Реквием

      Гримёрная зеркального зала «Атриум» напоминала алтарь, воздвигнутый в честь единственной богини — Скарлетт. Здесь не было случайных вещей. Воздух, плотный и сладкий, пах смесью дорогой пудры «Chanel», свежесрезанных белых лилий и едва уловимым озоновым шлейфом от работающих плоек.       Скарлетт сидела в центре этого великолепия, погруженная в ритуал, который она совершала тысячи раз. Огромное зеркало в тяжелой раме, окруженное кольцом из двадцати четырех матовых ламп, не просто отражало её — оно её боготворило. Свет был настроен идеально: он стирал малейшие тени под глазами, подчеркивал остроту скул и заставлял её кожу сиять так, словно она была вырезана из цельного куска благородного опала.       Её пальцы двигались с хирургической точностью. Она не просто наносила макияж, она реставрировала шедевр.       — Еще чуть-чуть хайлайтера на переносицу, — прошептала она самой себе. Её голос в тишине гримёрки прозвучал как шелест шелка.       Она взяла веерную кисть. Взмах — и тонкая полоска мерцающей пыли легла на кожу, создавая иллюзию божественного свечения. Скарлетт чуть повернула голову вправо, любуясь профилем. Затем влево. Идеально. Ни одного прыщика, ни одной расширенной поры, ни одной лишней линии. Её лицо было её капиталом, её пропуском в мир, где не существует отказов.       — Скарлетт, пять минут! — Марк, её агент, заглянул в дверь. Он всегда суетился, всегда потел, и на фоне его приземленности Скарлетт казалась еще более неземной. — Фотограф уже выставил свет. Он в восторге. Говорит, что сегодня мы снимем лучшую обложку за десятилетие.       — Пусть подождет, Марк, — не оборачиваясь, ответила она. — Совершенство не терпит суеты.       Она взяла спонж, чтобы вбить капельку увлажняющего праймера в область под скулой. И в этот момент её рука дрогнула.       Сначала она подумала, что это блик. Или, может быть, ворсинка от кисти прилипла к лицу. Но когда она поднесла увеличительное зеркало почти к самому носу, сердце пропустило удар. Прямо под правой скулой, там, где кожа должна была быть безупречно гладкой, появилось оно. Крошечное серое пятнышко. Оно не было красным, как воспаление, или коричневым, как веснушка. Оно было… безжизненным. Цвет мокрого пепла или гнилого дерева.       Скарлетт потерла его пальцем. Ничего. Пятно не исчезло и не покраснело. Она смочила ватный диск в дорогом очищающем масле и с силой провела по щеке. Кожа вокруг порозовела от трения, но серое пятно осталось неподвижным, словно оно было нарисовано несмываемым маркером с обратной стороны её эпидермиса.       — Что это за дрянь? — прошипела она, чувствуя, как внутри зарождается холодный липкий комок тревоги.       Она попыталась выдавить его, но под кожей не было никакого уплотнения. Только эта странная серость, которая, казалось, поглощала свет ламп вместо того, чтобы отражать его.       — Скарлетт! Пора! — голос Марка стал настойчивее.       — Сейчас! — сорвалась она на крик.       Лихорадочно, дрожащими руками, она открыла палетку с самым плотным консилером. Раз мазок, два мазок. Слой грима лег плотной маской. Скарлетт сверху припечатала всё пудрой.       В зеркале снова была идеальная модель. Пятно исчезло под слоем химии. Скарлетт глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. «Это просто стресс. Просто неудачное освещение», — твердила она себе, выходя из гримёрной под вспышки софитов.       Каждый щелчок затвора отзывался в её висках пульсирующей тревогой. Она позировала безупречно: изгиб шеи, полувзгляд, застывшая грация фарфоровой статуэтки. Но внутри неё росло липкое, холодное предчувствие.       — Стоп! — голос фотографа, прославленного Жана-Поля, прозвучал как выстрел в тишине студии.       Он отложил камеру и, щурясь, подошел к Скарлетт почти вплотную. Его взгляд, привыкший замечать малейшую пылинку на объективе, впился в её правую щеку. В студии воцарилась мертвая тишина. Ассистенты замерли с отражателями в руках.       — Скарлетт, дорогая... — Жан-Поль протянул руку, едва не касаясь её кожи длинным пальцем. — У тебя здесь... тень? Или гример плохо растушевал тон?       Марк, стоявший у монитора, мгновенно оказался рядом. Его лицо, и без того блестящее от пота, побледнело. Он уставился на экран, где только что появилось свежее фото в сверхвысоком разрешении.       — Что? Где? — Марк начал лихорадочно увеличивать снимок пальцами. — О боже...       На тридцати кратном увеличении, прямо под идеальным слоем консилера, проглядывало оно. Крошечное серое пятно. В свете мощных импульсных ламп оно не скрылось — наоборот, оно казалось инородным телом, дырой в пространстве, которая не отражала свет, а жадно его поглощала. Оно выглядело как мертвая зона на матрице камеры.       — Это просто свет! — Марк сорвался на высокий, почти девичий голос. — Жан-Поль, переставь октобокс! Это тень от ресниц или... или пыль на линзе!       Марк суетливо выхватил из кармана шелковый платок и попытался вытереть лицо Скарлетт, но она резко отпрянула. Её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.       — Марк, успокойся, — Скарлетт заставила свой голос звучать ровно, хотя её пальцы за спиной судорожно сжимали ткань платья. — Это просто небольшое раздражение. Я вчера пробовала новую сыворотку, видимо, аллергия.       — Аллергия?! — Марк схватился за голову. — Скарлетт, это обложка года! У нас нет права на аллергию!       Жан-Поль снова посмотрел на монитор, нахмурив густые брови. Он был художником, и эта маленькая серая точка раздражала его чувство прекрасного, как трещина на античной вазе.       — Странно, — пробормотал он. — Оно не выглядит как аллергия. Оно выглядит так, будто кожа в этом месте... выцвела. Как старая фотография.       Скарлетт почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Выцвела». Слово ударило больнее, чем если бы он назвал её уродливой. Она видела это пятно утром — оно было размером с маковое зерно. Но сейчас, глядя на экран, ей казалось, что оно стало чуть четче, чуть... агрессивнее.       Жан-Поль наконец выпрямился и махнул рукой ассистентам.       — Ладно, не разводите драму. Марк, дыши глубже. Это всё равно пойдет в постпродакшн. Пара кликов в фотошопе, легкая ретушь — и никто никогда не узнает, что там что-то было. В наше время это стало так легко, мы рисуем новую реальность.       Марк шумно выдохнул, вытирая лоб платком.       — Да... да, конечно. Ретушь. Жан-Поль, ты гений. Слышишь, Скарлетт? Всё в порядке. Просто технический нюанс.       Скарлетт выдавила из себя улыбку.       — Конечно. Ретушь исправит всё.       Но когда она возвращалась в гримёрную, чтобы смыть тяжелый слой косметики, её не покидало ощущение, что ретушь — это ложь. Что пятно под её кожей — это не техническая ошибка, а начало чего-то, что невозможно стереть простым нажатием клавиши.

***

      Тишина квартиры после шумной студии казалась оглушительной. Скарлетт не зажигала верхний свет, ей хватало бледного сияния уличных фонарей, пробивающегося сквозь панорамные окна. Она прошла в ванную — свою святыню, облицованную белым мрамором, где на полках ровными рядами стояли сыворотки, эликсиры и маски, стоимость которых равнялась бюджету небольшого города.       Она встала перед зеркалом. Руки слегка дрожали, когда она потянулась к флакону с гидрофильным маслом.       — Ретушь, — прошептала она, пробуя слово на вкус. — Ретушь исправит.       Остин нанесла масло на лицо. Жирная субстанция начала растворять плотный слой грима. Черная тушь потекла по щекам темными слезами, превращая её лицо в маску печального клоуна. Скарлетт тщательно массировала кожу, стараясь не концентрироваться на правой щеке, оттягивая момент истины.       Затем — теплая вода. Всплеск. Ещё один. Она вытерла лицо пушистым полотенцем и, наконец, подняла глаза.       Пятно никуда не делось.       Напротив, без маскирующего слоя оно выглядело вызывающе ярким на фоне её бледной, распаренной кожи. Серое. Пепельное. Цвета застоявшейся пыли.       Но самое страшное началось, когда она решилась коснуться его.       Скарлетт медленно поднесла указательный палец к скуле. Сначала она коснулась здоровой кожи рядом — мягкой, упругой, чуть влажной. А затем палец соскользнул на пятно.       Она отдернула руку, словно ударилась током.       Это была не её кожа. На ощупь это напоминало... пергамент. Или старую, пересохшую бумагу, которая вот-вот рассыплется от прикосновения. Там не чувствовалось тепла. Там не чувствовалось жизни. Когда она нажимала сильнее, ткань под пальцем не пружинила, а как-то странно проминалась, сохраняя форму вмятины лишнюю секунду, прежде чем медленно вернуться назад.       — Нет... нет-нет-нет, — Скарлетт снова коснулась пятна, на этот раз двумя пальцами, пытаясь захватить кожу в складку.       Кожа не собиралась. Она ощущалась плотной, ороговевшей пластиной, впаянной в её лицо. Скарлетт провела ногтем по краю пятна. Звук был едва слышным, сухим шелестом — так звучит ноготь, скребущий по обложке старой книги. Она не почувствовала боли. Рецепторы в этом месте словно онемели, уснули, оставив после себя лишь глухую пустоту.       Девушка поднесла лицо почти вплотную к стеклу, так что дыхание оставило на нем мутное пятно. Под светом диодов она увидела, что серая поверхность начала покрываться микроскопическими трещинами. Кожа не просто поменяла цвет — она начала менять структуру.       Скарлетт осторожно подцепила краем ногтя крошечный, едва заметный лоскуток в самом центре пятна. Она потянула.       Раздался тихий, почти ультразвуковой треск. Крошечная серая чешуйка отделилась от лица. Она была твердой, полупрозрачной и совершенно сухой. Под ней не оказалось розовой, нежной плоти. Там была всё та же серая, безжизненная материя, напоминающая дно пересохшего озера.       Скарлетт смотрела на эту чешуйку на кончике своего пальца. В голове набатом стучали слова фотографа: «Ретушь исправит всё».       Но ретушь не могла исправить то, что её собственное тело начало превращаться в неживой материал. Она чувствовала, как это пятно, этот маленький островок смерти на её лице, тянет кожу, стягивает её, словно невидимый шов.       Остин начала с профессионального пилинга с запредельной концентрацией кислот — того самого, который косметологи разрешали наносить всего на пару минут под строгим контролем. Скарлетт плеснула тягучую жидкость на ватный диск и с силой прижала к пятну.       — Уходи, уходи, уходи... — шептала она.       Кожу обожгло. Здоровая ткань вокруг серого островка мгновенно вспыхнула ярко-красным, запульсировала болью, но само пятно... оно осталось холодным. Скарлетт не чувствовала жжения там, где была серость. Она держала кислоту пять минут, десять, пока слезы не покатились из глаз от боли в здоровых участках кожи.       Смыв химикат, она увидела жуткую картину: лицо вокруг пятна опухло и покрылось мелкими волдырями, а серый пергамент под скулой стал лишь еще более плотным, как будто кислота не разъела его, а «закалила», превратив в непробиваемый панцирь.       В панике она начала наслаивать маски: ретинол, витамин С в чистом порошке, плацентарные сыворотки. Она втирала их так неистово, что ногти оставляли глубокие борозды. Лицо горело, превратившись в сплошную рану, но серая чешуя сидела на нем, как чужеродный паразит, сытый и довольный её мучениями.

***

      Утром Скарлетт проснулась от того, что её кожа была натянута так сильно, что казалось, будто она вот-вот треснет. Солнечный луч, пробившийся сквозь шторы, казался ей враждебным прожектором.       Она не пошла к зеркалу сразу. Сначала она коснулась лица рукой.       Пальцы наткнулись на что-то сухое и твердое прямо возле внешнего уголка правого глаза. Сердце упало в бездну. Скарлетт рванулась в ванную, спотыкаясь о пустые флаконы, разбросанные по полу.       В зеркале на неё смотрело чудовище. Химический ожог сошел, оставив кожу болезненно-розовой, но пятно... Пятно не просто осталось. Оно разрослось.       Серая, безжизненная материя, похожая на застывший цемент, теперь занимала почти всю правую щеку и хищным языком поползла вверх. Она достигла нижнего века правого глаза, и Скарлетт с ужасом заметила, что край века перестал быть ровным. Серость начала стягивать ткани, едва заметно подворачивая веко вниз, обнажая розовую слизистую.       Её правый глаз теперь казался чуть больше и круглее левого. Лицо начало медленно, неумолимо «плыть», теряя свою симметрию, которая годами кормила её и давала власть над миром.       — Нет... — выдохнула она, и её губы дрогнули.       Серость на ощупь стала еще грубее. Теперь это не был пергамент. Это была броня. Мертвая, чешуйчатая корка, которая не пропускала ни капли влаги, ни один из тех дорогих кремов, которыми она заливала её ночью. Из-под корки выбилось несколько сухих чешуек, похожих на хлопья пепла.       Телефон на тумбочке завибрировал. Марк. Скарлетт посмотрела на экран, затем на свое искаженное отражение. Она поняла, что никакая ретушь Жана-Поля больше не поможет. Серость была голодна, и сегодня она решила забрать её глаз.       В золотой клетке сознания Скарлетт красота никогда не была просто приятным дополнением. Она была фундаментом, на котором Остин выстроила храм своего «Я». Психологи называют это экстернализованной самооценкой, но для неё это была единственная форма выживания.       Лицо — это не плоть и кровь, а социальный контракт. С самого детства мир улыбался ей в ответ на её правильные черты. Она усвоила жестокий урок: любовь, внимание и безопасность — это товары, которые она покупает за валюту своей внешности.       Без своей красоты Скарлетт станет невидимой. В её понимании, «некрасивая Скарлетт» — это оксюморон, пустое место. Страх уродства — это страх окончательного одиночества, при котором мир перестанет узнавать в ней человека, достойного внимания.       Поэтому Скарлетт не могла допустить, чтобы пятно поглотило её лицо. 
Не сегодня.       Она смотрела на пульсирующее имя «Марк» с ледяным отвращением.       Для него она была скаковой лошадью. А у лошадей с поврежденными ногами — или лицами — участь одна.       Скарлетт резким, дерганым движением смахнула вызов в сторону. Звук оборвался, оставив в ванной звенящую тишину, нарушаемую лишь редким стуком капель из крана.       Её пальцы, испачканные в остатках ночного пилинга, дрожали, когда она открывала список контактов. Листая вниз, она наткнулась на номер, который ей полгода назад дала Хлоя — модель, чья карьера воскресла буквально из пепла после загадочной аварии.       — Кисуль, если у тебя случится катастрофа, — шептала тогда Хлоя, потягивая матчу через трубочку, — не ищи клиники с лицензиями. Это пустая трата времени. Ищи доктора Вейна. Он любит говорить, что не спрашивает разрешения у бога, он просто перекраивает то, что бог испортил. Номерок скинула тебе в директ!       Скарлетт нервно нашла чат с Хлоей и листала до номера. Скопировала его, вставила и нажала на вызов. Каждое гудение в трубке отдавалось в её висках тяжелым молотом. Она непроизвольно потянулась к правой щеке, чувствуя, как серая корка стягивает кожу у самого глаза, заставляя его слезиться.       — Алло? — голос на том конце был сухим и безэмоциональным, как хруст сухих веток.       — Здравствуйте. Мне… мне посоветовала вас Хлоя, — Скарлетт с трудом выдавливала слова через онемевшие губы. — У меня проблема. С кожей. И… симметрией.       — Я не занимаюсь акне и возрастными изменениями, мисс Остин, — Вейн узнал её голос сразу. — Я занимаюсь… реконструкцией реальности.       — Цена не имеет значения, — перебила она его, её голос сорвался на хрип. — Я пришлю вам аванс прямо сейчас! Сколько угодно! Только верните мне моё лицо. Оно… оно уходит от меня!..       В трубке воцарилась долгая пауза. Скарлетт видела в зеркале, как край её правого века предательски опустился еще на долю миллиметра, обнажая алую полоску конъюнктивы. Серость подбиралась к зрачку.       — Приезжайте по адресу, который я пришлю, — наконец ответил Вейн. — И наденьте вуаль. Мои соседи не любят видеть… промежуточные результаты.       Скарлетт отключила звонок и прислонилась лбом к холодному зеркалу. Она знала, что делает шаг в бездну. Но бездна была предпочтительнее забвения, в которое её отправит Марк, как только увидит это пятно.

***

      Остин куталась в воротник пальто, чувствуя себя преступницей, скрывающей улики собственного распада.       Такси подъехало через три минуты. Скарлетт скользнула на заднее сиденье, прижимаясь к самой двери, как можно дальше от зеркала заднего вида.       — Здравствуйте, — едва слышно поздоровалась девушка.       — Здрасьте, здрасьте… Куда едем, красавица? — пробасил водитель, пытаясь поймать её взгляд в отражении.       Скарлетт вздрогнула. Слово «красавица» прозвучало как издевка, как эхо из прошлой жизни. Она не ответила, лишь молча ткнула пальцем в экран телефона с адресом.       Весь путь она сидела неподвижно, затаив дыхание. Ей казалось, что если она шевельнется, водитель заметит, как странно натянута кожа под вуалью, как её правый глаз, скованный серой коркой, не моргает в такт левому. Когда машина подпрыгивала на ухабах, Скарлетт судорожно хваталась за ручку двери. Она боялась, что от тряски её лицо просто рассыплется на куски прямо здесь, на коврике эконом-класса.       — Приехали, — буркнул водитель, подозрительно косясь на странную пассажирку, которая выскочила из машины, бросив купюру на сиденье и даже не дождавшись сдачи.       Сам дом доктора Вейна находился в промышленной зоне, зажатый между старыми складами и бетонным забором. Никаких вывесок, никаких золотых букв «Центр эстетической и пластической хирургии». Только обшарпанная стальная дверь с глазком.       Внутри пахло не спиртом, а чем-то органическим — сырой землей и формалином. Кабинет Вейна больше напоминал мастерскую таксидермиста, чем операционную. На полках вместо дипломов стояли стеклянные колбы с непонятными биоматериалами, а стены были выкрашены в глубокий, поглощающий свет антрацитовый цвет.       В центре комнаты стояло кресло из черной кожи, над которым нависала огромная бестеневая лампа, похожая на глаз циклопа.       — Снимите это, мисс Остин, — раздался голос из тени.       Доктор Вейн вышел на свет. Он был худ, его пальцы были неестественно длинными, а глаза — абсолютно сухими, лишенными сочувствия. Он подошел к ней и резким движением откинул вуаль.       Скарлетт зажмурилась, ожидая крика ужаса. Но Вейн лишь хмыкнул, надевая лупу-очки.       — Интересно, — пробормотал он, касаясь её правой щеки ледяным стальным инструментом. — Некроз эстетического типа. Ваша кожа не просто умирает, она отказывается быть частью биологического цикла. Она хочет стать камнем.       — Сделайте... что-нибудь, — прохрипела Скарлетт, глядя в потолок, где плясали пылинки. — Доктор, я не хочу быть… некрасивой. Я боюсь!..       Вейн отошел к столу, на котором в ряд стояли шприцы с мутной, переливающейся жидкостью.       — Обычная хирургия здесь бессильна, — сказал он, не оборачиваясь. — Если я просто отрежу это, оно вырастет снова, еще быстрее. Вашим клеткам нужно напомнить, что такое жизнь. Я предлагаю процедуру «Перезагрузка».       Перезагрузка?       Он повернулся к ней, держа в руках ампулу, внутри которой пульсировало что-то иссиня-черное.       — Это вытяжка из глубоководных полипов и синтезированный вирус регенерации. Мы введем его под фасции лица. Ваша старая кожа начнет отторгаться. Она сойдет полностью, как чешуя у змеи. Будет больно. Будет... неэстетично в течение нескольких недель. Но под этим слоем вырастет новый эпидермис. Идеально чистый и симметричный.       Вейн наклонился к ней, и его голос стал вкрадчивым:       — Но помните: если процесс начнется, его нельзя будет остановить. Вы буквально сбросите свою личность вместе с кожей. Вы готовы рискнуть тем, кто вы есть, ради того, как вы выглядите?       Скарлетт посмотрела на свое отражение в полированной поверхности инструментального столика — на этот серый, стянутый ужас вместо лица.       — Колите, — выдохнула она, закрывая глаза. — У меня больше ничего не осталось. Лишь бы моя красота осталась со мной…       Лампа над креслом вспыхнула, ослепляя Скарлетт, превращая мир в сплошное белое пятно. Она вцепилась пальцами в холодные кожаные подлокотники так сильно, что костяшки побелели. Вейн не использовал местную анестезию. «Боль — это сигнал клеткам проснуться», — бросил он, поднося шприц к её лицу.       Игла вошла под правую скулу, в самый эпицентр серой зоны. Скарлетт ожидала резкого укола, но вместо этого почувствовала пустоту. Серая ткань была настолько мертвой, что не отозвалась даже на металл.       Но затем Вейн нажал на поршень.       Скарлетт выгнулась дугой. Это не было похоже на лекарство — казалось, под кожу впрыснули жидкий азот, смешанный с толченым стеклом. «Живой лед» — вот первое, что пришло ей в голову. Холод был не статичным; он был активным, хищным. Она чувствовала, как иссиня-черная субстанция прокладывает себе пути между фасциями, раздвигая волокна мышц, просачиваясь в самые глубокие слои дермиса.       — Дышите, Скарлетт, — голос Вейна доносился словно из-под воды. — Это вирус ищет ваши капилляры. Он должен вытеснить старую память вашей плоти.       Холод начал пульсировать. В какой-то момент ей показалось, что под правой щекой у неё забилось второе сердце — чужое, ледяное, ритм которого не совпадал с её собственным. Ощущение «ползающих мурашек» сменилось чувством, будто тысячи микроскопических игл одновременно прошивают её лицо изнутри наружу.       Там, где «живой лед» сталкивался с серой коркой, началась настоящая война. Скарлетт слышала — или ей казалось, что слышит — тихий, сухой хруст. Так трещит лед на реке под тяжестью весеннего солнца. Серая броня, которая раньше казалась монолитной, начала вибрировать.       — Смотрите, — Вейн поднес к её лицу зеркало.       Скарлетт приоткрыла один глаз. Под кожей, там, где прошел состав, вздулись темные, почти черные вены. Они ветвились, как корни дерева, проступая сквозь серую чешую. Лицо выглядело так, будто под ним поселилось нечто инородное, пытающееся вырваться из кокона.       — Процесс запущен, — Вейн вытащил иглу. На месте прокола не выступило ни капли крови — только прозрачная, липкая жидкость. — Теперь идите домой. Запритесь. Не прикасайтесь к лицу. Через три дня начнется отторжение. Ваша старая маска станет вам мала.       Скарлетт поднялась, шатаясь. Её лицо горело изнутри ледяным пламенем. Правая сторона головы казалась тяжелой, чужой, словно пришитой от другого существа.       — А если... если новая кожа не вырастет? — прошептала она, прикрывая лицо вуалью.       Вейн уже отвернулся, вытирая инструменты.       — Природа не терпит пустоты, мисс Остин. Что-то вырастет обязательно. Вопрос лишь в том, узнаете ли вы себя в этом.

***

      Третьи сутки в квартире Скарлетт пахли озоном, медью и разложением. Окна были зашторены наглухо, но даже сквозь тяжелый бархат пробивался гул города, который давно забыл о своей оскверненной иконе.       Скарлетт не спала.       Она сидела на полу в ванной, прижавшись спиной к холодному мрамору. «Живой лед» доктора Вейна больше не был холодным. Теперь он превратился в раскаленную магму, которая застыла под её кожей, превращая лицо в тяжелый, чужеродный шлем.       Но хуже всего был зуд.       Это не было обычное желание почесаться. Это было ощущение миллиардов невидимых насекомых, которые прогрызали ходы изнутри черепа к поверхности. Зуд пульсировал в ритме её сердца, он ввинчивался в нервные окончания, сводя с ума, лишая воли.       — Еще немного... — хрипела она, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не коснуться лица. — Он сказал... три дня...       К полуночи зуд стал акустическим. Скарлетт начала слышать, как её собственная кожа отделяется от мышц. Сухой, прерывистый треск, похожий на шелест старой кинопленки в проекторе.       Она медленно подползла к раковине и подняла голову.       В зеркале отражалось нечто, вышедшее из кошмаров таксидермиста. Её лицо больше не имело симметрии. Правая сторона раздулась, став иссиня-черной, покрытой сетью вздувшихся вен. Серая корка пошла глубокими трещинами, из которых сочилась прозрачная, липкая сукровица. Правый глаз был едва виден сквозь узкую щель отекших век.       И тут она увидела это. Маленький лоскут серой кожи у самого уха задрался вверх, обнажая под собой... пустоту. Там не было новой, розовой кожи. Там была лишь сырая, темная материя, которая дрожала при каждом её вздохе.       Рассудок Скарлетт, истощенный болью и химией, окончательно оборвался. Зуд превратился в крик, который требовал выхода.       — Это не я! — взвыла она, и звук этот разбился о кафельные стены. — Убирайся! Убирайся с моего лица!       Остин вцепилась пальцами в этот задравшийся край у уха. Боль была ослепляющей, похожей на удар током прямо в мозг, но Скарлетт было уже плевать. Она рванула.       Раздался звук рвущейся плотной ткани. Длинная полоса серой, ороговевшей кожи осталась в её руке. Скарлетт смотрела на неё секунду — холодную, безжизненную, покрытую чешуей — и отбросила в сторону.       Она снова впилась ногтями в лицо, теперь уже под скулой. Она не просто чесалась — она снимала с себя маску. Крупные лоскуты серого пергамента летели в раковину, смешиваясь с кровью и черной жидкостью «Перезагрузки».       — Где я?! Где моя кожа?! — кричала она, сдирая лоскут за лоскутом.       Она рвала щеки, лоб, подбородок. Её пальцы работали как скальпели, проникая всё глубже. Она сорвала бровь, содрала кожу с века, обнажая глазное яблоко. Она искала ту безупречную Скарлетт, ту богиню с обложки, которую ей обещал Вейн.       Но под содранными слоями не было спасения.       Скарлетт замерла, тяжело дыша. Её руки были по локоть в багрово-черной жиже. Она медленно подняла взгляд на зеркало.       На неё смотрело существо без кожи. Обнаженные мышцы лица мелко подергивались, сосуды пульсировали в открытом воздухе. Серое пятно не исчезло — оно пропитало саму плоть, превратив мышцы в такие же безжизненные, пепельные волокна. «Перезагрузка» не дала ей новую жизнь. Она просто помогла ей уничтожить старую.       Скарлетт коснулась обнаженной челюсти. Звук её пальцев по кости был последним, что она услышала перед тем, как тьма окончательно поглотила её отражение.       Её страх ожил.       Она стала некрасивой.