Пульс в унисон

Декан Морган приняла их на следующее утро, до того как часы в главной башне пробили восемь. Чимин, который обычно в это время еще боролся с подушкой, сегодня проснулся сам, без будильника — волнение гнало кровь быстрее, и его волосы, едва он открыл глаза, вспыхнули цветом утренней зари, розово-золотым, нетерпеливым. Юнги, как всегда, был уже одет и сидел за своим столом, но Чимин заметил, что кружка с кофе перед ним остыла, а страница книги, на которой он якобы читал, не переворачилась уже полчаса. — Волнуешься? — спросил Чимин, натягивая мантию. — Анализирую, как лучше преподнести информацию, — ответил Юнги, но его пальцы, сжимающие кружку, дрожали чуть заметно. — Просто покажи ей фреску. Она ведьма. Она поймет. — Она декан. И она будет обязана доложить в комитет. — Не будет, — Чимин усмехнулся, завязывая шнурки. — Ты еще не понял? Декан Морган — из тех, кто сначала делает, а потом отчитывается. Если что-то нужно прятать от комитета, она спрячет. И сделает вид, что так и было. Юнги посмотрел на него с сомнением, но спорить не стал. Кабинет декана Морган находился в самой старой части Ковена, в башне, где стены помнили еще тех ведьм, которые основали академию. Внутри было тесно от книг, свитков, засушенных трав и бесчисленных пузырьков с зельями, которые стояли на каждом свободном сантиметре. Сама декан сидела в огромном кресле, которое, казалось, было старше ее самой, и пила чай из кружки с треснувшей ручкой, не обращая внимания на то, что жидкость периодически выплескивается на стол. — Рано вы, — сказала она, не поднимая головы. — Значит, нашли что-то важное. Или натворили. Или и то, и другое. — Нашли, — Чимин выступил вперед, протягивая зачарованную пластинку, на которую они с Юнги перенесли изображение фрески. — В западной башне. Там, где ее никто не охраняет и не убирает уже полвека. Декан Морган отставила кружку, взяла пластинку, и Чимин увидел, как ее лицо меняется. Сначала — любопытство. Потом — удивление. А потом — что-то, что он не мог прочитать, но что заставило ее отложить пластинку и посмотреть на них с новым, более острым вниманием. — Вы ходили туда ночью, — сказала она, и это был не вопрос. — Да, — ответил Юнги, и его голос был ровным, спокойным. Чимин удивился, как легко он признается в нарушении правил. — Официальное расследование зашло в тупик. Комитет готов законсервировать здание, не поняв, что с ним случилось. Мы не могли этого допустить. — Не могли, — повторила декан, и в ее голосе промелькнуло что-то, очень похожее на улыбку. — Это те самые слова, которые я сказала совету пятьдесят лет назад, когда они хотели закрыть западную башню. Не могли. И ходила туда ночью, несмотря на запреты. Она замолчала, разглядывая фреску, и Чимин заметил, как ее пальцы, покрытые старыми шрамами от ожогов и порезов, осторожно гладят край пластинки. — Я знаю эту фреску, — сказала она наконец. — Видела ее, когда была молодой. Тогда она была ярче, краски не успели осыпаться. Я хотела рассказать о ней совету, но мне сказали, что это не имеет значения. Старая живопись, говорили они. Не более чем украшение. — Но это не украшение, — тихо сказал Чимин. — Это ключ. Там изображен ритуал. Волшебник и ведьма соединяют свои силы, питают источник, на котором потом построили Орден. А символ, который появляется в стенах сейчас, — это часть того же самого. Только искаженная. Сломанная. Декан Морган посмотрела на него, и в ее взгляде Чимин увидел то, что редко видел в глазах взрослых — уважение. Не снисходительное, не покровительственное, а настоящее, равное. — Вы поняли это сами? — спросила она. — Мы поняли вместе, — сказал Юнги, и Чимин почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Моя диагностика показывает искажения в структуре источника. Его чутье указывает на эмоциональную природу этих искажений. А фреска соединила эти два факта в одно целое. Декан переводила взгляд с одного на другого, и Чимину казалось, что она видит больше, чем они хотят показать. Видит то, как они стоят рядом — чуть ближе, чем нужно для простого доклада. Как их плечи почти касаются. Как его волосы, только что розово-золотые, вдруг стали теплыми, почти персиковыми. — Ваша магия резонирует, — сказала она, и это снова был не вопрос. Чимин открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «это было случайно» или «мы не знаем, почему», но Юнги опередил его. — Да, — сказал он просто. — В Ордене, когда на нас напала статуя. Мои амулеты и его зелье создали эффект, который не могла создать ни одна из сил по отдельности. Мы не знаем, почему это произошло. Но фреска подсказывает, что это не случайность. Декан Морган долго молчала. Потом встала, подошла к окну, за которым виднелись шпили Ордена, серые на фоне утреннего неба. — Я верю вам, — сказала она, не оборачиваясь. — И я верю тому, что вы нашли. Но комитет не поверит. Или поверит, но сделает вид, что не верит, потому что признать, что проблема требует не стандартного протокола, а чего-то большего, — это признать, что они не знают, что делать. А волшебники, — она бросила короткий взгляд на Юнги, — не любят признавать свое бессилие. — Мы знаем, — сказал Юнги, и в его голосе не было обиды, только принятие. — Поэтому мы пришли не для того, чтобы просить вас доложить комитету. — А для чего? — Чтобы попросить вас не докладывать, — Чимин шагнул вперед. — Мы хотим продолжать работать. Но не так, как сейчас — по расписанию, с согласованиями, с ограничениями. Мы хотим ходить в Орден, когда это нужно. В любое время. И мы хотим, чтобы вы знали об этом. — Чтобы я прикрывала ваши спины перед комитетом? — декан повернулась к ним, и в ее глазах блеснул огонь, который Чимин видел только у молодых ведьм, готовящихся к опасному ритуалу. — Чтобы вы могли нас спасти, если что-то пойдет не так, — ответил Юнги, и его голос был твердым, как сталь. — Мы не просим разрешения. Мы просим страховки. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Чимин слышал, как тикают часы на стене — старые, с маятником, который отсчитывал секунды с какой-то зловещей неторопливостью. Волосы его замерли в цвете ожидания — глубоком, янтарном. — Вы оба понимаете, — медленно сказала декан, — что если что-то случится, я не смогу официально вас защитить. Я не смогу сказать, что вы действовали с моего разрешения. Я буду вынуждена отрицать, что знала о ваших планах. — Понимаем, — кивнул Чимин. — И вы все равно хотите, чтобы я знала? — Да, — Юнги шагнул ближе к столу. — Потому что если мы не вернемся, кто-то должен знать, куда идти. Кто-то должен знать, что мы нашли, и продолжить нашу работу. Мы не хотим, чтобы то, что случилось с Элинор Вэнс, повторилось с нами. Декан Морган замерла. Она смотрела на Юнги так, будто видела его впервые, и Чимин понял, что имя Элинор — это имя, которое она знает. Которое помнит. — Элинор Вэнс, — повторила декан, и в ее голосе появилась хрипотца. — Вы нашли ее дневник? — В архивах Ордена, — ответил Чимин. — Она знала. Она пыталась предупредить, но ее не услышали. Или не захотели слышать. А потом ее имя исчезло из всех документов. Как будто ее не существовало. Декан Морган села обратно в кресло, и в этот момент она выглядела не как глава академии, а как старая женщина, которая слишком много видела и слишком много помнит. — Элинор была моей прабабкой, — сказала она, и у Чимина перехватило дыхание. — Она не исчезла. Она ушла из Ордена, вышла замуж за ведьмака, сменила имя. Ее дневник считался утерянным. Я искала его всю жизнь. Она взяла пластинку с фреской, поднесла к свету, и Чимин увидел, как ее руки дрожат. — Она говорила мне, когда я была маленькой, — продолжала декан. — Говорила, что есть связь, которую волшебники разорвали. Что здание, которое они построили, стоит на чем-то, что требует не формул и артефактов, а... единения. Я не понимала тогда. Думала, это сказки старой женщины. А теперь... Она замолчала, и Чимин видел, как она борется с собой, как ее лицо, обычно спокойное и чуть насмешливое, становится жестким, решительным. — Вы будете ходить в Орден по ночам, — сказала она, и это был не вопрос. — Вы будете ходить, когда здание спит, когда его стражи — статуи, тени, все, что там проснулось, — менее активны. Вы будете искать ответы там, где днем нельзя пройти. — Да, — сказал Юнги. — Я не буду спрашивать, что именно вы там делаете. Не буду просить отчетов. Но я хочу знать, когда вы уходите и когда возвращаетесь. Она встала, подошла к стене, где среди засушенных трав висело старое зеркало в почерневшей раме, и сняла его. Под зеркалом оказалась небольшая ниша, в которой лежали два амулета — маленькие, невзрачные, на кожаных шнурках. — Это маяки, — сказала она, протягивая их Чимину и Юнги. — Старая ведьминская работа. Наденьте и не снимайте. Если вы попадете в беду, нажмите на камень — он нагреется, и я почувствую. Где бы вы ни были, даже если здание попытается скрыть ваше присутствие, я найду вас. Чимин взял амулет, надел на шею, и камень прильнул к коже, теплый, живой. Рядом Юнги делал то же самое, и Чимин заметил, как его пальцы задержались на шнурке, будто он не был уверен, что имеет право на эту защиту. — Еще одно, — декан Морган подошла к столу, достала из ящика старую карту и развернула ее перед ними. — Это план Ордена. Не тот, что хранится в их архивах, а тот, что составила Элинор. Здесь отмечены все точки, где символы появлялись в ее время. Сравните с вашими данными. Там, где они совпадают, — сердце источника. Именно туда вам нужно будет попасть. Юнги склонился над картой, и Чимин увидел, как его глаза загораются — не холодным светом артефактора, а живым, горячим, человеческим. — Здесь, — Юнги указал на точку в центре главного зала. — Мои модули показывают максимальную пульсацию именно здесь. Но пройти туда невозможно — днем там слишком опасно. — Ночью, — сказала декан, — стражи слабее. Но не исчезают полностью. Вы будете двигаться медленно, осторожно. И если что-то пойдет не так — вы уходите. Немедленно. Здание не стоит ваших жизней. — Оно стоит того, чтобы его спасли, — тихо сказал Юнги, и Чимин услышал в его голосе что-то, что заставило его сердце сжаться. — Спасут, — сказал Чимин, и его волосы вспыхнули уверенным, ярким золотом. — Мы его спасем. Вместе. Декан Морган посмотрела на них, и в ее глазах, вдруг ставших очень молодыми, очень живыми, Чимин увидел ту самую Элинор — ту, что писала в дневнике о правде, которую никто не хотел слышать. Ту, что знала и верила. — Возвращайтесь до рассвета, — сказала она, убирая карту и протягивая ее Юнги. — Я буду ждать. Если вас нет к шести утра, я приду сама. И горе тому зданию, если оно посмеет вас удержать. Она сказала это с такой уверенностью, что Чимин невольно улыбнулся. В этом была вся декан Морган — старая ведьма с пятном на мантии и колпаком, вечно сползающим на глаз, которая готова была пойти против целого Ордена, против комитета, против всего мира, если нужно будет спасти своих студентов. — Спасибо, — сказал Юнги, и в его голосе было столько искренности, что Чимин почувствовал, как что-то сжимается в груди. — Не благодарите, — декан махнула рукой, возвращаясь к своей кружке с чаем. — Просто вернитесь. Оба. Они вышли из кабинета, и Чимин почувствовал, как амулет на шее нагревается, подстраиваясь под температуру его тела. Рядом Юнги поправлял свой, и Чимин заметил, что тот тоже стал теплым, почти горячим. — Она знает, — сказал Чимин, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их никто не слышал. — Про Элинор. Про фреску. Про нас. — Про нас? — Юнги поднял бровь. — Про то, что наша магия резонирует. Про то, что мы... — Чимин замолчал, не зная, как закончить фразу. — Она ведьма, — сказал Юнги, и в его голосе не было насмешки. — Она чувствует такие вещи. И она права — нам нужно добраться до источника. Ночью. Когда здание спит. — Сегодня? — Чимин посмотрел на часы в конце коридора. Стрелки показывали половину девятого утра. — Нет. Сегодня мы будем готовиться. Изучим карту, подготовим зелья, проверим амулеты. Завтра, — Юнги посмотрел на него, и в его черных глазах Чимин увидел тот самый огонь, который зажегся в нем, когда они нашли фреску, — завтра ночью мы идем. Чимин кивнул, чувствуя, как внутри поднимается волна азарта. Не страха — он уже привык к страху, научился работать с ним, как с непокорным ингредиентом в зелье. Азарта. И еще чего-то, чему он пока не хотел давать название. — Тогда нам нужно много чего успеть, — сказал он, поворачиваясь к лестнице, ведущей в их комнату. — Я хочу сварить еще одно зелье. То, что мы использовали против статуи, было сырым. Если добавить туда корень фейри-папоротника и каплю твоего резонансного амулета... — Ты хочешь повторить тот эффект? — Я хочу его усилить, — Чимин улыбнулся, и его волосы, только что спокойно-золотые, вспыхнули ярким, дерзким медным. — Если наша магия поет в унисон, пусть поет громче. Юнги смотрел на него, и Чимин видел, как его лицо, обычно непроницаемое, медленно меняется. Как уходит напряжение, как черты становятся мягче, и в глазах появляется что-то, что Чимин уже научился узнавать — не холод, не расчет, а что-то живое, теплое, настоящее. — Ты опасен, когда так улыбаешься, — сказал Юнги, и его голос был низким, чуть хриплым. — Я опасен всегда, — парировал Чимин, поднимаясь по лестнице. — Просто ты не замечал. Слишком занят был, раскладывая мои зелья по алфавиту. — Это была необходимость. — Это было вторжение в личное пространство. — Твое личное пространство представляло угрозу для экологии комнаты. — Моя экология — это творческий беспорядок! — Твой творческий беспорядок привлек муравьев! Они зашли в комнату, все еще препираясь, и Чимин поймал себя на мысли, что этот спор — привычный, почти ритуальный — стал частью его дня такой же естественной, как утреннее зелье или вечернее наблюдение за звездами. Что он уже не раздражается, когда Юнги поправляет его вещи. Что ему даже нравится, когда тот ворчит, убирая пузырьки на полку. — Ладно, — сказал он, когда они оба оказались внутри и дверь за ними закрылась. — Давай карту. Посмотрим, куда мы полезем завтра. Юнги развернул карту на столе, и Чимин пододвинул свой стул ближе — так близко, что их плечи почти касались. Он чувствовал тепло, исходящее от волшебника, слышал его дыхание, видел, как его пальцы, тонкие и бледные, водят по линиям, нарисованным рукой Элинор триста лет назад. — Здесь главный зал, — говорил Юнги, и его голос был сосредоточенным, профессиональным. — Согласно карте, под ним есть подземный уровень. Вход замаскирован, но Элинор его нашла. Если мы сможем пройти туда, то, возможно, найдем источник. — А ночью мы сможем туда пройти? — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Но днем — точно нет. Статуи слишком активны, тени почти материальны. Мои модули показывают, что ночью фон падает на сорок процентов. Это наш шанс. — И мы будем одни, — тихо сказал Чимин. — Одни, — согласился Юнги. Они помолчали. Чимин смотрел на карту, на изгибы линий, на пометки, сделанные дрожащей рукой женщины, которая знала правду и не смогла ее доказать. Потом перевел взгляд на амулет, висящий на шее у Юнги — маленький, невзрачный камень, который мог спасти им жизнь. — Декан сказала, что придет за нами, если мы не вернемся к шести, — сказал Чимин. — Я ей верю. — Я тоже, — Юнги повернулся к нему, и теперь они сидели лицом к лицу, слишком близко, чтобы это было просто разговором напарников. — Но давай сделаем так, чтобы ей не пришлось этого делать. — Обязательно, — Чимин улыбнулся, и его волосы, поймав настроение, засветились мягким, теплым персиковым. — Я еще не закончил с тобой спорить о метле. Мне нужно как минимум полгода, чтобы доказать, что я прав. — Ты не прав, — возразил Юнги, но в его голосе не было прежней твердости. — Посмотрим, — Чимин поднялся, подошел к своей полке с зельями, где пузырьки теперь стояли в идеальном порядке — спасибо соседу, — и выбрал те, что понадобятся завтра. — Посмотрим, кто из нас будет прав, когда мы вернемся. — Когда, — повторил Юнги, и в этом слове было столько уверенности, что Чимин невольно обернулся. Волшебник смотрел на него, и в его черных глазах, впервые за все время их знакомства, не было ни тени сомнения. Только твердая, непоколебимая вера в то, что они справятся. Что они вернутся. Что они сделают то, что не удалось Элинор триста лет назад. — Когда, — повторил Чимин, чувствуя, как амулет на его шее становится теплее, как магия, спящая в нем, откликается на что-то невидимое, что тянется между ними. — Мы вернемся. Вместе. Юнги кивнул, и в этом кивке было обещание. Такое же твердое, как тот, что они дали друг другу ночью у западной башни. И Чимин знал — они его сдержат. Потому что теперь у них было не только здание, которое нужно спасти, и тайна, которую нужно разгадать. У них было что-то большее. Что-то, что начиналось с фрески, с резонанса их магии, с обещаний, сказанных в темноте. И завтра ночью, в сердце больного, дышащего тьмой здания, это что-то должно было пройти проверку на прочность. Они вышли из Ковена в полночь. Луна висела низко, пряталась за тяжелыми облаками, и лес, отделяющий академию ведьм от Ордена Серебряного Жезла, казался черным, непроходимым. Чимин чувствовал, как трава цепляется за его сапоги, как ветер, холодный и сырой, пробирается под мантию, заставляя волосы менять цвет с золотого на тревожно-серебристый. Юнги шел рядом, молчаливый, сосредоточенный, и только его амулеты — три маленьких шара, которые он держал в специальной сумке на поясе, — слабо светились сквозь ткань, пульсируя в такт чему-то, что Чимин не мог слышать, но чувствовал всем телом. — Фон растет, — сказал Юнги, когда они вышли на опушку. — Быстрее, чем днем. Как будто здание знает, что мы идем. — Или ждет, — поправил Чимин, глядя на серые шпили, возвышающиеся над деревьями. В свете луны они казались не каменными, а костяными, древними, как само время. — Декан сказала, что ночью стражи слабее. Но она не сказала, что здание становится более... чувствительным. — Чувствительным? — Оно ощущает нас. Я чувствую это еще отсюда. Оно не спит. Оно просто... притворяется. Они подошли к воротам. Юнги достал амулеты, активировал их, и они засветились ровным, спокойным светом — никаких тревожных миганий, никаких красных вспышек. Чимин перевел дыхание, чувствуя, как камень на его шее — подарок декана — нагревается, подстраиваясь под его пульс. — Идем, — сказал Юнги, и они переступили порог. Внутри было темнее, чем когда-либо. Тьма здесь была не просто отсутствием света, а чем-то плотным, почти жидким, что обтекало их, прикасалось к лицу, к рукам, заставляя кожу покрываться мурашками. Чимин поднял руку, прошептал заклинание, которому научила его бабушка, когда он был еще ребенком, и на его ладони вспыхнул маленький огонек — светлячок, теплый, золотистый, живой. Он взлетел в воздух, закружился над их головами, разгоняя тьму, и Чимин увидел коридор, по которому они шли уже столько раз, но который сегодня казался чужим, измененным. — Держись рядом, — сказал Юнги, и Чимин услышал в его голосе то, что не слышал раньше — не командную ноту, а просьбу. — Я рядом, — ответил он, и их руки встретились в темноте, переплелись пальцами, и это было так естественно, так правильно, что ни один из них не сказал ни слова. Они шли по коридору, и Чимин чувствовал, как здание дышит. Не пульсация символов на стенах, не холодный ветер, тянущий из открытых дверей, а настоящее, глубокое дыхание, как у спящего зверя, который вот-вот проснется. Стены, покрытые инеем, отсвечивали серебром в свете светлячка, и Чимин заметил, что символы сегодня ярче, чем днем, их линии пульсируют чаще, будто они гонят кровь по жилам этого каменного тела. — Сюда, — Юнги потянул его за руку, сворачивая в боковой проход, который раньше был закрыт массивной дверью. Теперь дверь была распахнута, и за ней открывалась лестница, уходящая вниз, в самое сердце здания. — Подземный уровень, — прошептал Чимин, вспоминая карту Элинор. — Вход, который она нашла. — И который никто не охраняет, — Юнги поднял амулет, и тот засветился ярче. — Фон здесь ниже. Как будто основная активность сосредоточена на верхних этажах, а сюда... сюда никто не ходит. — Или не хотят ходить, — Чимин сделал шаг вниз, и ступенька под его ногой скрипнула так жалобно, будто здание застонало. Они спускались медленно, осторожно, и чем глубже они уходили, тем тише становилось вокруг. Исчезли скрипы, исчез ветер, исчезло даже дыхание здания, которое Чимин чувствовал наверху. Здесь была только тишина — абсолютная, полная, как в могиле. — Юнги, — Чимин остановился, сжимая его руку. — Мне здесь не нравится. Это неправильная тишина. Она... Он не договорил. Светлячок над их головами мигнул, и в следующую секунду Чимин увидел это. Стены подземного уровня не были каменными. Они были живыми — покрытыми той самой сетью символов, но здесь символы не пульсировали, а текли, двигались, переплетались друг с другом, образуя узоры, которые менялись прямо на глазах. В центре этого переплетения, в самой глубине, было что-то — сгусток света, который горел ровно, спокойно, но Чимин чувствовал, что это спокойствие обманчиво. Что под ним скрывается сила, по сравнению с которой все, что они видели раньше, — лишь тени. — Источник, — выдохнул Юнги, и в его голосе было благоговение. — Мы нашли его. Они сделали еще несколько шагов, и Чимин почувствовал, как магия источника касается его — нежно, осторожно, как пальцы, проверяющие, кто пришел. Это было не похоже на ту холодную, отстраненную силу, что жила в стенах Ордена. Это было тепло. Живое. Древнее. — Оно чувствует нас, — прошептал Чимин, и его волосы, только что серебристые от тревоги, начали наливаться теплым, медовым цветом. — Оно... узнает. — Что значит «узнает»? — Юнги шагнул вперед, протягивая руку к источнику, и Чимин увидел, как его амулеты засветились ярче, чем когда-либо, их свет смешивался со светом древней магии, создавая новые, невиданные оттенки. — Не знаю, — Чимин закрыл глаза, пытаясь настроиться на эту волну, понять язык этой силы. — Оно помнит. Помнит тех двоих с фрески. Помнит, как их магия соединялась, как они... Он не успел закончить. Юнги коснулся источника, и в тот же момент Чимин почувствовал это — не удар, не взрыв, а волну. Волну, которая поднялась из глубины, из самого сердца здания, и накрыла их обоих, смывая все барьеры, все защиты, все стены, которые они строили между собой. Это была не боль. Это была не тьма. Это была страсть — древняя, дикая, первозданная, как огонь, как вода, как ветер, который сметает все на своем пути. Чимин чувствовал ее каждой клеткой своего тела, и она была не чужой, не враждебной. Она была откликом на что-то, что жило в нем самом, что он прятал глубоко, не смея признаться даже себе. — Чимин, — голос Юнги был хриплым, чужим, и когда Чимин открыл глаза, он увидел, что волшебник стоит в двух шагах от него, но этот шаг казался непреодолимым, потому что воздух между ними гудел, вибрировал, и Чимин чувствовал его дыхание на своей коже, хотя они не касались друг друга. — Это эхо, — сказал Чимин, и его голос дрожал. — Это не проклятие. Это... то, что было здесь. Их чувства. Таких сильных, что они остались в камне. Навсегда. — Я знаю, — Юнги шагнул к нему, и этот шаг был таким медленным, таким осторожным, будто он шел по тонкому льду. — Я чувствую это. Я чувствую... Он не договорил. Волна накрыла их снова, и Чимин почувствовал, как его магия — его ведьминская, интуитивная, живая магия — вырывается наружу, не слушаясь его, тянется к Юнги, к его строгой, кристальной силе, и та отвечает, не сопротивляясь, не подавляя, а раскрываясь навстречу, как цветок на солнце. — Нам нужно уходить, — Чимин услышал свой голос будто со стороны, и он был чужим, низким, полным чего-то, что он не мог контролировать. — Сейчас. Или... — Или что? — Юнги стоял так близко, что Чимин видел отражение светлячка в его черных глазах, видел, как его зрачки расширены, как дыхание сбивается, как его рука, та, что касалась источника, дрожит. — Или мы не сможем уйти, — Чимин чувствовал, как эхо древней страсти пронизывает его, как его тело становится чужим, как каждая клетка кричит о том, чтобы прикоснуться, почувствовать, сломать эту последнюю стену, которая еще держится между ними. — Юнги, пожалуйста... Волна ударила в третий раз, и Чимин понял, что это конец. Его магия, его тело, его сознание — все кричало о том, чтобы сдаться, чтобы позволить этому древнему, дикому чувству захлестнуть его, унести, переплавить в нечто новое, неведомое. Он чувствовал, как Юнги делает шаг, как его руки поднимаются, чтобы коснуться его лица, и в этот момент, собрав всю волю, всю силу, которая у него была, Чимин отступил. — Нет, — выдохнул он, и его голос был резким, как удар хлыста. — Не здесь. Не так. Он поднял руку, и в его пальцах вспыхнул свет — не тот, что давал светлячок, а другой, яркий, живой, полный его собственной, не заменимой магии. Он вызвал метлу. Она прилетела не из Ковена — она прилетела из его сердца, из его крови, из той связи, что была между ними с первого дня, когда бабушка подарила ее маленькому мальчику, который еще не знал, что такое страх. Метла влетела в подземелье, разрезая тьму, и Чимин схватил ее, чувствуя, как дерево откликается на его прикосновение, как его магия перетекает в нее, делая сильнее, быстрее. — Садись, — крикнул он Юнги, и тот, не спрашивая, не колеблясь, прыгнул на метлу позади него, обхватив руками за талию так крепко, что Чимин почувствовал его сердцебиение сквозь одежду. Метла рванула вверх, вылетая из подземелья, проносясь по коридорам, где стены теперь кричали — не символы, не тьма, а сам камень, древний, больной, разбуженный их присутствием. Чимин не видел дороги, он чувствовал ее — чувствовал, куда повернуть, где подняться, где нырнуть в проем, который открывался за секунду до того, как они влетали в него. Метла слушалась его, как никогда раньше, и Чимин знал — это не его сила. Это их сила. Та, что проснулась в источнике. Та, что теперь пульсировала между ними, соединяя их в полете так же, как соединила в галерее, когда статуя угрожала их жизни. Они вылетели из ворот Ордена в тот момент, когда первые лучи солнца коснулись шпилей, и Чимин направил метлу вверх, в небо, которое уже начинало светлеть. Ветер бил в лицо, холодный, живой, и Чимин чувствовал, как напряжение, копившееся часы, начинает отпускать, как дыхание выравнивается, как сердце, только что готовое выпрыгнуть из груди, начинает биться ровнее. — Чимин, — голос Юнги был прижат к его уху, горячий, сбивчивый. — Чимин, мы... — Я знаю, — крикнул Чимин в ответ, чувствуя, как руки на его талии сжимаются сильнее, как тело Юнги прижимается к его спине, и это прикосновение, даже сквозь одежду, обжигает, как пламя. — Держись. Сейчас будем дома. Метла нырнула в окно их комнаты так легко, будто делала это каждый день, и Чимин спрыгнул на пол, чувствуя, как ноги подкашиваются, как Юнги спрыгивает следом, и они стоят, тяжело дыша, глядя друг на друга в сером свете рассвета, пробивающегося сквозь занавески. И в этот момент эхо древней магии, которое преследовало их от самого источника, накрыло их снова. Чимин не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, он. Может быть, Юнги. Может быть, они оба, одновременно, как в тот раз, когда их магия соединилась в галерее, создав нечто новое, невиданное. Но в следующую секунду они прикасались друг друга — руки, губы, дыхание, все смешалось в одно, неразделимое ощущение. Поцелуй был не нежным. Он был яростным, жадным, полным всего, что они подавляли дни, недели — каждое случайное прикосновение, каждый взгляд, каждый спор, за которым пряталось что-то большее. Чимин вцепился в волосы Юнги, черные, шелковистые, которые он так хотел потрогать с первой минуты их знакомства, и потянул, заставляя запрокинуть голову, открывая шею, длинную, бледную, с бьющейся под кожей жилкой. Он припал к ней губами, чувствуя, как Юнги выдыхает что-то невнятное, как его руки скользят под мантию, срывая ее с плеч, как пальцы, всегда такие аккуратные, такие точные, сейчас дрожат, торопятся, путаются в застежках. — Не могу больше, — выдохнул Юнги, и его голос был низким, хриплым, незнакомым. — Чимин, я не могу... — И не надо, — Чимин рванул ворот его рубашки, и пуговицы разлетелись в стороны, звякнув о пол. — Не надо больше. Он толкнул Юнги на кровать, и тот упал на спину, глядя на него снизу вверх — черные глаза горят, губы припухшие, растрепанный, чужой, и Чимин чувствует, как что-то обрывается внутри, как последний барьер, который он держал, падает, и он нависает сверху, прижимая его к постели, чувствуя каждую линию его тела через тонкую ткань. — Я думал об этом, — шепчет Чимин, и его голос дрожит, — каждую ночь. Каждую ночь, когда ты сидел за столом, а я лежал здесь и слышал твое дыхание. Я хотел... — Я знаю, — Юнги тянет его за волосы, заставляя наклониться, и их губы снова встречаются — жестко, почти больно, и Чимин чувствует вкус крови, своей или его, неважно. — Я тоже. Я думал, что сойду с ума. Каждый раз, когда ты улыбался, когда твои волосы меняли цвет, когда ты смотрел на меня так... Он не договаривает, потому что Чимин начинает расстегивать его ремень, и движения его резкие, нетерпеливые, и Юнги помогает, стягивает с себя рубашку, и Чимин видит его тело — бледное, с темными сосками, с тонкой полоской волос, уходящей вниз, — и на секунду замирает, потому что это слишком, слишком много, слишком хорошо. — Смотри на меня, — приказывает Юнги, и его голос — не просьба, не вопрос, а требование, и Чимин поднимает глаза, встречает его взгляд, черный, глубокий, бездонный. — Не прячься. Не сейчас. Чимин снимает с себя остатки одежды, и Юнги тянет его на себя, и они лежат, прижавшись друг к другу, кожа к коже, и это ощущение — ни с чем не сравнимое, когда чужое тепло становится своим, когда чужое дыхание смешивается с твоим, когда ты чувствуешь, как сердце другого бьется в унисон с твоим. — Я хочу, — шепчет Чимин, и его голос срывается. — Я хочу чувствовать тебя. Весь. Юнги переворачивает их, нависает сверху, и Чимин видит, как его руки, такие умелые, такие точные, поднимает с пола жезл — Чимин не видит, не хочет знать, потому что в следующую секунду пальцы, прохладные, скользкие, касаются его, и он выгибается, вцепляясь в простыни, потому что это слишком, слишком много, слишком хорошо. Движения делекатны, но и в то же время напористые. — Смотри на меня, — повторяет Юнги, и Чимин смотрит, не может отвести взгляд, когда пальцы входят в него, медленно, осторожно, и это не боль, нет, это нечто большее, нечто, что заставляет его кричать, вжиматься в кровать, искать больше, глубже, сильнее. — Хватит, — выдыхает Чимин, и его голос — стон, мольба, приказ. — Хватит, я хочу... Юнги наклоняется, целует его, и в этом поцелуе — все, что они не говорили. Все взгляды, все случайные прикосновения, все споры, в которых было больше, чем просто злость. Все ночи, когда они лежали в двух шагах друг от друга и не могли уснуть, потому что слышали чужое дыхание. А потом Юнги входит в него, медленно, глубоко, и Чимин чувствует, как мир рушится, как время останавливается, как его магия — его ведьминская, живая, непокорная магия — вырывается наружу, обвивает их, как те символы на фреске, и Юнги стонет, чувствуя это, его амулеты, забытые на столе, загораются ровным, спокойным светом, и их магия снова соединяется, поет в унисон, как тогда, в галерее, как в источнике, как должно было быть всегда. Как мелкие предметы, баночки, артефакты, пыль поднимается в верх всего на дюйм под напором магии двух тел. — Чимин, — Юнги двигается, и каждое его движение отзывается в теле Чимина дрожью, искрами, вспышками света, которые они видят даже сквозь закрытые веки. — Чимин, ты чувствуешь? — Да, — выдыхает Чимин, и его голос — не его, чужой, низкий, полный того, что он прятал так долго. Как член Юнги гладит Чимина изнутри, любит, поднимает ворох мурашек по телу. Юнги ускоряется, и Чимин чувствует, как напряжение нарастает, как мир сужается до точки, где есть только они — его руки, вцепившиеся в плечи Юнги, его губы, ищущие его губы, его дыхание, смешанное с его дыханием. — Не останавливайся, — шепчет Чимин, и его голос — мольба, молитва, заклинание. — Пожалуйста, не останавливайся. Юнги не останавливается. Он двигается быстрее, глубже, останавливается и вбивается до шлепка, и Чимин чувствует, как что-то внутри него ломается, как волна — не та, древняя, чужая, а своя, настоящая, — накрывает его, заставляя выгнуться, закричать, вцепиться в Юнги так, что, наверное, останутся синяки. Он чувствует, как Юнги напрягается, как его дыхание сбивается, как он произносит его имя. Как пальцы Юнги цепляются за внутреннюю часть бедер, оставляя синяки. А потом все замирает. Только мышцы подрагивают, а воздух выходит из легких со звуком полного наслаждения. Тишина, тяжелая, плотная, наполненная только их дыханием, их сердцами, их магией, которая медленно, нехотя отпускает их, возвращая в реальность. Чимин лежит, чувствуя, как Юнги тяжело дышит рядом, как его рука, все еще лежащая на его бедре, дрожит. Он хочет сказать что-то, но не может — слова застревают в горле, и только волосы, влажные от пота, липнут к вискам, и цвет их — не золотой, не розовый, а какой-то странный, глубокий, которого никогда не было. Как член Юнги подрагивает внутри Чимина, заполяя семенем до краев. Юнги первым нарушает молчание, выходя, заставляя Ведьму дернуться. — Это было... — начинает он и замолкает. Чимин открывает глаза, смотрит на потолок, где еще дрожат отблески их магии, и чувствует, как реальность медленно возвращается. В комнате пахнет потом, травой, озоном и полным наслаждением, но меняется осознанной неловкостью. — Это было из-за магии, — говорит Чимин, и его голос звучит ровно, слишком ровно для того, что только что произошло. — Эхо источника. Оно накрыло нас. Мы не... — Не контролировали себя, — заканчивает Юнги, и Чимин слышит, как он садится на кровать расслабляя мышцы, как его пальцы сжимают простыню. Тишина между ними становится тяжелой, почти осязаемой. Чимин чувствует, как Юнги отодвигается, как между ними образуется пространство — физическое и не только. Он хочет повернуться, посмотреть на него, сказать что-то, что вернет их в то мгновение, когда не было слов, а было только дыхание, кожа, магия, но не может. — Это не... — начинает он и замолкает, потому что не знает, что сказать. Что это было? Ошибкой? Случайностью? Тем, что должно было случиться с первой минуты их знакомства? — Это было из-за магии, — повторяет Юнги, и в его голосе нет вопроса, только утверждение. — Мы не должны... — Не должны, — соглашается Чимин, и его волосы, только что глубокого, незнакомого цвета, тускнеют, становятся пепельно-серыми. Они сидят на разных концах кровати, и утро, серое, холодное, пробивается сквозь занавески, освещая комнату, где еще царит хаос — разбросанная одежда, опрокинутый стул, амулеты Юнги, которые потухли и теперь лежат на столе темными, мертвыми камнями. — Нам нужно в душ, — говорит Юнги, и его голос деловой, спокойный, как всегда. — И нужно подготовить отчет для декана. О том, что мы нашли источник. — Да, — Чимин кивает, чувствуя, как его тело ноет, как на коже еще горят следы прикосновений, которые он не просил, но которые теперь, кажется, въелись в него навсегда. — Отчет. Конечно. Юнги встает, подбирает с пола рубашку — ту, с оторванными пуговицами, — и Чимин видит его спину, бледную, с царапинами, которые оставил он, и чувствует, как к горлу подкатывает что-то, что он не может проглотить. — Чимин, — Юнги оборачивается, и Чимин видит его лицо — спокойное, непроницаемое, только глаза, черные-черные, смотрят слишком пристально, слишком остро. — Это было... это не должно повториться. Мы не можем позволить себе отвлекаться. Орден, источник, то, что мы нашли... это важнее. — Я знаю, — Чимин чувствует, как его голос становится чужим, как внутри него что-то сжимается, замерзает. — Это была случайность. Из-за магии. — Из-за магии, — повторяет Юнги, и в его голосе нет сомнения, только уверенность, которая должна бы успокоить, но почему-то делает только больнее. Он уходит в ванную, и Чимин слышит, как льется вода, как Юнги, наверное, стоит под струей, смывая с себя все, что было этой ночью. Чимин смотрит на свои руки — они дрожат, и он не знает, от холода или от того, что только что случилось. «Из-за магии», — говорит он себе, и эти слова должны быть оправданием, но звучат как приговор. Он встает, подбирает свою одежду, надевает, чувствуя, как ткань касается кожи, которая еще помнит чужие пальцы, чужие губы, чужое дыхание. Волосы его тусклые, серые, и он знает, что сегодня они не вернут свой цвет до тех пор, пока он не решит, что чувствует на самом деле. А он не знает. Или знает, но боится признаться. Ванная замолкает, и Чимин слышит, как Юнги выходит, как его шаги направляются к столу, как он садится на стул и начинает разбирать свои амулеты — молча, сосредоточенно, как будто ничего не случилось. Как будто час назад он не стонал его имя, не вжимался в него, не был с ним единым целым. Чимин закрывает глаза, делает глубокий вдох и выходит из комнаты. Ему нужно в душ. Нужно смыть с себя эту ночь, этот запах, эти прикосновения, которые жгут, как клеймо. Нужно стать тем, кем он был до — легким, беззаботным, с волосами, которые меняют цвет от настроения, а не от того, что произошло между ними. Но когда он проходит мимо Юнги, он замечает, как его пальцы, разбирающие амулеты, дрожат. Как его плечи напряжены. Как он не поднимает головы, даже когда Чимин останавливается на секунду, чтобы взять полотенце. — Юнги, — говорит Чимин, и его голос тихий, почти неслышный. — Что? — Юнги поднимает голову, и Чимин видит его лицо — спокойное, ровное, только в глазах, в самой глубине, что-то мелькает, что-то, что он прячет так же старательно, как Чимин прячет свои волосы под серым цветом. — Ничего, — Чимин уходит в ванную, закрывает дверь, прислоняется к ней лбом и чувствует, как по щекам текут слезы, которых он не ждал, не хотел, не понимает. Он стоит так долго, пока вода в душе не становится холодной, пока его волосы, наконец, не начинают светлеть, возвращаясь к своему привычному золотому, но не до конца, оставаясь в полутоне, в ожидании того, что он не может себе позволить. Когда он выходит, Юнги сидит за столом, перед ним разложены амулеты, карта, дневник Элинор. Он не поднимает головы, когда Чимин садится на свою кровать, и они молчат — долго, тяжело, и в этой тишине слышно только, как тикают часы на стене, отсчитывая время, которое они потеряли. Или, может быть, время, которое они только начинают отсчитывать заново. Чимин лежал на кровати, уставившись в потолок, и чувствовал, как мысли ворочаются в голове, как камни в барабане для сушки трав. Тело еще помнило прикосновения, губы горели, и он злился на себя за то, что не может сосредоточиться на главном — на источнике, на символе, на фреске. Вместо этого он думал о том, как дрожали пальцы Юнги, когда тот разбирал амулеты, как его голос звучал ровно и холодно, когда он сказал «это было из-за магии». И эта фраза, которую Чимин сам же предложил, теперь застряла в горле комком, который невозможно проглотить. Он перевернулся на бок, потом на живот, потом снова на спину. Волосы его были тусклыми, серыми, и он ненавидел этот цвет, но не мог заставить их измениться. Они были честнее его самого, а он не хотел сейчас честности. Он хотел забыть. Или, наоборот, хотел повторить. Он не знал. — Прекрати, — прошептал он себе, закрывая глаза. И в этот момент, в тишине, когда мысли наконец перестали метаться и замерли, пришло оно. Озарение. Чимин сел на кровати так резко, что голова закружилась. Источник. Он болел. Он болел, потому что его связь была разорвана. Потому что две магии — ведьминская и волшебная, такие разные, такие противоположные, — перестали питать его вместе. Фреска показала им, как было: волшебник и ведьма, их жезл и метла переплетены, их руки соединены. Символ — не замок, не ключ, а узел. Узел, который держал источник живым. А теперь? Теперь волшебники построили свое здание, но забыли, зачем оно было нужно. Они использовали источник, но не питали его. И он начал умирать. Его боль — это не проклятие, не нападение, а крик. Крик о том, что его оставили одного. — Вот же... — Чимин спрыгнул с кровати, не чувствуя пола под ногами. — Вот же черт! Он вылетел из комнаты, не глядя на Юнги, который поднял голову от стола, но не успел ничего сказать. Чимин бежал по коридорам Ковена, и его волосы, только что серые и тусклые, на глазах меняли цвет — на медный, на золотой, на яркий, огненный, цвет озарения, цвет надежды. Он влетел в библиотеку, когда библиотекарша — старая ведьма, которая дремала за стойкой, — даже не успела открыть рот. — Мне нужно все, что есть по совместной магии, — выпалил Чимин, подбегая к стеллажам. — Ведьмы и волшебники. Источники. Узлы. Связывающие практики! — Молодой человек, — начала библиотекарша, но Чимин уже нырнул в проход между стеллажами, шаря взглядом по корешкам. Он знал, что ищет. Не технические руководства волшебников, не их выверенные формулы. Ему нужно было то, что ведьмы хранили веками, передавая из уст в уста, из рук в руки. То, что не вписывалось в идеальные ряды Ордена, но жило здесь, в Ковене, в старых книгах с потрепанными переплетами, на страницах, которые редко открывали. Первая книга ничего не дала. Вторая тоже. На третьей — огромном фолианте, который Чимин едва дотащил до стола, — он нашел то, что искал. «О слиянии противоположных магических потоков», — гласил заголовок, выведенный старинным, витиеватым почерком. Чимин пролистал страницы, пропуская теорию, пропуская историю, пока не наткнулся на раздел, который заставил его сердце биться быстрее. «Практика усиления. Лечение магических узлов и источников с применением двух партнеров. Необходимые условия: наличие двух магов с противоположными магическими структурами (ведьма — волшебник, хаотическая магия — структурированная). Необходимые компоненты: артефакт связывания (лента, шнур, любой гибкий материал, способный удерживать магический след), полное доверие между партнерами, синхронизация магических потоков». Чимин читал дальше, и его пальцы дрожали, переворачивая страницы. В книге описывался ритуал, который ведьмы практиковали веками — обычно в парах, внутри Ковена. Две ведьмы, связывая свои силы, могли лечить больные магические узлы, восстанавливать источники, даже возвращать жизнь умирающим артефактам. Но здесь, в заметках на полях, кто-то — может быть, сама Элинор, а может, кто-то из ведьм, живших еще до нее, — добавил приписку: «Особый случай: разнородная магия. Ведьма и волшебник. Противоположности, которые при правильном связывании дают эффект, многократно превышающий сумму их сил. Проверено на практике. Опасно. Требует полного доверия. Результат — исцеление даже самых старых, самых больных узлов». Чимин захлопнул книгу, схватил ее под мышку и побежал обратно. Он влетел в комнату и Юнги, сидящий за столом с амулетами в руках, поднял на него тяжелый, усталый взгляд. Они не смотрели друг на друга после того, как Чимин вышел из душа. Не смотрели, и это было неправильно, но Чимин не знал, как исправить. Сейчас он знал. — Вот, — он бросил книгу на стол, открывая на нужной странице. — Читай. Юнги посмотрел на книгу, потом на него. Его лицо было спокойным, но Чимин заметил, как дернулась его бровь, когда он увидел название раздела. — «Совместная практика по усилению магии», — прочитал он вслух. — Ты думаешь, это поможет? — Я не думаю, — Чимин стоял перед ним, тяжело дыша после бега, и его волосы горели ярким, уверенным золотом. — Я знаю. Источник болеет, потому что его связь разорвана. Фреска показала нам, как было: волшебник и ведьма, их магия вместе питала источник. А потом они исчезли, и источник остался один. Волшебники пользовались им, но не давали ничего взамен. И теперь он умирает. Его боль — это крик. А этот ритуал, — он ткнул пальцем в книгу, — это то, что нужно. Две противоположные магии связываются и питают узел. Лечат его. Возвращают к жизни. Юнги читал, и Чимин видел, как его лицо меняется — от усталости к сосредоточенности, от сосредоточенности к пониманию. Его пальцы, которые еще час назад дрожали, разбирая амулеты, теперь твердо держали книгу, переворачивали страницы, вчитывались в строки. — Здесь сказано, что нужен артефакт связывания, — сказал Юнги, не поднимая головы. — Лента, шнур, любой гибкий материал, способный удерживать магический след. И полное доверие. — У нас есть доверие, — Чимин сказал это так просто, так уверенно, что Юнги наконец поднял на него взгляд. — Ты мне доверяешь? Вопрос повис в воздухе. Чимин смотрел в черные глаза, и в них не было прежнего холода. Было что-то другое — что-то, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться чаще. — Доверяю, — сказал Юнги, и в его голосе не было сомнения. Чимин кивнул, развернулся и подошел к своему шкафу. Он открыл дверцу и вытащил с верхней полки старую ленту — широкую, шелковую, выцветшую от времени. Это была лента, которую бабушка подарила ему, когда он поступил в Ковен. «На удачу», — сказала она. Он никогда ее не использовал, хранил, как память. Но сейчас она была нужна для другого. Он вернулся к столу, взял книгу, нашел нужную страницу и начал читать заклинание вслух. Голос его звучал твердо, хотя внутри все дрожало. Слова были древними, не на том языке, на котором говорили сейчас, но Чимин чувствовал их значение — каждое, как удар сердца. Лента в его руках начала светиться, сначала слабо, потом ярче, и когда последнее слово было произнесено, она вспыхнула золотым, переливаясь теплым, живым светом. — Готово, — Чимин поднял ленту, и она повисла в воздухе, пульсируя в такт его магии. — Артефакт связывания. Сегодня ночью мы идем обратно к источнику и пробуем это. Юнги смотрел на ленту, и Чимин видел, как его глаза — такие черные, такие глубокие — отражают ее свет. — Это рискованно, — сказал Юнги, и в его голосе не было страха, только расчет. — Книга говорит, что ритуал требует полной синхронизации. Если мы ошибемся, если наша магия не соединится так, как нужно... — Она соединится, — Чимин сел напротив него, и их колени почти касались под столом. — Мы уже соединялись. В галерее. У источника. И сегодня... — он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. — Сегодня, — повторил Юнги, и его голос стал ниже, тише. — Ты думаешь, то, что произошло... это было частью? — Я не знаю, — честно сказал Чимин, и его волосы, только что ярко-золотые, потеплели до мягкого, персикового. — Но я знаю, что когда наша магия соединялась, я чувствовал... я чувствовал, что это правильно. Что так должно быть. Что мы созданы, чтобы работать вместе. Юнги молчал. Его пальцы лежали на книге, и Чимин заметил, как они чуть заметно дрожат. — Мы должны уточнить у декана, — сказал наконец Юнги, и в его голосе вернулась привычная ровность. — Она знает больше об этих практиках, чем мы. Если есть риски, о которых книга не говорит, она должна нас предупредить. Чимин хотел возразить — он чувствовал, что это правильно, что это сработает, но Юнги был прав. Декан Морган знала то, чего не знали они. И если кто-то мог сказать им, стоит ли рисковать, это была она. — Хорошо, — кивнул Чимин, забирая ленту. — Идем к ней. Они вышли из комнаты, и Чимин заметил, как Юнги, впервые за день, не держит дистанцию. Он идет рядом, их плечи почти касаются, и это простое, привычное движение заставляет сердце Чимина биться быстрее. Он не знает, что это значит. Не знает, было ли утро ошибкой, а ночь — случайностью. Но сейчас, когда они идут к декану, чтобы предложить план, который может спасти Орден, он знает одно: они снова команда. И этого достаточно. Пока что.

***

Декан Морган встретила их в своем кабинете, полном книг и трав, и ее лицо, когда Чимин выложил перед ней книгу и зачарованную ленту, стало серьезным, почти торжественным. — Это старая практика, — сказала она, листая страницы. — Я знаю ее. Когда я была молодой, мы использовали ее для лечения больных источников. Но всегда — внутри Ковена. Две ведьмы. Одинаковая магия, усиленная связыванием. — А если магия разная? — спросил Юнги. — Ведьма и волшебник? Декан Морган посмотрела на них долгим взглядом. Чимин чувствовал, как ее глаза проходят по его волосам — сейчас золотым, но с легким, едва заметным розовым оттенком, — по лицу Юнги, по тому, как они стоят — близко, почти касаясь друг друга. — Это делали редко, — сказала она наконец. — В старых книгах есть упоминания. Говорят, что эффект сильнее, чем от одинаковой магии. Говорят, что такой ритуал может исцелить даже самый старый, самый больной узел. Но говорят также, что он требует... полной открытости. Не только магической. Личной. Чимин почувствовал, как его волосы теплеют, становясь на оттенок ярче. Рядом Юнги стоял неподвижно, но Чимин заметил, как напряглись его плечи. — Что это значит? — спросил Юнги, и его голос был ровным, но Чимин слышал в нем то, что другие, наверное, не услышали бы — напряжение, ожидание. — Это значит, — декан Морган закрыла книгу и посмотрела на них в упор, — что вы должны доверять друг другу. Не как напарники. Как люди, которые готовы открыть друг другу все — свои страхи, свои сомнения, свою магию без остатка. Если между вами есть недоговоренности, если вы что-то скрываете друг от друга, ритуал не сработает. Или, что хуже, сработает неправильно. А последствия неправильного связывания могут быть... серьезными. — Какими? — спросил Чимин, чувствуя, как в груди холодеет. — В лучшем случае — вы просто не сможете соединить магию. В худшем — ваши силы могут быть повреждены. Или связаны так, что разделить их потом будет невозможно. Такое случалось. Не часто, но случалось. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Чимин слышал, как тикают часы на стене, как за окном шумит ветер, как его собственное сердце бьется где-то в горле. — Мы доверяем друг другу, — сказал он, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. Декан Морган посмотрела на него, потом на Юнги, и Чимин увидел, как ее губы тронула легкая, почти незаметная улыбка. — Я вижу, — сказала она. — И я вижу, что вы уже... связаны. Не только магически. Так что, возможно, у вас получится то, что не получилось у других. Она встала, подошла к окну, за которым виднелись шпили Ордена, серые на фоне дневного неба. — Сегодня днем, — сказала она, не оборачиваясь. — Я организую вылазку. Официальную. Чтобы комитет не задавал вопросов. Вы пойдете в Орден, к источнику, и попробуете провести ритуал. Я буду ждать здесь. Если что-то пойдет не так — маяки, которые я вам дала, сработают. Я приду. Но лучше, чтобы не пришлось. Она повернулась к ним, и Чимин увидел в ее глазах то, что видел раньше только у старших ведьм перед важным ритуалом — спокойную, твердую веру. — Идите. Готовьтесь. И помните: полное доверие. Без него ничего не выйдет. Они вышли из кабинета, и Чимин чувствовал, как лента в его кармане пульсирует теплом, как амулет на шее нагревается, откликаясь на что-то, что тянется между ним и Юнги. Они шли по коридору молча, и Чимин не знал, о чем думает волшебник. О ритуале? Об источнике? О том, что было этой ночью? — Юнги, — сказал он, когда они подошли к двери своей комнаты. — Что? — Юнги обернулся, и в его черных глазах Чимин увидел отражение своего лица, своих волос — золотых, с розовыми проблесками. — Ты боишься? Юнги помолчал. Потом его губы тронула легкая, едва заметная усмешка. — Боюсь, — сказал он. — Но не ритуала. И не источника. — А чего? Юнги смотрел на него долго, так долго, что Чимин начал думать, что он не ответит. Но потом волшебник шагнул ближе, и их разделяло всего несколько дюймов. — Боюсь, что после того, как мы это сделаем, ты поймешь, что то, что было этой ночью, — не случайность. И не магия. И это... — он замолчал, и Чимин видел, как его кадык дернулся, когда он сглотнул. — Это страшно. Потому что тогда это станет настоящим. А настоящее нельзя отменить, нельзя списать на эхо древней магии. И я не знаю, готов ли ты к этому. И я не знаю, готов ли я. Чимин стоял, не дыша. Его волосы горели ярко, почти ослепительно, и он чувствовал, как лента в кармане пульсирует в такт его сердцу. — А если я уже понял? — спросил он тихо. — Если я уже знаю, что это не случайность? Что это было не из-за магии? Юнги посмотрел на него, и в его глазах Чимин увидел то, что пряталось все это время — не холод, не расчет, а что-то живое, настоящее, то, что он сам чувствовал, но боялся назвать. — Тогда, — сказал Юнги, и его голос был низким, хриплым, — тогда после ритуала, когда мы спасем здание, когда все закончится, мы поговорим. По-настоящему. Без масок. Без оправданий. — Договорились, — Чимин кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с магией. — А сейчас — идем готовиться. Нам нужно спасти твое здание. — Наше здание, — поправил Юнги, открывая дверь. — Теперь оно наше. Они вошли в комнату, и Чимин почувствовал, как что-то изменилось. Не воздух, не свет, а что-то между ними — та самая связь, о которой говорила декан. Та, что была с первой минуты их знакомства, но которую они оба так долго не хотели признавать. И сейчас, когда они стояли по разные стороны стола, готовясь к самому опасному ритуалу в своей жизни, эта связь стала прочной, как сталь, и теплой, как огонь. Чимин достал ленту, положил ее на стол рядом с книгой. Юнги открыл амулеты, проверяя каждый, настраивая на нужную частоту. Они работали молча, но это молчание было не враждебным, не тяжелым. Это было молчание людей, которые понимают друг друга без слов. Которым не нужно говорить, потому что все уже сказано — в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждой ночи, когда они лежали в двух шагах друг от друга и не могли уснуть. — Готов? — спросил Чимин, когда солнце за окном начало клониться к закату. — Готов, — ответил Юнги, и в его глазах горел тот самый огонь, который Чимин видел впервые в галерее, когда их магия соединилась, спасая им жизнь. Они вышли из комнаты, и коридоры Ковена, ведущие к выходу, казались Чимину светлее, чем обычно. Или это его волосы светились так ярко, золотые, как само солнце, обещая, что сегодня все получится. Что они спасут здание. Что они найдут ответы. И что после этого, когда все закончится, они наконец поговорят. По-настоящему. Без масок. Без оправданий. Лента в кармане пульсировала теплом, и Чимин знал — она сработает. Потому что то, что было между ними, не было случайностью. Не было эхом древней магии. Это было настоящим. И этого было достаточно, чтобы исцелить даже самую старую, самую больную рану. Они вошли в Орден, когда солнце уже клонилось к закату, и последние его лучи золотили шпили, делая серый камень теплым, почти живым. Здание встречало их тишиной, но это была не та тяжелая, давящая тишина прошлых визитов. Она была настороженной, ожидающей. Как зверь, который затаился, но готов либо напасть, либо подставить голову под ладонь. Чимин чувствовал это каждой клеткой. Его волосы сегодня были цвета утренней зари — розово-золотые, мягкие, и они светились в полумраке коридоров, освещая путь не хуже светлячка. Юнги шел рядом, и в его руке был жезл — впервые за все время их знакомства Чимин видел его с этим инструментом. Тонкая палочка из темного дерева, с серебряным набалдашником, лежала в его ладони так естественно, будто была продолжением руки. На плече у Чимина висела метла — та самая, старая, с бабушкиным подарком, которую он вызвал из самого сердца, когда они бежали отсюда прошлой ночью. Сейчас она была спокойна, тихо гудела, прижавшись к его спине, и Чимин чувствовал, как ее магия перекликается с его собственной. Они спустились в подземный уровень. Здесь все было по-прежнему — стены, покрытые пульсирующими символами, тишина, которая сгущалась, как утренний туман над озером, и источник в глубине — сгусток света, который горел ровно, но Чимин теперь знал, что это спокойствие обманчиво. Что под ним — боль, одиночество, вековая тоска по тому, что было утеряно. — Здесь, — сказал Чимин, останавливаясь в нескольких шагах от источника. Он скинул с плеча сумку, достал плед — старый, потрепанный, который захватил из комнаты, потому что интуиция подсказывала, что на холодном камне делать то, что им предстоит, неправильно. Расстелил, разгладил руками складки. Юнги стоял рядом, и Чимин видел, как его пальцы сжимают жезл, как напряжены его плечи. Он хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто протянул руку, коснулся его запястья, и Юнги выдохнул, расслабляясь. — Давай, — сказал Чимин, доставая из кармана ленту. Она пульсировала теплым, золотистым светом, и когда он поднес ее к шее, лента сама обвилась вокруг, оставляя свободный конец. Юнги сделал то же самое, и Чимин почувствовал, как второй конец ленты, тот, что висел на его шее, потянулся к волшебнику, соединяя их. Теперь они были связаны — не только магией, но и этим простым, древним узлом, который должен был помочь их силам спеться в унисон. Книгу с заклинанием Чимин положил рядом с пледом, открыв на нужной странице. Текст был древним, слова непривычными для языка, но когда они начали читать вместе — Чимин чуть быстрее, Юнги подхватывая, — слова полились легко, будто были написаны для их голосов. Вокруг них начали загораться светлячки. Не те, золотистые, которых Чимин вызывал раньше. Другие — голубоватые, небесного цвета, чистые и прозрачные, как вода в горном ручье. Они поднимались из пола, из стен, из самого воздуха, кружились над ними, оставляя за собой светящиеся шлейфы. Пыль, которая веками лежала на камнях, поднялась в воздух, закружилась в такт их голосам, и каждая пылинка засветилась, превращаясь в маленькую звезду. Источник изменился первым. Его ровный, спокойный свет начал пульсировать — медленно, неуверенно, как сердце, которое пытается вспомнить, как нужно биться. Прожилки символов на стенах, на полу, на потолке, которые до этого были тусклыми, серыми, начали наливаться цветом — сначала бледно-голубым, потом розовым, потом золотым. Чимин почувствовал, как заклинание подходит к той части, где слова заканчиваются и начинается то, что нельзя произнести. То, что можно только показать. Он повернулся к Юнги и увидел, что тот уже смотрит на него. В черных глазах волшебника отражались светлячки, и они делали его взгляд мягче, теплее, чем Чимин видел когда-либо. Поцелуй, когда он начался, был неловким. Губы встретились под неправильным углом, и Чимин почувствовал, как лента между свернулась, мешая движению. Он хотел отстраниться, поправить, но Юнги не отпустил. Его рука легла на затылок Чимина, пальцы запутались в волосах, и он потянул его ближе, настойчиво, уверенно, и неловкость растворилась, как утренний туман под солнцем. Чимин выдохнул в его губы, и этот выдох был не просто дыханием, а чем-то большим — облегчением, принятием, тем, что он прятал так долго. Юнги ответил, и его поцелуй был не нежным, но и не тем яростным, диким, что случился утром. Он был... изучающим. Будто они оба впервые позволяли себе не спешить, не срываться, не прятаться за тем, что «это из-за магии». Губы Юнги скользнули к его скуле, к челюсти, вниз, к шее, и когда он нашел то место, где бился пульс, Чимин запрокинул голову, закрывая глаза. Поцелуй стал глубже, губы сомкнулись на коже, втянули, и Чимин почувствил, как по телу разливается жар, как светлячки вокруг начинают кружиться быстрее, как символы на стенах пульсируют в такт его сердцу. — Юнги, — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва. Волшебник отстранился, и Чимин увидел в глаза Юнги удовлетворение от метки. Магия вокруг вспыхнула сильнее, светлячки закружились в вихре, и Чимин почувствовал, как лента между ними натягивается, как их силы начинают перетекать друг в друга, соединяясь, сплетаясь, как те символы на стенах. Они раздевали друг друга медленно, не торопясь, и в каждом движении было что-то новое, что-то, что утром было потеряно в спешке, в панике, в желании сбежать от того, что произошло. Сейчас некуда было бежать. И незачем. Штаны остались на полу, аккуратно сложенные — Юнги даже в таком состоянии не мог допустить беспорядка, и Чимин усмехнулся, заметив это, но смех замер в горле, когда Юнги потянул его рубашку, спуская с плеч, и она повисла, открывая ключицы, грудь, живот. Табун мурашек прошелся по всему телу, то ли от холода, то ли от жара, что вызывала магия и действия Юнги. Они сидели друг напротив друга на пледе, голые, только рубашки болтались спущенные на плечах, и светлячки кружились над ними, отбрасывая голубоватые тени на разгоряченную кожу. Чимин смотрел на Юнги — на его плечи, на грудь, на руки, которые сейчас были так близко, что он мог коснуться, и он коснулся, провел пальцами от ключицы вниз, чувствуя, как под кожей бьется жилка. — Иди сюда, — сказал Юнги, и его голос был низким, хриплым, и Чимин послушался, подвинулся ближе, и теперь они сидели, прижавшись друг к другу, и кожа к коже это было так правильно, так естественно, что он удивился, как они вообще могли быть разделены. Юнги начал ласкать его медленно, не торопясь. Его пальцы, такие умелые, такие точные, скользили по телу Чимина, находили места, которые заставляли его выгибаться, задерживали дыхание. Войдя медленно в Чимина - находили ритм, который заставлял источник вокруг них переливаться всеми цветами радуги. Каждый вздох Чимина, каждый тихий всхлип, который он не мог сдержать, отзывался в стенах, в символах, в самом сердце здания, и они меняли цвет — от голубого к розовому, от розового к золотому, от золотого к ослепительно-белому. — Смотри на меня, — сказал Юнги, и Чимин открыл глаза, не зная, когда закрыл. Волосы его были сейчас цвета персика, с радужными прядями, которые переливались в свете источника, и он видел свое отражение в черных глазах Юнги — и это отражение было прекрасным. Юнги вошел в него медленно, приподнимая Ведьму за бедра. Так медленно, что Чимин чувствовал каждое движение, каждый миллиметр, и это было не больно, а со сладкой истомой, с которой тело Чимина еще вчера не хотело расставаться. Это было чувственно, глубоко, и когда их тела соединились, задевая сладкий комок нервов внутри, все пространство вокруг них осветилось ярким, живым светом. Чимин почувствовал, как здание вздохнуло. Не стонало, не кричало, а именно вздохнуло — глубоко, свободно, как человек, который наконец сбросил тяжелую ношу. Символы на стенах, которые до этого пульсировали тревожно, неровно, начали успокаиваться, их свет стал ровным, спокойным, и Чимин чувствовал, как их магия — его и Юнги — перетекает в источник, питает его, наполняет тем, чего ему так не хватало. Юнги двигался медленно, чувственно, и каждый его толчок отзывался в теле Чимина дрожью, искрами, вспышками света. Чимин обнял его за плечи, притянул ближе, и его губы нашли впадинку за ухом — то самое место, которое заставило Юнги выдохнуть его имя сквозь зубы. Он оставил там засос, яркий, влажный, и когда отстранился, увидел, как кожа покраснела, как пульсирует под ней кровь. Облизнул место, поднимаясь снова к ухо. — Ты... — начал Юнги, но Чимин не дал ему закончить, его губы скользнули ниже, к шее, и он целовал, покусывал, оставлял следы, которые горели, и каждый след отзывался в магии вокруг них новой вспышкой цвета. Юнги взял в руки его член, и его пальцы, все еще скользкие от подготовки, сомкнулись вокруг, двигаясь в такт его толчкам. Чимин застонал, вцепившись в его плечи, чувствуя, как напряжение нарастает, как мир сужается до точки, где есть только они, их дыхание, их магия, их тела, соединенные в древнем, забытом ритуале. Цвета вокруг них переливались быстрее, как в калейдоскопе — голубые, розовые, золотые, фиолетовые, зеленые, все оттенки, которые Чимин видел только в самых удачных своих зельях, в самых ярких снах. Он чувствовал, как приближается пик, как тело становится чужим, как каждая клетка кричит о разрядке, и в этот момент Юнги сказал: — Чимин... метла. Чимин потянулся, не разрывая их соединения, и в кго руку метла сама легла, которая лежала рядом и ждала, пульсируя в такт его сердцу. Юнги протянул жезл, и в тот момент, когда оргазм накрыл их обоих — одновременно, как и все в этот день, — он скрестил жезл и метлу, соединяя их так же, как были соединены их тела, их магия, их судьбы. Чимин кончил, и его спина выгнулась, и он чувствовал, как Юнги кончает внутри него, заполняя всего, не отпуская, как их магия в этот момент становится одним целым, и мир вокруг взорвался светом. Рука Юнги нежно поглаживала мокрую головку Чимина, растирая белесую жидкость. Это был не тот тусклый, больной свет, что был здесь раньше. Это был солнечный импульс — яркий, живой, ослепительный, который проник в каждую расщелину Ордена, в каждую трещину, в каждую комнату, в каждый коридор. Он поднялся вверх, до самых наконечников башен, и стекла, которые были темными, мертвыми, задрожали, зазвенели, и в них отразился свет. Здание вздохнуло. Не так, как раньше — тяжело, больно, со стоном. А свободно, легко, как человек, который наконец сбросил оковы, которые носил веками. Символы на стенах перестали пульсировать, их свет стал ровным, спокойным, и они начали медленно исчезать, втягиваясь в камень, возвращаясь туда, откуда пришли. Источник в центре зала горел ровно, спокойно, как сердце, которое наконец научилось биться правильно. Чимин сидел, чувствуя, как Юнги все еще внутри него, как их тела постепенно расслабляются, как напряжение уходит, оставляя после себя только тепло и усталость. Он обнял волшебника, и тот ответил, прижался ближе, и они сидели так, сплетенные, опираясь друг на друга, и их дыхание смешивалось, и магия вокруг них медленно успокаивалась, возвращаясь в свои берега. — Знаешь, Чимин, — сказал Юнги, и его голос был тихим, хриплым, но в нем не было той ровности, которой он всегда прикрывался. Ушко Чимина нагрелось в смущении. — Ты мне нравишься. Как возлюбленный. Как парень, с которым хочется быть рядом. Постоянно. Чимин почувствовал, как его волосы, влажные от пота, начинают переливаться розовым — мягким, теплым, нежным. Он поднял голову, посмотрел в черные глаза, которые сейчас были не тяжелыми, не холодными, а глубокими, как ночное небо, полное звезд. Вместо ответа он поцеловал его. Нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. Потом его губы скользнули к щекам, к носу, к закрытым векам, ко лбу, к вискам, и Юнги не отстранялся, не спешил, просто лежал, принимая эти поцелуи, и его пальцы гладили волосы Чимина, перебирая радужные пряди. — Я тоже, — прошептал Чимин, когда наконец смог говорить, и в этом «тоже» было все его чувства. Он нежно поглаживал кожу на скулах Юнги пальцами. Юнги улыбнулся. Не той полускрытой усмешкой, которую Чимин уже научился узнавать, а настоящей, открытой, с сладкими деснами, которая осветила его лицо, сделав его моложе, светлее. — Нам нужно... — начал он, но Чимин перебил. — Я знаю. Нам нужно возвращаться. Они не торопились. Юнги вышел из Чимина и взял свой жезл, провел им над их телами, и Чимин почувствовал, как магия очищает кожу, смывает пот, сперму, все следы того, что здесь произошло, оставляя только ощущение тепла и покоя. Они оделись молча, но это молчание было не тяжелым, как утром, а спокойным, как вечер на озере, когда вода гладкая, а небо отражается в ней без единой ряби. Ленту, которая все еще связывала их шеи, Чимин снял первым. Она потускнела, потеряла свой свет, выполнив предназначение, и он спрятал ее в карман, рядом с сердцем. Книгу закрыл, убрал в сумку. Метлу взял на плечо, и она тихо загудела, довольно, как кот, которого почесали за ухом. Они вышли из подземного уровня, и коридоры Ордена встретили их светом. Не тем болезненным, серым свечением, что было раньше. Настоящим, живым светом, который струился из магических светильников, загорающихся на стенах. Статуи, которые раньше наводили ужас, стояли на своих местах, неподвижные, каменные, и только в их глазах, казалось, отражалось что-то теплое, благодарное. Картины, с которых исчезли лица, теперь снова были полны изображений — люди в старинных мантиях смотрели на них с любопытством, приветствовали легкими кивками. Приведения, которые раньше прятались по углам, вышли в коридоры и двигались в своем привычном, неторопливом ритме, и одно из них, старый волшебник с длинной бородой, приподнял шляпу, проходя мимо. Главный зал, когда они вошли в него, был неузнаваем. Иней исчез, стены были чистыми, и в воздухе пахло не сыростью и тленом, а озоном и чем-то сладким, как мед. В потолке летали свечи — сотни свечей, которые кружились в плавном, успокаивающем танце, разгоняя последние тени. Пол блестел, начищенный до зеркального блеска, и в нем отражались их фигуры — Чимин с метлой на плече, Юнги с жезлом в руке, оба уставшие, но спокойные. Орден выглядел так, как должно выглядеть старое, мудрое здание, которое помнит свою историю, но не живет ею, которое дышит свободно, открыто, приветливо. Чимин остановился в центре зала, поднял голову к потолку, где свечи кружились в своем вечном танце, и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Не от грусти, нет. От чего-то другого — от облегчения, от усталости, от того, что они сделали то, что казалось невозможным. — Мы сделали это, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. Юнги подошел ближе, и их руки встретились, переплелись пальцами. — Мы сделали это, — повторил он, и в его голосе была та же дрожь, которую Чимин слышал только раз — утром, когда они лежали в темноте и не знали, как быть дальше. Они стояли так, в центре зала, который когда-то был больным, умирающим, а теперь дышал полной грудью, и Чимин чувствовал, как здание благодарит их — не словами, не жестами, а теплом, которое разливалось в воздухе, светом, который становился мягче, дыханием, которое становилось ровнее. — Пошли, — сказал Юнги, и его пальцы сжали руку Чимина. — Декан ждет. Они вышли из Ордена, и ночной воздух, холодный и свежий, ударил в лицо, но Чимин не почувствовал холода. Он чувствовал только тепло руки, сжимающей его пальцы, и спокойствие, которое разливалось в груди, ровное, как свет заживших символов. Они шли по лесу, и луна освещала путь, и звезды были яркими, как никогда, и Чимин знал — это не конец. Это только начало. Но начало чего — хорошего, настоящего, того, что они оба заслужили. — Юнги, — сказал он, когда впереди показались огни Ковена. — Что? — То, что ты сказал. В источнике. Это правда? Юнги остановился, повернулся к нему, и в свете луны его лицо было бледным, спокойным, но глаза — черные, глубокие, полные звезд — смотрели так, что Чимин забыл, как дышать. — Правда, — сказал Юнги. — Каждое слово. Чимин улыбнулся, и его волосы, впервые за долгое время, вспыхнули ярким, счастливым розовым цветом того, что он чувствовал сейчас, в эту минуту, стоя в лесу, держа за руку человека, который стал для него всем. — Тогда, — сказал он, бегло чмокнув Юнгив уголок губ, — пошли домой. Нам нужно выспаться. А завтра... — Что завтра? — спросил Юнги, и в его голосе была улыбка, которую Чимин теперь всегда будет узнавать. — Завтра нужно будет отчитаться перед комететом. — Да, — Юнги потянул его за руку, и они двинулись дальше, к огням Ковена, и их шаги звучали в унисон, и их тени сливались в одну, и над ними, в ясном ночном небе, звезды горели ярко, обещая новый день.

***

Заседание объединенного совета было назначено на десять утра, но уже в девять коридоры Ковена гудели, как потревоженный улей. Слухи распространялись быстрее магической почты: здание Ордена исцелено. Статуи вернулись на свои места, свечи в главном зале снова зажглись, а привидения, которые до этого прятались по углам, теперь свободно парили по коридорам, отпуская колкие комментарии в адрес студентов, рискнувших вернуться раньше времени. Но никто не знал, как именно это произошло. Знали только двое. И сейчас они стояли у дверей большого зала, где уже собрались члены комитета, и Чимин чувствовал, как его волосы — спокойно-золотые сегодня, без единого розового оттенка, — начинают темнеть на кончиках от напряжения. — Ты готов? — спросил он тихо, касаясь пальцами запястья Юнги. Простое, привычное движение, которое теперь стало для них таким же естественным, как дыхание. — Доклад готов, — ответил Юнги, и в его голосе не было сомнения. — Данные моих модулей подтверждают, что магический фон стабилизировался. Источник вернулся к нормальной пульсации. Символы исчезли. Здание... — он помолчал, и Чимин заметил, как уголок его губ дернулся в той самой полускрытой усмешке, которую он теперь знал наизусть. — Здание здорово. — А они готовы это услышать? — Чимин кивнул в сторону закрытых дверей, за которыми слышались приглушенные голоса. — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Но это правда. А с правдой, как ты сам говорил, лучше не спорить. — Я говорил, что без иллюзий жить скучно, — поправил Чимин, и его волосы на секунду потеплели, став на оттенок светлее. — Но про правду — тоже я. Пошли. Они вошли в зал, и Чимин почувствовал на себе десятки взглядов. Аркканцлер Хван сидел во главе стола, прямой, как всегда, в безупречной синей мантии, и его лицо было непроницаемым. Декан Морган, напротив, выглядела так, будто не спала всю ночь — ее колпак съехал на левый глаз, пятно от зелья на мантии расползлось до невероятных размеров, но глаза ее блестели, и Чимин заметил, как она едва заметно кивнула им, когда они заняли места в центре зала. — Артефактор Мин, — голос аркканцлера Хвана был ровным, но Чимин уловил в нем напряжение, которое тот старательно прятал. — Комитет ознакомлен с предварительными данными о стабилизации магического фона в здании Ордена. Однако обстоятельства этой... стабилизации... остаются неясными. Мы ждем вашего отчета. Юнги встал, и Чимин увидел, как он преобразился. Перед ними был не тот человек, который прошлой ночью лежал на пледе в подземелье, с растрепанными волосами и горящими глазами. Это был артефактор Ордена Серебряного Жезла — лучший на своем курсе, специалист по диагностике магических аномалий. Его голос был спокоен, движения точны, и когда он начал говорить, в зале воцарилась тишина. — Мои модули зафиксировали пик магической активности в подземном уровне здания в период с полуночи до четырех утра. Источник, который ранее демонстрировал нестабильную пульсацию и высокий уровень искажений, после этого периода вернулся к нормальному режиму работы. Символы, покрывавшие стены, исчезли. Температурный режим восстановлен. Все системы жизнеобеспечения здания функционируют в штатном режиме. Он говорил сухо, фактологично, и Чимин слушал его голос, который так отличался от того, низкого, хриплого, что шептал его имя в темноте. Он слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло — не от магии, а от чего-то более простого, человеческого. Гордости, наверное. Или чего-то большего. — Каким образом был достигнут этот результат? — спросил один из волшебников, сидевший справа от аркканцлера. Его голос был настороженным, почти подозрительным. — В вашем отчете не указаны методы. Юнги помолчал. Чимин видел, как его пальцы, лежащие на столе, чуть заметно напряглись. — Метод, — сказал Юнги, и его голос стал чуть тише, но не менее твердым, — не вписывается в стандартные протоколы Ордена. Однако он доказал свою эффективность. — Что это за метод? — аркканцлер Хван подался вперед, и в его глазах Чимин увидел нечто, похожее на страх перед неизвестным. — Кто его применял? — Мы, — Чимин встал, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Я и артефактор Мин. По залу пронесся шепот. Волшебники переглядывались, ведьмы, напротив, замерли, и Чимин заметил, как декан Морган чуть заметно улыбнулась, поправляя колпак. — Студент Пак, — голос аркканцлера стал жестче. — Вы хотите сказать, что двое студентов, без согласования с комитетом, провели магическое вмешательство, которое... — Которое спасло ваше здание, — перебил его Чимин, и в его голосе зазвенел металл. — Которое сделало то, чего не смогли сделать ваши протоколы и ваши диагностические модули. Потому что проблема, с которой вы столкнулись, не решалась стандартными методами. Она требовала того, что вы забыли. Того, что существовало задолго до того, как ваш Орден вообще построили. — Объяснитесь, — аркканцлер Хван поднял руку, останавливая шепот, и его лицо было бледным, но Чимин видел, что он слушает. По-настоящему слушает. Чимин шагнул вперед, и его волосы, только что спокойно-золотые, начали наливаться цветом уверенности — глубоким, медным. — Здание Ордена стоит на древнем магическом источнике. Этот источник веками питала связь двух магов — волшебника и ведьмы. Их магия, противоположная по природе, соединяясь, создавала энергию, которая поддерживала источник живым. Но потом связь разорвалась. Волшебники построили здание, использовали источник, но не давали ему ничего взамен. И он начал умирать. Его боль — это были символы, иней, тени. Не проклятие. Крик. Он замолчал, давая словам осесть. В зале было тихо. Волшебники сидели неподвижно, и Чимин видел, как некоторые из них побледнели, как другие, наоборот, покраснели, сжимая кулаки. Ведьмы, напротив, смотрели на него с каким-то новым, незнакомым выражением — не насмешкой, не превосходством, а уважением. — И вы исцелили его? — спросила одна из ведьм, сидевшая рядом с деканом Морган. — Вы двое? — Мы восстановили связь, — сказал Юнги, и его голос был спокоен, но Чимин слышал в нем то, что другие, наверное, не услышали бы — дрожь, которую он прятал. — Совместная практика. Его магия и моя. Вместе они создали то, что не могла создать ни одна из них по отдельности. То, что питало источник. То, что было утеряно. — Совместная практика, — повторил аркканцлер Хван, и в его голосе было что-то, очень похожее на горечь. — Вы хотите сказать, что ваша... ведьминская магия... и наша, волшебная, должны были... — Существовать вместе, — закончил за него Чимин. — Не отдельно. Не в противостоянии. А вместе. Как было всегда, до того, как вы решили, что ваш путь — единственно правильный. Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Чимин чувствовал, как его волосы горят медным, как на него смотрят — кто с недоверием, кто с интересом, кто с чем-то, похожим на надежду. Рядом с ним стоял Юнги, и их плечи почти касались, и это простое, привычное движение говорило больше, чем любые слова. — У нас есть доказательства, — сказала декан Морган, поднимаясь. Ее голос был спокоен, но в нем слышалась сталь. — В западной башне Ковена сохранилась фреска, которой больше трехсот лет. На ней изображен ритуал соединения волшебника и ведьмы — тот самый, который провели эти двое студентов. Фреска старше Ордена. Старше любой документации, которая хранится в ваших архивах. Она доказывает, что совместная магическая практика существовала задолго до того, как ваши предки решили, что они знают лучше. Она достала из-за спины пластинку с изображением фрески и положила на стол. Члены комитета склонились над ней, и Чимин видел, как их лица меняются — от скепсиса к удивлению, от удивления к пониманию. — Это не единственное доказательство, — продолжила декан Морган. — В архивах Ордена мы нашли дневник Элинор Вэнс — архитектора, которая участвовала в строительстве здания. Она знала о природе источника. Она пыталась предупредить совет, но ее заставили замолчать. Ее правду похоронили. Но правда не умирает. Она ждет, когда ее найдут. Чимин заметил, как побледнел аркканцлер Хван. Его пальцы, лежащие на столе, дрожали, и он смотрел на фреску так, будто видел призрака. — Элинор Вэнс, — повторил он, и его голос был тихим, почти неслышным. По залу пронесся новый шепот, но аркканцлер поднял руку, и снова стало тихо. — В семейных архивах, — сказал он, и его голос был чужим, сломленным, — хранится ее письмо. К Магическому надзору. Оно никогда не было отправлено. Наши предки... они сочли, что его содержание... не соответствует репутации Ордена. — Они предпочли репутацию правде, — тихо сказал Юнги. — И здание болело триста лет. Триста лет, пока кто-то не решился посмотреть правде в глаза. Аркканцлер Хван смотрел на него, и Чимин видел, как в его глазах, привыкших к власти и порядку, появляется что-то новое — сомнение. Или, может быть, надежда. — Здание здорово, — сказал он наконец. — Это главное. Остальное... остальное мы можем обсудить. — Обсудить? — декан Морган усмехнулась, и ее усмешка была не злой, а скорее усталой. — Аркканцлер, вы не поняли. Проблема не в здании. Проблема в том, что мы разделили то, что должно быть единым. Ваши волшебники не знают, что такое живая магия, потому что вы запретили им это знать. Наши ведьмы не понимают структуры, потому что мы решили, что она нам не нужна. А источник болел не потому, что он был сломан. Он болел, потому что мы забыли, как быть вместе. Ведьмы зашептались, закивали. Волшебники сидели неподвижно, и Чимин видел, как некоторые из них — молодые, те, кто еще не успел пропитаться догмами Ордена, — смотрели на декана Морган с интересом, с любопытством. — Что вы предлагаете? — спросил аркканцлер Хван, и в его голосе не было прежней надменности. — Объединение, — сказала декан Морган. — Не формальное, не на бумаге. Настоящее. Половина ваших студентов переходит в Ковен. Половина наших — в Орден. Преподаватели — тоже. Чтобы каждый мог учиться тому, чего не знает. Волшебники — живой, интуитивной магии. Ведьмы — структуре и анализу. И чтобы никто больше не говорил, что чей-то путь — единственно правильный. — Это невозможно, — сказал один из волшебников, и его голос был резким. — Наши методики, наши протоколы... — Ваши протоколы не смогли исцелить ваше же здание, — перебила его декан Морган, и ее голос был спокоен, но в нем слышалась сталь. — А двое студентов, которые не делили магию на правильную и неправильную, — смогли. Факты говорят сами за себя. Тишина в зале длилась долго. Чимин слышал, как тикают часы на стене, как за окном шумит ветер, как его собственное сердце бьется в унисон с сердцем Юнги, который стоял рядом, не двигаясь. — Я поддерживаю предложение декана Морган, — сказал аркканцлер Хван, и его голос был ровным, но Чимин заметил, как дрогнули его пальцы. — Здание Ордена исцелено. Но если мы не изменим подход, через сто лет все повторится. Я не хочу, чтобы мои потомки через триста лет искали правду в старых дневниках. Волшебники зашептались, заспорили, но аркканцлер поднял руку, и они замолчали. — Это не обсуждается, — сказал он. — Мы голосуем. Кто за объединение академий и программу обмена студентами и преподавателями? Руки поднялись — не все, но большинство. Чимин видел, как ведьмы голосовали почти единогласно, как волшебники колебались, но поднимали руки один за другим. И когда счет был подведен, декан Морган улыбнулась — широко, открыто, и ее улыбка была похожа на улыбку молодой ведьмы, которая только начинает свой путь. — Решение принято, — сказала она. — С нового семестра академии начинают программу обмена. Те волшебники, кому понравилось в Ковене, могут остаться. Те ведьмы, кто хочет изучать структуру и артефакты, переезжают в Орден. Преподаватели — те же условия. Чтобы каждый мог получить те знания, которые нужны именно ему. Зал взорвался голосами. Кто-то спорил, кто-то радовался, кто-то просто сидел, переваривая новость. Чимин стоял, чувствуя, как его волосы медленно меняют цвет — от медного к золотому, от золотого к теплому, счастливому персиковому. Рядом Юнги, который все это время стоял неподвижно, наконец выдохнул, и его плечи опустились, расслабляясь. — Ты как? — тихо спросил Чимин, касаясь его руки. — Я думал, будет хуже, — ответил Юнги, и в его голосе Чимин услышал улыбку, которую теперь всегда узнавал. — Нас могли исключить. — За то, что спасли ваше здание? — За нарушение протокола. — Нарушение протокола, — Чимин усмехнулся, и его волосы вспыхнули ярче, — это лучшее, что мы сделали. Юнги повернулся к нему, и в его черных глазах, таких глубоких, таких спокойных, Чимин увидел свое отражение — растрепанного, с волосами цвета персика, счастливого. — Ты невыносим, — сказал Юнги, и в этом «невыносим» было столько тепла, что Чимин почувствовал, как сердце пропускает удар. — Я знаю, — ответил он, и их руки встретились, переплелись пальцами, и это было так естественно, так правильно, что никто из присутствующих не обратил внимания. Декан Морган подошла к ним, когда зал начал пустеть. Ее колпак все еще съезжал на глаз, пятно на мантии никуда не делось, но глаза ее блестели, и Чимин видел в них что-то, что раньше замечал только у бабушки, когда она смотрела на него после удачно сваренного зелья. — Вы молодцы, — сказала она, и в ее голосе не было снисхождения, только уважение. — Оба. Ваша бабушка, — она посмотрела на Чимина, — гордилась бы тобой. Декан Морган улыбнулась, и в этой улыбке, Чимин мог бы поспорить, было что-то от той самой Элинор, которая писала в дневнике о правде, которую никто не хотел слышать. — Идите, — сказала она. — Отдыхайте. Вы это заслужили. Они вышли из зала, и коридоры Ковена встречали их привычным шумом — кто-то спорил о решении комитета, кто-то уже планировал переезд в Орден, кто-то просто смеялся, радуясь жизни. Чимин чувствовал, как его волосы светятся теплым, розовым светом, как рука Юнги сжимает его пальцы, и как внутри разливается спокойствие — то самое, которое они нашли в источнике, которое теперь жило в них. — Знаешь, — сказал Чимин, когда они подошли к двери своей комнаты, — я, наверное, останусь в Ковене. Мне нравится здесь. — Я знаю, — ответил Юнги. — А ты? — Я? — Юнги посмотрел на него, и в его глазах Чимин увидел что-то, что заставило его сердце биться быстрее. — Я, наверное, тоже останусь. — Но ты же волшебник, — Чимин притворно нахмурился. — Твоя академия, твои артефакты, твой идеальный порядок... — Мой идеальный порядок, — Юнги шагнул ближе, и теперь они стояли так близко, что Чимин чувствовал его дыхание на своей коже, — теперь здесь. Там, где ты. Чимин открыл дверь, и они вошли в комнату, где на столе все еще лежали амулеты Юнги, на полке стояли его зелья — теперь в идеальном порядке, алфавитном, который он так и не переставил, — и метла стояла в углу у его кровати, спокойная, счастливая, как и они. — Ты правда не переставишь их? — спросил Чимин, кивая на полку. — Не переставлю, — Юнги закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал как точка, после которой начинается что-то новое. — Но если ты перестанешь разводить муравьев в кружке, я буду считать это победой. — Это были не муравьи, — Чимин улыбнулся, и его волосы вспыхнули ярким, счастливым розовым. — Это были фамильяры. — Фамильяры, — повторил Юнги, и в его голосе была та самая полускрытая усмешка, которую Чимин теперь будет слышать каждый день. — Ты невыносим. — Я знаю, — Чимин шагнул к нему, и их губы встретились — нежно, спокойно, без спешки, без страха. Как в первый раз, когда они поняли, что это не случайность. Что это — навсегда. За окном светило солнце, освещая шпили Ордена и башни Ковена, которые теперь смотрели друг на друга не как враги, а как старые знакомые, которым предстояло новое знакомство. В комнате пахло травами, озоном и чем-то еще — тем, что не имело названия, но что Чимин узнавал каждый раз, когда Юнги был рядом. И это было началом. Не концом, не точкой, а началом чего-то нового, что они построят вместе. Не разделяя, не противопоставляя, а соединяя. Как их магия. Как их судьбы. Как их сердца, которые наконец нашли друг друга после долгого пути, полного споров, стычек, недомолвок и одной ночи, которая все изменила. — Люблю тебя, — сказал Чимин, и его волосы вспыхнули ярче солнца. — Я тоже, — ответил Юнги, и в его голосе не было ровности, за которой он прятался. Был только он сам. Настоящий. Живой. И этого было достаточно. Более чем достаточно. На всю оставшуюся жизнь.