Маска

Тобиас не спал в ту ночь. Вернувшись в комнату после разговора с отцом, он лёг в кровать, закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились слова, которые он скажет родителям Николь, возможные вопросы, варианты ответов. Он перебирал их снова и снова, как шахматист, просчитывающий партию на несколько ходов вперёд. Но в отличие от шахмат, здесь нельзя было предугадать всё. Здесь были живые люди с их чувствами, гордостью, страхами и надеждами. Он встал, когда за окном только начинало светать. Прошёл в ванную, долго стоял под душем, смывая с себя остатки бессонной ночи. Посмотрел в зеркало — на него смотрели серые глаза, окружённые тёмными кругами, но в них больше не было того страха, который жил там годами. Была решимость. Он оделся просто — в те самые джинсы и серое худи, которые Аллен купила для его первого побега. Эта одежда стала для него символом свободы. В ней он был собой. В ней он встретил Николь. В ней он хотел встретиться с её родителями. Без костюма, без маски, без защиты. Выходя из дома, он столкнулся в коридоре с Аллен. Она стояла, прислонившись к стене, с чашкой кофе в руках, и смотрела на него с лёгкой улыбкой. — Ты куда так рано? — спросила она, хотя, кажется, уже знала ответ. — К Элари, — сказал Тобиас, завязывая шнурки на кедах. — Поговорить с её родителями. Аллен кивнула, будто только этого и ждала. — Ты уверен? — Уверен. — Ты выглядишь так, будто идёшь на войну, — заметила она, но в её голосе не было насмешки. Была тревога. — Может быть, — он выпрямился и посмотрел на сестру. — Но это война, которую я должен выиграть. Не для себя. Для нас. Аллен подошла и поправила ему воротник худи, как делала, когда они были маленькими и она собирала его в школу. — Тогда иди. И помни: что бы они ни сказали, ты — хороший человек. И ты заслуживаешь счастья. — Спасибо, Аллен, — он обнял её. — За всё. — Не за что, — она чмокнула его в щёку и отступила. — Иди уже. А то я расплачусь, а это будет неловко. Он усмехнулся и вышел. --- Дорога до дома Элари заняла полчаса. Тобиас шёл пешком, хотя мог бы вызвать такси или попросить водителя — машина с водителем всегда была в его распоряжении. Но ему нужно было время. Время, чтобы собраться с мыслями. Время, чтобы продумать каждое слово. Время, чтобы просто дышать. Он зашёл в цветочный магазин на углу, который только открывался. Продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами, удивилась такому раннему посетителю. — Какие цветы? — спросила она, поправляя фартук. — Я не знаю, — честно признался Тобиас. — Это для девушки. И для её мамы. Я иду просить прощения. И… объясняться. Женщина посмотрела на него поверх очков и улыбнулась. — Для девушки — белые розы. Они говорят о чистоте чувств и искренности. А для мамы… может быть, пионы? Они символизируют уважение и благодарность. — Да, — кивнул Тобиас. — Давайте. — Ты хороший мальчик, — сказала женщина, собирая букет. — Иди. Всё будет хорошо. Он взял букет — большой, пышный, в котором белые розы переплетались с нежно-розовыми пионами, и добавил к нему небольшую ветку лаванды, которая, как объяснила продавщица, символизирует преданность. С букетом в руках он чувствовал себя немного глупо — как герой старых фильмов, которые он смотрел в детстве с Мартой по воскресеньям. Но в этой глупости была какая-то правильность. Он шёл к дому любимой девушки с цветами, чтобы поговорить с её родителями. Как в кино. Только это была его жизнь. --- Когда он подошёл к дому Элари, стрелки показывали половину десятого. Дом был большим, но не кричащим — светлая штукатурка, зелёные ставни, ухоженный палисадник с яблоней. Тобиас остановился у калитки, глубоко вздохнул и нажал на кнопку звонка. Внутри послышались шаги. Дверь открыла Николь. Она была в домашней одежде — мягких серых штанах и свободной футболке, волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики. И она была прекрасна. Но Тобиас заметил другое: она была спокойна. Не было той напряжённости, которая держала её последние дни. Глаза не были красными, плечи не были ссутулены. Она стояла перед ним — уставшая, но умиротворённая, и в её взгляде была мягкость, которой он так боялся лишиться. Когда она увидела его на пороге — в сером худи, с огромным букетом в руках, с тёмными кругами под глазами, но с ясным, решительным взглядом, — её брови взлетели вверх. — Тоби? — она не ожидала его так рано. И вообще не ожидала, что он придёт вот так, без предупреждения, с цветами, как в старомодной романтической комедии. — Что ты здесь делаешь? Он стоял на пороге, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Букет казался огромным и нелепым в его руках, но он не мог не принести его. Ему нужно было что-то, что показало бы её родителям — он пришёл не с пустыми руками, не с пустыми обещаниями. Он пришёл с искренностью. — Я пришёл поговорить с твоими родителями, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Если ты не против. Николь посмотрела на него — на его лицо, открытое, без маски, на его глаза, в которых больше не было страха, на цветы, которые он сжимал так, будто от них зависела его жизнь. Она колебалась. Внутри неё боролись два чувства: желание защитить его от возможной резкости отца и желание увидеть, как он справится с этим сам. Она хотела знать, готов ли он на самом деле к тому, что будет. — Ты уверен? — спросила она, понижая голос. — Мой отец… он может быть жёстким. Особенно когда речь идёт о бизнесе. — Уверен, — сказал Тобиас. — Я должен это сделать. Не ради бизнеса. Ради нас. Николь смотрела на него ещё мгновение, потом шагнула в сторону, пропуская его. — Они в гостиной, — сказала она. — Пьют кофе. Она провела его по широкому коридору, мимо лестницы на второй этаж, мимо семейных фотографий на стенах — вот Николь маленькая с родителями на пляже, вот она в школьной форме, вот выпускной, вот Селеста на подиуме, вот Мариус на открытии очередного отеля. Тобиас заметил, что фотографии были повсюду, и на каждой — Николь улыбалась. Это был дом, в котором любили. Они вошли в гостиную. Мариус и Селеста сидели в креслах у камина, хотя камин не горел — утро было тёплым. На столике между ними стояли две чашки кофе, тарелка с круассанами и утренняя газета, которую Мариус, видимо, только что отложил. Селеста что-то читала в телефоне, но подняла голову, когда услышала шаги. Когда они увидели Тобиаса, их лица вытянулись. Мариус первым пришёл в себя. Он отставил чашку, поднялся из кресла, и его взгляд скользнул по фигуре молодого человека, стоящего в дверях. Он видел Тобиаса на том памятном ужине — в безупречном костюме, в чёрной маске, с идеально зачёсанными волосами. Сейчас перед ним стоял совсем другой человек: просто одетый парень с растрёпанными светлыми волосами, с букетом цветов в руках, с лицом, которое ничего не скрывало. И Мариус вдруг понял, что видит сына мэра впервые. Настоящего. — Тобиас? — голос Мариуса звучал ровно, но в нём было удивление. — Что вы здесь делаете? И где ваша маска? — Я больше не ношу маску, — сказал Тобиас. Он вошёл в комнату, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, но удержал взгляд. — Я пришёл поговорить с вами. О Николь. О браке. Селеста поставила телефон на столик и тоже встала. Она была красива той спокойной, утончённой красотой, которая не тускнеет с годами, но сейчас на её лице была тревога. Она посмотрела на дочь, потом на Тобиаса, потом снова на дочь. Николь стояла чуть позади него, её лицо было бледным, но спокойным. — Слушайте, молодой человек, — начал Мариус, и в его голосе появились металлические нотки человека, привыкшего вести переговоры и не терпящего возражений. — Если ты пришёл обсуждать условия… — Я не буду на ней жениться, — сказал Тобиас. Эти слова повисли в воздухе, как удар грома в ясном небе. Мариус и Селеста переглянулись. Николь, которая стояла в дверях, замерла, не веря своим ушам. Она знала, что он собирался сказать, но услышать это — было другое. — Что? — переспросил Мариус, и в его голосе смешались гнев и недоумение. — Я не буду на ней жениться, — повторил Тобиас. Он стоял прямо, глядя Мариусу в глаза, не отводя взгляда. — Не потому, что я не хочу. Я хочу. Больше всего на свете. Но я хочу, чтобы это был её выбор. А она не хочет этого брака. Я знаю. Он сделал паузу, давая им время осмыслить услышанное. — Она сказала вам, что не хочет, — продолжал он. — Она сказала, что не хочет, чтобы её жизнью управляли. И она права. Никто не имеет права решать за неё, с кем ей быть. Ни вы, ни мой отец. Только она. Мариус шагнул вперёд. Его лицо покраснело, и в глазах вспыхнул тот самый огонь, который, наверное, помог ему построить империю. Но сейчас этот огонь был направлен на восемнадцатилетнего парня, который осмелился говорить ему такие слова в его собственном доме. — Это не ваше решение, — холодно сказал Мариус. — Вы думаете, что можете прийти в мой дом и диктовать мне, как поступать с моей дочерью? — Папа… — начала Николь, делая шаг вперёд, но Тобиас остановил её взглядом. — Нет, — сказал он мягко. — Позволь мне. Он повернулся к Мариусу. В его серых глазах не было вызова — была твёрдость и странное спокойствие человека, который наконец перестал бояться. — Я не диктую вам, — сказал он. — Я прошу. Я прошу вас услышать свою дочь. Она сказала вам, что не хочет этого брака. Вы её услышали? Вы вообще спросили её, чего она хочет? Или вы решили за неё, как когда-то мой отец решил за меня? Мариус открыл рот, чтобы ответить, но Тобиас продолжил, не давая ему перебить. — Я люблю вашу дочь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я люблю её с того самого дня, как встретил у фонтана в «Районе». Она говорила о старом здании почтамта, о том, как важно сохранить историю города, и я смотрел на неё и понимал, что никогда в жизни не встречал никого подобного. Она светилась. Она была настоящей. И я понял, что хочу быть рядом с ней. Не потому, что мой отец сказал. Не потому, что это выгодно. А потому, что она делает меня лучше. Потому что с ней я — настоящий. В комнате было тихо. Селеста смотрела на Тобиаса, и в её глазах появилось что-то новое — не удивление, а понимание. Мариус стоял, сжав челюсти, но не перебивал. — Но я не буду использовать её, — сказал Тобиас. — Я не буду частью сделки. Я не буду торговать её жизнью, как торгуют акциями или недвижимостью. Если она когда-нибудь захочет стать моей женой, я буду самым счастливым человеком на земле. Но это будет её выбор. Не ваш. Не моего отца. Её. Только её. Он замолчал. В гостиной стояла такая тишина, что было слышно, как за окном щебечут птицы и где-то вдалеке лает собака. Мариус смотрел на Тобиаса долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах всё ещё был гнев, но к нему примешивалось что-то ещё — уважение. Он узнал в этом молодом человеке ту самую черту, которую ценил больше всего: умение стоять на своём, даже когда это трудно. И ещё он узнал кое-что другое: этот парень действительно любил его дочь. — Вы… — Мариус начал медленно, будто взвешивая каждое слово. — Вы тот самый парень, с которым она гуляла? Тот, кого она называла Нейтом? Тобиас кивнул. Он не отводил взгляда, хотя чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Да. Я Нейт. И да, я врал ей. Я представился вымышленным именем, придумал себе биографию, родителей-учителей, работу курьером. Я врал ей с первой минуты, и это было неправильно. Это было ужасно. И я пришёл просить прощения. У неё. И у вас. За то, что обманывал. За то, что нёс в ваш дом ложь. Селеста сделала шаг вперёд. Она смотрела на Тобиаса, и её лицо было спокойным. — Зачем вы это сделали? — спросила она тихо. — Зачем вы врали? Тобиас посмотрел на неё. В её голосе не было обвинения — было любопытство, и это почему-то было труднее, чем если бы она кричала. — Потому что я боялся, — честно сказал он. — Я боялся, что если она узнает, кто я, она не захочет со мной общаться. И я был прав, да? Если бы в тот вечер у фонтана я сказал: «Я Тобиас Майер, сын мэра», она бы ушла. Она бы даже не дала мне шанса. — Вы боялись, что её интересуют только деньги? — спросила Селеста. — Нет, — Тобиас покачал головой. — Я боялся, что она увидит во мне только того, кем я был. Того, о ком ходят слухи. Монстра. Я хотел, чтобы она увидела меня настоящего. И она увидела. Она полюбила Нейта. А Нейт — это я. Это я без маски, без денег, без статуса. Это я, каким я хочу быть. Каким я есть на самом деле. Он посмотрел на Николь. Она стояла в дверях, держась за косяк, и на её глазах блестели слёзы. Но она улыбалась. Сквозь слёзы она улыбалась ему, и эта улыбка дала ему силы сказать последнее. — Я не обманывал, когда говорил, что люблю её, — сказал он, поворачиваясь к Мариусу и Селесте. — Это правда. Самая настоящая правда в моей жизни. Я люблю вашу дочь. И я буду любить её всегда. Но я не буду на ней жениться, пока она сама этого не захочет. Не потому, что вы или мой отец решили. А потому, что она решит. Мариус молчал долго. Он смотрел на Тобиаса, потом на Николь, потом снова на Тобиаса. Его лицо было непроницаемым, и Тобиас не мог угадать, что он думает. Он стоял, сжимая букет в руках, и ждал. — Папа, — тихо сказала Николь, делая шаг в комнату. — Можно я скажу? Мариус повернулся к ней. В его глазах был гнев, но когда он увидел лицо дочери — бледное, но спокойное, с глазами, полными слёз, но твёрдое, — что-то в нём дрогнуло. — Я хочу поговорить с тобой, — сказала Николь. — Наедине. Мариус посмотрел на неё, потом на Тобиаса, потом на Селесту. Селеста кивнула — едва заметно, но он понял. — Хорошо, — сказал он. — Пойдём в кабинет. Он повернулся и направился к двери в противоположном конце гостиной. Николь пошла за ним, но на пороге обернулась. Она посмотрела на Тобиаса, который стоял посреди гостиной с букетом в руках, и улыбнулась ему — той улыбкой, которая говорила: «Всё будет хорошо. Я справлюсь». Селеста подошла к Тобиасу, когда дверь кабинета закрылась. — Садитесь, — сказала она, указывая на диван. — Вы, наверное, не спали всю ночь. — Я спал, — сказал Тобиас, но послушно сел. Букет он положил рядом с собой, чувствуя себя неловко. — Не спали, — мягко сказала Селеста, садясь напротив. — Я вижу. И не ели, наверное. — Я… не очень хотел есть, — признался он. Селеста вздохнула, пододвинула к нему тарелку с круассанами. — Поешьте, — сказала она. — Разговор может быть долгим. А вы выглядите так, будто вот-вот упадёте. Тобиас посмотрел на круассаны, потом на Селесту. В её глазах не было осуждения. Было что-то материнское, тёплое, чего он не видел в глазах своего отца уже много лет. — Спасибо, — сказал он и взял круассан. Они сидели в тишине. Тобиас ел, чувствуя, как круассан возвращает ему силы, а Селеста смотрела на него и думала о чём-то своём. Наконец она заговорила. — Вы знаете, — сказала она, — я тоже когда-то была молодой. И мои родители хотели выдать меня замуж по расчёту. За человека, которого я не любила. Тобиас поднял голову. — Я сбежала, — сказала Селеста, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Познакомилась с Мариусом на съёмках рекламы, влюбилась, и мы поженились вопреки всему. Мои родители не разговаривали со мной два года. Потом, когда родилась Николь, они смягчились. А теперь… теперь они души не чают в своём зяте. — Почему вы мне это рассказываете? — спросил Тобиас. — Потому что я знаю, каково это — когда за тебя решают, — сказала Селеста. — И потому что я вижу, что вы любите мою дочь. По-настоящему. Не так, как любят выгодную партию. А так, как любят человека. Она помолчала. — Мариус — хороший человек, — добавила она. — Он любит Николь больше всего на свете. Просто иногда он забывает, что любовь — это не контроль. Это умение отпускать. Я думаю, сегодня он это поймёт.