Гарри, но это явно было преуменьшение. Тёмные проклятия, оставляющие такие следы, не применяют в пустяковых ссорах. — Я боялся, что ты мёртв, — сказал он. — Признаться, мне отрадно видеть тебя здесь. — Правда? — голос Гарри прозвучал почти равнодушно. — Или вы просто надеетесь, что я убью вашего Тёмного Лорда за вас? Укол был болезненным — и, пожалуй, заслуженным. Особенно если вспомнить, как долго он скрывал от Гарри пророчество. — Забавная вещь — пророчества, — произнёс Дамблдор. — Они нарочно туманны. Созданы, чтобы их неверно толковали, чтобы приводить в движение судьбу, переставляя фигуры на доске. Прости старика, который слишком многое поставил на карту, услышав одно-единственное: «победит Тёмного Лорда». Мысль, что кто-то сможет справиться с Геллертом, кроме меня… Гарри слегка склонил голову набок — совсем как в своей анимагической форме. — Геллерт, — повторил он. — Вы были близки? — Когда-то, — тихо ответил Дамблдор. — Боюсь, мы были очень похожи на вас с мистером Реддлом. Гарри замер, не донеся кружку до губ, будто пытаясь понять, что именно имелось в виду. — Я был молод, — продолжил Альбус. — Геллерт был обаятелен, полон амбиций и идей, и с ним было легко — легко подружиться, легко поверить в его замыслы. Я ясно видел будущее, которое мы могли бы создать. Но всё складывается иначе. Революции остаются юношескими мечтами, планы рушатся, когда дружба… не выдерживает. Гарри смотрел куда-то мимо него, в стену, почти так же, как сам Альбус недавно — в деревья. — Я не хотел ему противостоять, — сказал Дамблдор. — И мне жаль. Понадобилась смерть твоих родителей, чтобы я решился действовать. Слишком поздно. А теперь он уже научен. Загнать его в угол трудно — но я сделаю это. Сделаю то, что должен был сделать давно. — К чему вы ведёте? — коротко спросил Гарри. — Я вам не нужен, чтобы справиться с вашим Тёмным Лордом? — «Победит Тёмного Лорда», — повторил Дамблдор. — Как я уже сказал, пророчества туманны. Возможно, ты и победишь Тёмного Лорда. Просто не того, о котором мы думали. Взгляд Гарри стал острым, но в нём было что-то непроницаемое: то ли из-за мутного правого глаза, то ли из-за магии, блокирующей легилименцию, — Дамблдор не мог уловить ни тени его мыслей. Он не стал давить. Просто ждал. — Вы думаете, я убью Тома. — Думаю, мы оба уже усвоили, чего стоят предположения, — медленно сказал Альбус. — Считай это пищей для размышления. — Я не убийца, — тихо произнёс Гарри, скорее себе, чем ему. И, возможно, дело было в этой неуверенности, или в новой, непривычной остроте, появившейся в нём, — но, хотя это и не было ложью, до конца правдой это тоже не звучало. Мгновение прошло, и губы Гарри тронула кривая усмешка. — Тома нелегко убить, — добавил он, и этого оказалось достаточно, чтобы рассеять половину тревог Дамблдора. — Ах, — только и сказал тот. — Я так и думал. — Всё в порядке, — пожал плечами Гарри. — Том в любом случае моя проблема. Или… лорд Волдеморт, как он себя называет, — он снова встретился взглядом с Дамблдором. — В отличие от вас, я не стану ждать двадцать лет. Директор сделал маленький глоток. — Тогда удачи, — сказал он. — Полагаю, она тебе пригодится. Смех Гарри был тяжёлым, хриплым, словно скрежет стекла по камню. Он отодвинул почти нетронутый напиток и поднялся. — Мне не нужна удача, — сказал он, выскальзывая из-за стула; пальцы его отбивали тихий ритм по столу. — Судьба на моей стороне. Нет, это вам понадобится удача, профессор. Разве вы не слышали? Гриндевальд охотится за Дарами. Альбус побледнел. — Прошу прощения? — Вы знаете. Конечно, знаете — вы ведь сами отдали мне мантию-невидимку. Гриндевальд охотится за ними. Он уже вломился в Министерство, пытаясь выйти на потомков Кадмуса и Игнотуса. Не переживайте, мои люди занялись этим — он ничего не нашёл. К тому же… — губы Гарри изогнулись в тонкой усмешке; пальцы всё так же отбивали ритм, а на руке поблёскивало чёрное кольцо с камнем — слишком заметное, чтобы не бросаться в глаза, — в этой гонке лидирую я. И он исчез. Дверь качнулась за ним, оставив Альбуса одного; заглушающие чары рассеялись. Он потянулся к бокалу, пытаясь унять дрожь. Руки его заметно тряслись.