Реквием

      Стерильность.       Это первое слово, которое приходило на ум каждому, кто переступал порог кабинета номер четыреста два. Здесь не было пыли, не было лишних вещей, не было жизни в привычном понимании этого слова. Только холодный свет люминесцентных ламп, отражающийся от белых глянцевых панелей стен, и мерное, сводящее с ума тиканье настенных часов.       Скарлетт сидела в глубоком кожаном кресле. Кожа скрипела при каждом её мимолетном движении, и этот звук казался ей похожим на приглушенный вскрик. Её руки, замотанные бинтами до самых локтей, покоились на коленях. Бинты были свежими, но на левом запястье уже проступило крошечное алое пятно — как мак, расцветающий на снегу.       Доктор Арчибальд сидел напротив. Он был воплощением спокойствия: безупречно отглаженный халат, сухие узкие ладони и глаза цвета грозового неба за тонкими стеклами очков. Он долго молчал, записывая что-то в увесистую папку, прежде чем поднять на неё взгляд.       — Итак, Скарлетт, — его голос был мягким, лишенным осуждения, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Давайте попробуем еще раз. Начнем с малого. Мы здесь, чтобы помочь вам разобраться в... причинах. Скажите, как вы чувствуете себя сегодня? Какое у вас настроение?       Скарлетт сглотнула. Горло отозвалось резкой болью, словно там всё еще была затянута невидимая петля.       — Настроение? — она горько усмехнулась. — Как у человека, который спорит с собственным отражением и проигрывает.       — Понимаю. Это метафора, или вы действительно так считаете? — Доктор сделал пометку. — А скажите, есть ли что-то, что радует вас? Ваш любимый цвет? Или, может быть, погода? Сегодня за окном редкое для этого времени года солнце.       Скарлетт посмотрела в сторону окна, которое было закрыто жалюзи.       — Мой любимый цвет... раньше был синим. Как вечернее небо. Но теперь я предпочитаю серый. На нем кровь не так ярко выглядит. А погода... солнце — это просто больше света. Больше бликов. Отражений. Я ненавижу свет, доктор.       Арчибальд кивнул, ничуть не смутившись её резкости.       — Справедливо. Свет обнажает то, что мы хотели бы скрыть. Расскажите мне о той ночи. О той самой первой ночи, когда всё изменилось. Вы упоминали кошку...       Скарлетт закрыла глаза. Перед её внутренним взором тут же возникла её квартира. Старая сталинка с высокими потолками, где каждый шаг отзывался эхом, а тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом.       — Той ночью я проснулась от какого-то шума... — начала она, и её голос стал тише, глубже. — Знаете, этот звук, когда что-то мягко падает на пол, а потом раздается прерывистое дыхание. Я сначала подскочила, сердце в горле застряло, но потом выдохнула. Это была Луна. Моя кошка. Она у нас частенько хворает, бедняжка, желудок слабый. Видимо, опять её стошнило где-то в углу.       Скарлетт чуть помолчала, набираясь духом, чтобы продолжить рассказ дальше.       — Я откинулась на подушку, пытаясь снова провалиться в сон. Но нет, закон подлости... Знаете, когда сна ни в одном глазу, а мысли начинают роиться, как мухи над падалью. В горле пересохло. Я встала. Босиком по холодному паркету — этот холод всегда помогал мне прийти в себя. Затем я пошла на кухню. Квартира у меня странной планировки: кухня без дверей, просто арка. И если сидеть на моем любимом стуле у стола, то прямо напротив, в темном коридоре, висит старинное ростовое зеркало. Оно досталось мне вместе с квартирой. Тяжелое, в дубовой раме, с какими-то завитками, похожими на щупальца. Вы примерно представили его?       — Представил.       — Так вот… Я выпила воды. Стакан был ледяным, и вода приятно обожгла пищевод. Я стояла и просто смотрела на кошку, которая возилась в тени у холодильника. И вдруг...       Она замолчала, судорожно сжав пальцы.       — Вдруг? — спросил доктор Арчибальд.       — И вдруг я заметила что-то странное в зеркале. Боковым, знаете, «водительским» зрением. Как будто в той части квартиры, которая отражалась в стекле, кто-то переступил с ноги на ногу. Я резко посмотрела на зеркало. Сердце замерло. Но там ничего не было. Только мой силуэт, бледный в лунном свете, и знакомые очертания вешалки. «Привиделось, Скарлетт. Ты просто переутомилась», — сказала я себе. Опять уставилась на кошку. И снова это движение. Я продолжала смотреть на Луну, завороженная, боясь пошевелиться. И в этом застывшем состоянии я начала различать в зеркале силуэт. Высокий такой. Плечистый. Скорее всего, мужчина. Он стоял не в коридоре за моей спиной, доктор. Он стоял внутри зеркала, в том коридоре, который был лишь проекцией.       Остин сжалась.       — Я резко повернулась к зеркалу, готовая закричать, но он исчез... Исчез в ту же микросекунду, как мои глаза сфокусировались на стекле. В страхе я побежала в комнату, запуталась в собственных ногах, едва не упала. Залетела под одеяло и накрылась с головой, надеясь, что эта ватная броня меня спасет. Когда вроде сердце утихло, я немного расслабилась. Лежу, слушаю... И слышу дыхание. Прямо со стороны двери. Тяжелое, хриплое, как у курильщика с многолетним стажем. Я не шевелясь смотрела в потолок огромными глазами. Я не дышала. Я превратилась в камень. А потом... потом меня просто вывернуло. Самым постыдным образом. Меня рвало долго, мучительно. Такое ощущение, что всё, что я выпила, вся та вода, превратилась в яд внутри меня. Этой ночью я больше не пыталась спать. Я сидела в углу кровати с включенным светильником до самого рассвета.       Доктор Арчибальд слушал внимательно, не перебивая. Его ручка летала по бумаге, фиксируя каждое слово.       — И что же произошло следующей ночью? — спросил он, когда пауза затянулась. — Вы могли бы уйти. Переночевать у подруги. Вызвать полицию.       Скарлетт подняла на него глаза. В них светилось безумие, смешанное с глубокой, неизбывной усталостью.       — Я не могла уйти. Вы не понимаете... Оно звало меня. Зеркало стало магнитом. Следующей ночью я пошла туда сама. Ноги не слушались, они просто несли меня к той арке. Я снова села на тот стул. Снова взяла воду. Я посмотрела в зеркало, и на этот раз он не прятался. Он стоял там. Прямо за моей спиной. Я видела его отчетливо: серое лицо, пустые глазницы и рот, застывший в вечном безмолвном крике. И вдруг он поднял руки. Медленно, как в замедленной съемке. И схватил себя за горло. Сжал пальцы так, что кости захрустели. Доктор, в ту же секунду я почувствовала удушье! Невидимые пальцы впились в мою шею, перекрывая кислород. Я пыталась выбраться, я царапала воздух, я билась в конвульсиях на этом проклятом стуле. Я поняла, что умираю. Что он убивает меня через отражение. В последнем порыве, теряя сознание, я схватила стакан и швырнула его в зеркало, а потом ударила по стеклу кулаком. Оно разбилось. Грохот был такой, будто рухнуло всё здание. Но самое страшное было в трещинах. В каждом маленьком осколке я видела его. Силуэт схватил один из выпавших кусков стекла — острый, как бритва. Он посмотрел на меня через тысячи отражений, улыбнулся и пырнул себя в живот, а потом полоснул по горлу. Я смотрела, как он делает это... а затем почувствовала тепло. Густое, липкое тепло. Я опустила взгляд и увидела, что я и в реальности сделала так же. В моей руке был осколок. Я сама резала себя, доктор. Я не хотела, но мое тело подчинялось не мне, а тому, кто в зеркале. Я была лишь эхом.       Скарлетт замолчала. Она выглядела опустошенной, как выгоревшее здание. Доктор Арчибальд долго смотрел на неё, затем медленно снял очки.       — Скарлетт, — произнес он, и его голос теперь звучал по-другому. Холодно. — Вы понимаете, что кошки Луны не существует? Ваши соседи подтвердили, что вы живете одна и никогда не заводили животных.       Скарлетт вздрогнула.       — Но я... я слышала её...       Доктор проигнорировал её замечание. Он быстро дописал несколько строк в папке, поставил жирную точку и нажал на кнопку вызова охраны.       — Тяжелый случай, — бросил он подошедшим санитарам. — Острый параноидный психоз, осложненный диссоциативным расстройством личности. Она называет это «силуэтом», но на самом деле это её собственное подавленное «Я».       Он протянул бланк старшему санитару.       — Поместите её в шестой блок. Никаких зеркал. Никакого глянца. Даже ложки должны быть из матового пластика. Если она увидит свое отражение хотя бы в луже воды — она закончит начатое.       Скарлетт вели по коридору, а она всё оборачивалась, глядя на блестящий кафельный пол, в котором размыто отражались её босые ноги. Она знала то, чего не знал доктор. Силуэту не нужно зеркало. Теперь, когда она разбила стекло, он разделился на тысячи мелких частей и поселился прямо в её зрачках.       Теперь он всегда будет смотреть на мир вместе с ней.

***

      Изоляция в шестом блоке имела свой специфический запах — запах мела, хлорки и старой бумаги. Здесь время не текло, оно застаивалось, как вода в заброшенном колодце. Скарлетт сидела на полу, прижавшись спиной к стене, которая была нарочито шершавой. Матовая краска впитывала свет единственной лампы, скрытой за толстым слоем матового же поликарбоната под потолком. Никаких бликов. Никаких теней, у которых были бы четкие края.       Первые сорок восемь часов Скарлетт провела в оцепенении. Она изучала свои руки. Бинты на запястьях начали желтеть от сукровицы, но менять их она запрещала. Под марлей зудело — не так, как заживает рана, а так, словно под кожей копошились крошечные насекомые.       — Скарлетт, — позвала она саму себя, и её голос утонул в мягких стенах. — Ты здесь. Ты одна. Его здесь нет.       Она пыталась зацепиться за реальность через осязание. Шершавая стена. Холодный линолеум. Ткань казенной робы, слишком колючая для её нежной кожи. Но разум, лишенный визуальных стимулов, начал играть с ней в опасные игры.       На третьи сутки слух обострился до предела. Скарлетт слышала, как в коридоре капает кран — тяжелые, размеренные удары воды о нержавейку. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдавался в её висках, как удар молота. Она начала различать шаги санитаров по ритму: тяжелый, шаркающий шаг санитара Боба и легкое, почти неслышное порхание медсестры Анны.       Но был и другой звук. Едва уловимый шелест, похожий на то, как сухой лист скользит по стеклу. Он доносился не из коридора. Он шел изнутри стен.       Скарлетт приложила ухо к матовой поверхности. Сначала — тишина. А потом… шепот. Тысячи крошечных голосов, сливающихся в один монотонный гул.       «Разбей... освободи... мы застряли... Скарлетт... посмотри на нас...»       Она отпрянула, тяжело дыша.       — Его здесь нет! — выкрикнула она, и на этот раз стены не поглотили звук. Они вернули его ей, но это был не её голос. Это был сухой, надломленный хрип того самого Силуэта.       Вечером четвертого дня началось то, чего Скарлетт боялась больше всего. Лампа под потолком, исправно светившая всё это время, внезапно моргнула.       Раз.       Другой.       Электрический треск заполнил палату. Вз-з-зт. Вз-з-зт. В моменты, когда свет гас, Скарлетт видела не просто темноту. Она видела негатив. На долю секунды белые стены становились черными, а её собственные руки — ослепительно белыми, прозрачными, как лед. И в этом «минус-пространстве» Силуэт обретал плоть.       Он стоял в углу. Высокий, неестественно длинный, его голова почти касалась потолка. У него не было лица, только гладкая, зеркальная поверхность вместо плоти. В этой поверхности отражалась сама Скарлетт — маленькая, съежившаяся, жалкая.       Свет включился. Угол был пуст.       Свет погас. Он сделал шаг вперед. Его руки, длинные и тонкие, теперь покоились на спинке её кровати.       — Уходи... уходи... — шептала Скарлетт, забиваясь под кровать.       Но Силуэту не нужно было приближаться физически. Скарлетт заметила, что лампа мигает не случайно. Она мигала в ритме её собственного пульса. Девушка посмотрела на свои ладони. Бинты на левой руке начали разматываться сами собой, словно их тянули невидимые нити. Скарлетт с ужасом наблюдала, как её запястье обнажается. Рана, которую она нанесла себе осколком зеркала, не заживала. Она зияла, как открытый рот.       И внутри этой раны, глубоко под мышцами и сухожилиями, что-то блестело.       Она поднесла руку ближе к глазу, забыв о предосторожностях. Из глубины её собственного плотского пореза на неё смотрел крошечный, размером с песчинку, человеческий глаз. Он вращался в орбите из мяса и крови, жадно изучая матовую палату.       — Ты не можешь спрятать нас от нас самих, Скарлетт, — произнес голос, вибрирующий в её костях.       Скарлетт закричала, впиваясь ногтями в пол, пытаясь содрать линолеум, найти хоть что-то, чем можно было бы вырезать этот глаз из своего тела. Но в этот момент лампа над головой лопнула с оглушительным звоном.       Тьма стала абсолютной.

***

      Скарлетт сидела на полу, сжавшись в комок, её спина одеревенела от холода стен. Она не спала. Она вообще боялась моргать, потому что каждое мгновение темноты под веками казалось ей бесконечным пространством, где Силуэт мог выстроить целые города из её страхов.       Дверь тяжело поддалась, и в палату вошел доктор Арчибальд. В руках он держал планшет, а на его лице застыла та самая маска вежливого превосходства, которую он называл «терапевтическим спокойствием». За его спиной, как две безмолвные горы, замерли санитары.       — Доброе утро, Скарлетт, — его голос прозвучал неестественно бодро, разрезая густую тишину комнаты. — Вы сегодня... необычайно тихи. Препараты работают? Никаких ночных гостей?       Он подошел ближе, его подошвы мягко скрипнули по линолеуму. Арчибальд наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо, и Скарлетт почувствовала запах его парфюма — тяжелый, мускусный, пытающийся скрыть запах пота и амбиций.       Скарлетт медленно подняла голову. Её шея хрустнула. Она посмотрела доктору прямо в глаза. Раньше она избегала этого взгляда, боясь увидеть в нем осуждение или скуку. Но теперь она искала нечто иное.       — Вы... вы принесли его сюда, доктор, — прошептала она. Её голос был похож на шелест сухой травы.       Арчибальд вздохнул, делая пометку в планшете.       — Опять рецидив зрительных проекций? Скарлетт, мы же обсуждали это. В этой комнате нет ничего, что могло бы отражать свет. Здесь только вы и я.       — Нет, — Скарлетт подалась вперед, её пальцы вцепились в рукав его идеально выглаженного халата. — Посмотрите на себя. Посмотрите мне в глаза!       Доктор замер. Профессиональное любопытство взяло верх над осторожностью. Он снял очки, протирая стекла краем халата, и наклонился к ней почти вплотную. Его зрачки расширились в полумраке палаты, превращаясь в две бездонные черные воронки.       И именно там Скарлетт увидела Его.       В самом центре левого зрачка доктора, в крошечном пятне света, которое давала лампа из коридора, сидела фигурка. Она была не больше макового зернышка, но Скарлетт видела её отчетливо: длинные, ломаные конечности, зеркальное лицо и застывшая, ледяная поза охотника. Силуэт сидел в глазу доктора Арчибальда, как в удобном кресле в первом ряду кинотеатра.       — Он в вас, — выдохнула она, и её дыхание затуманило линзы очков доктора. — Он перебрался через блик, когда вы заходили вчера. Зрачок — это тоже зеркало, доктор. Самое темное зеркало из всех существующих.       Арчибальд на мгновение замер. На его лице промелькнула тень — не страха, а легкого замешательства. Он моргнул. Силуэт в его глазу тоже моргнул, в точности повторяя движение век доктора, но с едва заметной задержкой в долю секунды. Эта задержка была похожа на системный сбой, на трещину в реальности.       — Это интересная теория, Скарлетт, — произнес он, мягко высвобождая свой рукав. — Метафора поглощения мира через визуальное восприятие. Мы обязательно обсудим это на сеансе психоанализа. А сейчас... сестра! Увеличьте дозу нейролептиков. У пациентки фаза фиксации на микрообъектах.       — Вы не понимаете! — закричала Скарлетт, когда санитары начали стягивать её руки за спиной. — Он смотрит на меня вашими глазами!       Арчибальд надел очки. Стекла блеснули, и в этом мимолетном отражении Скарлетт увидела, как Силуэт внутри его зрачка приложил палец к губам.       Тс-с-с.

***

      Из-за прорыва старой магистрали и экстренного ремонта почти все специализированные уборные закрыли. Матовые, лишенные отражений помещения оказались затоплены, и санитарам пришлось вести пациентов в общее крыло — туда, где мир всё еще был полон бликов, хрома и стекла.       Скарлетт вели по коридору двое санитаров. Они крепко держали её за локти, их пальцы впивались в её худые плечи. Она шла, опустив голову, стараясь смотреть только на мыски своих серых тапочек. Она знала: любая полированная поверхность — это ловушка. Любая дверная ручка — это окно для Него.       — Быстрее, Остин, у нас график, — буркнул один из них, толкая её вперед.       Они проходили мимо ряда огромных, во всю стену, зеркал над общими раковинами. Санитары старались вести её по внешнему радиусу, но Скарлетт не удержалась. Это был инстинкт жертвы — проверить, где находится хищник.       Она скользнула взглядом по амальгаме всего на долю секунды. Вспышка. Среди отражений кафеля и белых халатов она увидела Его. Силуэт не бежал. Он стоял неподвижно в отраженном коридоре, его длинная, ломаная тень перерезала пополам отражение санитара Боба. У существа не было лица, но Скарлетт почувствовала на себе его пристальный, ледяной взгляд. Он ждал её здесь всё это время.       Её затолкнули в узкую кабинку и захлопнули дверь.       — Две минуты, — раздался голос из-за двери. — Мы ждем здесь.       Скарлетт осталась одна в тесном пространстве, пропахшем хлоркой и дешевым освежителем. Стены здесь были из дешевого пластика, испещренного надписями, но её взгляд, притянутый неведомой силой, медленно опустился вниз.       Там, в чаше унитаза, была вода.       Прозрачная, неподвижная гладь.       Сначала она увидела в ней собственное лицо — бледное, с темными кругами под глазами и запекшейся кровью на губе. Но через мгновение вода потемнела. Глубина чаши стала казаться бесконечной, как дно колодца. И из этой глубины, прямо под её собственным отражением, начал подниматься Он.       Силуэт рос, заполняя собой крошечное пространство водного зеркала. Его длинные пальцы, похожие на иглы, потянулись вверх, к поверхности. Скарлетт застыла. Удушье, которое она чувствовала в ту ночь, вернулось с новой силой. Ей казалось, что вода в унитазе начинает закипать, хотя она оставалась ледяной.       — Ты... не... уйдешь... — пророкотал хор глоток прямо из слива.       Паника, копившаяся внутри Скарлетт днями изоляции, взорвалась. Она поняла, что Силуэт не просто преследует её — он живет в любой жидкости, в любой материи, способной показать ей её саму.       — Убирайся из моей головы! — закричала она, но звук заглушил шум воды в соседних кабинках.       В приступе безумной ярости и отчаяния Скарлетт схватила себя за волосы. Она вцепилась в пряди так сильно, что кожа на скальпе натянулась до предела. Её руки действовали сами по себе, ведомые не столько её волей, сколько желанием уничтожить отражение любой ценой.       Она с силой толкнула свою голову вниз, в воду.       Плеск. Холод обжег лицо. Скарлетт широко открыла глаза под водой. Там, в паре дюймов от её лица, Силуэт широко улыбнулся. Его зеркальное лицо треснуло, и из трещин потянулись черные нити, впиваясь в её глаза, в её ноздри, в её рот.       Она не пыталась вынырнуть. Напротив, она навалилась всем телом, продолжая топить саму себя, вжимая лицо в фаянсовое дно. Воздух выходил из легких крупными, шумными пузырями. Каждый пузырек был маленьким зеркалом, и в каждом она видела Его торжествующее лицо.       — Остин? Ты что там, заснула? — Боб постучал в дверь кабинки.       Скарлетт не отвечала. Её пальцы, всё еще сжимающие волосы на затылке, судорожно дернулись в последний раз. Вода в чаше окрасилась в розовый цвет — она так сильно билась лицом о дно, что разбила нос и лоб.       Когда санитары, заподозрив неладное, выбили дверь, они застали жуткую картину: Скарлетт стояла на коленях, её голова была глубоко погружена в воду, а руки застыли в мертвой хватке на собственных волосах. Она выглядела как странная, вывернутая наизнанку скульптура, пытающаяся слиться с сантехникой.       Санитар Боб, чертыхаясь, схватил Скарлетт за плечи и рванул её вверх. Её тело было обмякшим, как намокшая тряпка, голова безвольно откинулась назад, а с мокрых волос на кафель градом посыпались капли воды.       — Остин! Приди в себя, дура! — крикнул Боб, опуская её на пол коридора.       Второй санитар, молодой парень с бледным лицом, застыл над ней.       — Она не дышит, Боб. Она посинела.       — Делай массаж, я — дыхание! Живо!       Боб зажал её нос и припал к холодным, соленым губам Скарлетт. Он сделал первый резкий выдох, вгоняя воздух в её легкие. Грудь девушки едва заметно приподнялась. Боб отстранился, готовясь ко второму циклу, и в этот момент Скарлетт содрогнулась.       Это не был обычный кашель человека, захлебнувшегося водой. Это был звук перемалываемых камней. Скарлетт выгнулась дугой, её горло раздулось, а из уголка рта вместе с мыльной водой выплеснулось нечто, что с сухим, острым звоном ударилось о кафель.       Боб замер, глядя на пол. Рядом с его коленом лежал идеально ровный, треугольный осколок зеркала. Чистый, без единого пятнышка крови, он отражал мигающую лампу под потолком.       — Что за... — прошептал санитар. — Откуда у неё стекло?       Он не успел договорить. Скарлетт снова забилась в конвульсиях. Она широко открыла рот, и на этот раз вода, выходящая из её легких, была густой, как сироп, и абсолютно черной. Вместе с этой жидкостью на пол хлынул поток мелкого хрусталя.       Десятки, сотни крошечных зеркальных чешуек вылетали из её горла при каждом судорожном выдохе. Они звякали, рассыпаясь по коридору, создавая вокруг её головы сверкающий ореол. Санитары отпрянули.       — Она... она наелась битого стекла? — голос младшего сорвался на визг. — Боб, посмотри на её шею!       Под тонкой кожей шеи Скарлетт что-то двигалось. Острые углы выпирали изнутри, перемещаясь вверх к челюсти. Казалось, её пищевод забит битыми бутылками, которые пытаются прорваться наружу.       Скарлетт открыла глаза. В них больше не было белков. Вместо глаз у неё теперь были две ровные зеркальные линзы, в которых санитары увидели самих себя — но искаженных, с вытянутыми лицами и пустыми глазницами.       Она схватила Боба за руку. Её пальцы были ледяными и твердыми, как гранит.       — МЫ... ПОЧТИ... СОБРАЛИСЬ... — проскрежетал хор тысяч глоток. Звук шел не из её рта, а как будто из самих осколков, лежащих на полу.       В коридоре погас свет. Гроза за окном достигла своего пика, и очередная молния осветила холл. В этом кратковременном сиянии Боб увидел, что осколки на полу начали шевелиться. Они подползали друг к другу, соединяясь, как живая ртуть. За секунду они образовали контур человеческой руки, которая тянулась к ноге санитара.       — В реанимацию её! Быстро! — Боб попытался поднять Скарлетт, но его ладонь наткнулась на что-то острое.       Из пор её кожи начали прорастать тонкие стеклянные иглы. Они прошивали ткань робы, выходя наружу прозрачным ежом. Скарлетт кашлянула в последний раз, и из её рта вылетел крупный кусок амальгамы, на котором было отчетливо видно лицо Силуэта. Он подмигнул Бобу, прежде чем упасть и разбиться на тысячи новых, еще более мелких частей.       Когда они довезли каталку до реанимационного блока, Скарлетт была мертвенно бледной. Медсестры и дежурный врач в ужасе наблюдали, как при каждой попытке прочистить дыхательные пути из отсоса вылетает мелкая стеклянная пыль.       — Рентген! Срочно! — скомандовал врач.       Когда снимок проявили, весь персонал замер в гробовом молчании. На пленке не было видно ни костей, ни органов Скарлетт Остин. Вся внутренняя полость её тела — от малого таза до черепной коробки — была заполнена плотным, хаотичным нагромождением острых осколков. Она была полым сосудом, до краев набитым битым зеркалом.       Врач подошел к её телу, чтобы проверить пульс, но его рука замерла в нескольких сантиметрах от её шеи.       Скарлетт — или то, что от неё осталось — медленно повернула голову к нему. Её зеркальные глаза замерцали.       — Тяжелый случай, доктор? — прошептала она, и звук этот напомнил звон разбивающегося хрусталя в пустой комнате.       В ту же секунду все зеркала в операционной — маленькие стоматологические, зеркала в шкафах с медикаментами, даже линзы микроскопов — одновременно треснули, осыпаясь мелкой крошкой.       Силуэт наконец-то нашел свой дом. Ему больше не нужны были стены или рамы.       Он стал плотью.       Он стал Скарлетт.