🩸Обречённый🩸

Сон вытягивал из меня жилы. Я шёл по темному коридору своей памяти, где каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Впереди, в мареве, лежало тело. Я приближался к нему медленно, едва переставляя онемевшие ноги, и с каждым метром воздух становился тяжелее, пропитываясь тошнотворным, сладковатым запахом гнили. Я замер над ним, задерживая дыхание, пока легкие не начало жечь. Вгляделся в изуродованное лицо и почувствовал, как сердце пропускает удар: на меня смотрел я сам. Только старше. Моя собственная плоть на трупе расслаивалась, обнажая серое мясо, а в глубоких кавернах ран, копошась и толкая друг друга, пировали жирные белые опарыши. Желудок скрутило спазмом. Меня начало рвать желчью прямо там, над собственной могилой. Я вскинулся на кровати с резким, болезненным вдохом. Комната плыла перед глазами, реальность дрожала, как дымка над асфальтом. Но ужас не ушёл, он просто сменил форму. Я почувствовал кожей мерзкое, влажное шевеление. Протер глаза, молясь, чтобы это был лишь остаток кошмара, но... опарыши были реальны. Десятки жирных личинок ползли по моей груди, забирались в складки простыней, оставляя за собой слизистые дорожки. Сдавленный вскрик застрял в горле. Я сорвался с постели, лихорадочно, до красноты сдирая с себя невидимых насекомых, сбрасывая одеяло на пол, словно оно было пропитано ядом. И тут я почувствовал шевеление под кожей. Медленно перевёл взгляд на руку и увидел как на предплечье, прямо под тонким слоем эпидермиса, что-то двигалось. Один из них залез внутрь. — Нет, нет, только не это... — сорвалось с губ сухим хрипом. Я ворвался в ванную, не включая свет, ориентируясь лишь на тусклый отблеск уличного фонаря. Трясущиеся пальцы нащупали маникюрные ножницы. Сталь казалась ледяной, но это не остановило меня. Без тени сомнения я вогнал лезвие в мягкую кожу руки и рванул вверх. Вспышка боли ослепила, но адреналин, смешанный с безумием, действовал как анестезия. Кровь толчками начала выходить из раны, пачкая белую раковину тёмными, тяжелыми кляксами. Я отшвырнул ножницы и, задыхаясь, полез пальцем прямо под рваные края кожи, пытаясь нащупать скользкое тельце червя. Пусто. Только горячая пульсация плоти и боль, которая наконец пробила защитный барьер мозга, впиваясь в виски каленым железом. — Ааай... а-а-а-а-а! Сукааааа! Рассудок возвращался вместе с осознанием содеянного. В раковине не было личинок. На полу не было опарышей. Была только тишина, ядовитая вонь страха и кровь, которая хлестала из моей руки, заливая всё вокруг. Открыл дверцу шкафчика, вываливая на пол аптечку. Пальцы вязли в горячей жиже, пока я судорожно разрывал упаковку стерильного бинта. Каждая секунда промедления отдавалась в висках тяжелым молотом. Кровь не останавливалась, она лениво перехлестывала через края рваного разреза, капая на кафель с тихим, сводящим с ума звуком: кап... кап... кап... — Давай же, чёрт возьми, — прошипел я сквозь стиснутые зубы, когда перекись коснулась открытого мяса. Рану обожгло белым пламенем. Шипящая пена выталкивала из разреза грязь, которой там никогда не было, воображаемых червей, рожденных моим больным сознанием. Затянул бинт настолько туго, что рука начала неметь, но это приносило странное облегчение. Физическая боль была честнее той, что грызла меня изнутри. Она была осязаемой. Ее можно было забинтовать. Опустился на край ванны, тяжело дыша. В зеркале отражался бледный призрак с растрепанными рыжими волосами и без жизненным взглядом тускло-серых глаз. Демон внутри затих, сыто облизываясь после очередной вспышки моего безумия. Но он не ушёл, он просто затаился, ожидая, когда я снова дам слабину. Нужен был воздух. Накинул на плечи старую толстовку, скрывая окровавленную повязку, и вышел на балкон. Ночной город встретил меня равнодушным гулом машин и холодным сквозняком. Дрожащими руками выудил из пачки сигарету. Щелчок зажигалки показался в тишине квартиры выстрелом. Первая затяжка обожгла горло, принося призрачное успокоение. Прислонился лбом к холодному стеклу, глядя на огни многоэтажек. В этом огромном муравейнике я был совершенно один, запертый в клетке собственной памяти. Каждая тень в углу балкона казалась мне затаившимся подростком из той подворотни, каждый шорох — шагом убийцы. Я посмотрел на свою забинтованную руку. Кровь уже начала проступать сквозь белую марлю маленьким, зловещим пятном. — За что? — прошептал я в пустоту ночи, выпуская дым. Я знал ответ. Я был «другим». Таким же, как тот парень, чью смерть видел десять лет назад. И мой Демон каждый день напоминал мне об этом, подкидывая видения, которые с каждым годом убивали мой здравый рассудок. Он хотел, чтобы я наказал себя раньше, чем это сделают они. Дым сигареты казался слишком густым, почти осязаемым. Он не таял в ночном воздухе, а обвивался вокруг моей шеи серыми кольцами. Я стоял на балконе, вцепившись в обледенелые перила так, что костяшки пальцев побелели. Я боялся пошевелиться. Боялся даже вздохнуть громче обычного. Мне казалось, что за спиной, в темном проёме балконной двери, комната уже перестала быть моей. Что там, в тенях между шкафом и кроватью, распускается нечто живое, пульсирующее, жаждущее моей крови. Паранойя хлынула в сознание ледяным, чёрным потоком, затапливая остатки здравого смысла. ~А что, если они никогда не уходили? Что, если весь этот город — лишь декорация, выстроенная вокруг моей клетки, а те убийцы из подворотни всё это время стояли за кулисами, затаив дыхание?~ Сердце зашлось в рваном, паническом ритме. Я чувствовал, как тени ждут, когда я окончательно «созрею», чтобы сожрать меня — медленно, смакуя каждый кусочек моей истерзанной души. Воздух на балконе вдруг стал густым и мерзким. Каждый шорох снизу, каждый далёкий, надрывный вздох автомобильной сирены отдавался в моем теле электрическим разрядом, заставляя буквально вжиматься в холодный бетон. Я ощущал себя мишенью под прицелом тысяч невидимых глаз. В каждом блике на оконном стекле я видел их: высокие, безликие тени в глубоких капюшонах. Они не двигались, они просто были там, в отражении, за гранью моего зрения. Я резко оборачивался, но ловил лишь пустоту и собственный прерывистый хрип. Мир вокруг начал искажаться. Темные углы комнаты за дверью вдруг стали глубже, они начали пульсировать, словно живая, голодная плоть. Мне чудилось, что я слышу их дыхание: тяжелое, хриплое, пахнущее тем самым ржавым железом из детства. В отблеске уличного фонаря мне мерещился холодный блеск стали. Ножи. Арматура. Они были повсюду: в очертаниях веток, в изгибах перил, в самих лучах света, которые, казалось, хотели полоснуть меня по глазам. Мир сузился до размеров этого балкона. Я был загнанным зверем, который видит охотников даже там, где их нет. Я буквально ввалился обратно в комнату, захлопывая балконную дверь с такой силой, что стекло жалобно звякнуло. Спина прижалась к холодному пластику, ладони судорожно искали опору, обдирая кожу о выступы ручки. Тьма в квартире больше не была просто отсутствием света. Она стала плотной, как деготь, и липкой, как застоявшийся мёд. Я боялся моргнуть. Мне казалось, стоит закрыть глаза хоть на долю секунды, и тени из углов сделают рывок, смыкаясь на моем горле. Но Демон сейчас не хотел отступать, нет, он не бросался из углов. Он просочился в мысли медленным, ядовитым шепотом, от которого внутренности завязались в узел. Голос вибрировал в самом основании черепа, резонируя с пульсирующей раной на руке, выжигая остатки кислорода в легких. — Ты слышишь меня, Максим? — прошелестело во тьме, вкрадчиво и почти нежно. — Я не ушёл. Я просто жду, когда ты сам вскроешься до конца. Зачем мне марать руки, если ты делаешь это за меня? Посмотри на свои бинты. Ты думаешь, они лечат? Нет, они прячут твой позор. Я зажмурился, до боли прижимая ладони к ушам, но голос звучал изнутри, из самых костей, пропитывая мозг гнилью. — Ты — ошибка, Максим. Гнилой ошметок мяса, который случайно стал свидетелем самосуда над невинным человеком и промолчал. Десять лет, Максим, десять, мне кажется, прошло не достаточно времени для твоего наказания, так ведь? Ты когда-нибудь сдашься и сам захочешь их рук на своей шее, правда? Ты любишь свою боль. — Заткнись... — выдохнул я, чувствуя, как по лицу катится крупная капля холодного пота. — Это неправда. Заткнись! — Правда, — Демон зашелся в сухом, беззвучном смехе, от которого заломило зубы. — Ты мусор, Максим. Обреченный на съедение. Иди, запри все замки, забей окна гвоздями — это не поможет. Главный палач уже внутри. Я никогда не оставлю тебя, потому что ты сам ненавидишь себя больше, чем люди ненавидят тебя. Спи, мертвец. Я сполз по двери на пол, обхватывая колени руками. Кровь на предплечье снова начала проступать сквозь бинт: большое, злое пятно, растущее в такт моему сорванному дыханию. Я знал: завтра наступит. И завтра мне придется надеть чистое худи, спрятать раны и выйти к людям, делая вид, что я один из них.

***

Будильник выл где-то на периферии сознания, назойливый и плоский, как звук бормашины. Я открыл глаза, и реальность обрушилась на меня вместе с резкой, стреляющей болью в позвоночнике. Оказалось, я так и провалялся всю ночь на холодном линолеуме у балконной двери, вжавшись в нее спиной, словно живой засов. Тело ныло, превратившись в одну сплошную гематому, но левая рука... она просто отнималась. Толстовка сползла с плеч, обнажая предплечье, и я похолодел: вчерашний ослепительно-белый бинт превратился в тяжелую, давящую алую корку. Он промок насквозь, приклеившись к ране и пульсируя в такт сердцебиению. Кое-как поднявшись на негнущихся ногах, окинул взглядом комнату. Хаос. Перевернутый стул, скомканное постельное белье на полу, разбросанные вещи — моя квартира выглядела так, будто в ней только что боролись двое, и один из них явно проиграл самому себе. Я поплелся в ванную, стараясь не смотреть на кровавые следы, которые оставлял за собой. Там сцена была еще более жуткой: край раковины, забрызганный темными каплями, напольная плитка местами проявлялась под вязкой, омерзительно-красной жижи, и те самые ножницы — тусклые, зловещие, с присохшей на кончиках бурой грязью. Стиснув зубы, я начал разбинтовывать руку. Марля отрывалась с мясом, заставляя искры лететь из глаз. Когда последний слой упал в раковину, желудок привычно скрутило спазмом: из рваного разреза вызывающе торчал лоскут живой розовой плоти. Гнилых червей не было, была только голая, беззащитная боль. Дрожащими пальцами плеснул перекисью. Белая пена зашипела, выедая запекшуюся кровь, а я, задыхаясь от собственной дикости, начал заталкивать выпирающее мясо обратно в рану. Горло сдавил хриплый вой, пот градом покатился по вискам, но я давил и давил, пока края разреза не сошлись. Новая порция густой крови мгновенно залила пол, пачкая тапочки, но я уже привычно, механически накладывал мазь и стягивал руку свежим бинтом. Стандартная процедура. Мой утренний ритуал искупления. Я поднял взгляд на зеркало. Из мутной глубины на меня смотрел призрак, лишь отдаленно напоминающий человека. Впалые щеки, огромные синяки, похожие на трупные пятна, и всё тело — карта моих личных сражений, исчерченное шрамами, которые я наносил себе год за годом. — Тебе же это нравится, Максим, — голос Демона проснулся вместе со мной, вкрадчивый и тягучий, как сырая земля. — Нравится причинять себе боль? Ты не заслуживаешь жизни, Максим, но ты и сам это знаешь… — Заткнись, — прохрипел я собственному отражению, плеснув в лицо ледяной водой. На кухне я действовал как автомат. Кофеварка выплевывала горькую жижу, тосты пахли горелым хлебом. Я запихивал в себя еду через силу, чувствуя, как каждый кусок встает комом в горле. Еда казалась безвкусной, Дем не давал мне наслаждаться жизнью даже в мелочах. Сборы заняли вечность. Я натянул самое плотное худи, чувствуя, как свежий бинт неприятно липнет к коже, сковывая движения. Перед выходом замер у двери, прижавшись лбом к холодному металлу. Внутренняя тревога кричала мне, что стоит мне переступить порог, и декорации города снова рассыпаются, обнажая ту самую подворотню. Трижды проверил замки, словно пытался запереть Демона внутри квартиры, и почти бегом бросился вниз по лестнице. Когда я вылетел из душного, темного светлого подъезда на улицу, холодный утренний воздух ударил в лицо, заставив сделать судорожный, облегченный выдох. Но это была лишь секундная иллюзия свободы. Я пошел к остановке, вжимая голову в плечи и стараясь не встречаться взглядом ни с кем из прохожих. Мир вокруг казался слишком громким, слишком ярким, словно с него содрали защитную пленку. Каждый резкий звук — хлопок автомобильной двери или визг тормозов — заставлял меня содрогаться, а в голове, как назло, вспыхивали рваные кадры из прошлого: чья-то тень, блеск металла, холодный бетон под коленями.  Дем внутри притих, но это не приносило облегчения. Его молчание было тяжелым, давящим, как воздух перед грозой. Он просто наблюдал моими же глазами за тем, как я пытаюсь заземлиться, как судорожно сжимаю здоровой рукой лямку рюкзака. Асфальт под ногами казался подозрительно тёмным, почти влажным, и мне на мгновение почудилось, что это не просто утренняя сырость, а та самая лужа из моих кошмаров. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, но запах... запах ржавого железа, смешанный с ароматом дешевого кофе и бензина, преследовал меня по пятам. Это был запах моей вчерашней раны, напоминание о том, что под слоем одежды я всё еще истекаю кровью — и физически, и ментально. Подошел к остановке и замер в тени павильона, стараясь стать невидимым. Просто еще один парень в худи, просто еще один серый будний день. Но внутри меня всё дрожало от осознания: сколько бы слоев бинтов я ни наложил, я никогда не смогу стереть то, что произошло в восемь лет. Оно всегда со мной, пульсирует в такт пульсу в поврежденной руке. Автобус подкатил, тяжело выдыхая облако дыма. Двери распахнулись с лязгом, напомнившим мне скрежет засова. Я помедлил секунду, прежде чем шагнуть в это душное, набитое людьми пространство. Здесь, в тесноте, моя паранойя расцветала пышным цветом: мне казалось, что я — ходячая улика, пропитанная запахом той старой крови. Я пробрался в самый конец салона и вжался в угол, стараясь не касаться никого плечом. Внутри пахло мокрой шерстью и тяжелым парфюмом, но для меня сквозь эти запахи пробивался отчетливый аромат ржавого железа. Моя рука под бинтами пульсировала, напоминая о вчерашнем безумии, и этот ритм странным образом совпадал с ударами сердца. На каждой кочке автобус подбрасывало. Стоящий рядом мужчина в сером пальто случайно задел меня, и я едва не вскрикнул, отпрянув к самому стеклу. — Посмотри на них, Максим, — вкрадчиво зашелестел Демон в основании черепа. — Они живут, смеются, едут по своим делам. А ты? Ты всё еще там, в той подворотне. Ты до сих пор стоишь за мусорным баком, зажав рот руками, и смотришь, как жизнь уходит из того парня. Ты видел всё. Каждое движение прутьев. И ты промолчал. Ты выжил только потому, что тебя не заметили. Ты — невидимка, Максим. Призрак среди живых. Я судорожно вцепился в поручень здоровой рукой, чувствуя, как ладонь мгновенно стала влажной. Перед глазами поплыли рваные кадры: не салон автобуса, а тени на старой бетонной стене, холодный отблеск лезвия в свете тусклого фонаря и тот тихий, страшный — с булькающей кровью в горле парня — звук, который я слышу каждую ночь. Десять лет я ношу в себе эту чужую смерть, словно она моя собственная. — Ты думаешь, если ты вскроешь себе кожу, ты найдешь там ответы? — Демон зашелся в тихом, сухом смехе. — Нет. Там только та же пустота, что была в глазах того убитого. Ты заразился его смертью, Максим. Ты гниешь не от ран, а от того, что ты видел и ничего не сделал. Я закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, но пространство вокруг словно начало сжиматься. Лица пассажиров в окнах отражались смазанными, безликими масками — такими же, как у тех, из прошлого. Мне казалось, что если я сейчас заговорю, мой голос превратится в тот самый предсмертный хрип. Автобус резко затормозил. Меня качнуло вперед, и поврежденная рука отозвалась ослепляющей вспышкой боли. Я почувствовал, как повязка под худи подозрительно потеплела. «Только бы не протекло. Только бы никто не увидел», — билась в голове единственная мысль. Я должен был выйти. Сбежать из этого ящика, где чужие жизни давили на меня, напоминая о той, которую я не смог спасти, и о той, которую я медленно уничтожал сам.

***

Гул в ушах становится невыносимым, превращаясь в плотный физический шум, от которого вибрируют зубы. Сердце в груди пускается в рваный галоп, выбивая ребра, но, к счастью, я уже на месте. Выскакиваю из душного чрева автобуса, как из газовой камеры, и делаю судорожный, жадный вздох. Холодный воздух обжигает легкие, немного отрезвляя. Отхожу на приличное расстояние от толпы, подальше от их случайных взглядов и лишних касаний. Пальцы предательски дрожат, когда я выуживаю сигарету. Щелчок зажигалки, первая затяжка и благодатный яд заполняет грудную клетку, принося иллюзию контроля. Закрываю глаза и начинаю привычный механический отсчет до тридцати. Один... два... три... На тридцати выдыхаю остатки дыма вместе с осевшей внутри паникой. Теперь пора надевать маску. Натягиваю на лицо дежурную, почти лучезарную улыбку — ту самую, которая служит мне броней, — и направляюсь к универу. Возле входа, прислонившись к стене, меня уже поджидает Лёня. Мой лучший друг еще со времен седьмого класса. До сих пор искренне недоумеваю, как человек с моими «тараканами», которые больше похожи на стаю голодных волков, смог завести друга, но не жалуюсь. В определенные моменты Лёня — мой единственный якорь. Он знает о моих проблемах. Поверхностно, конечно, по самым краям моей бездны, но всё же. — Привет! — Лёня расплывается в улыбке, широкой и беззаботной, как у Чеширского кота, и тянет мне руку. — Ага, и тебе не хворать, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком надтреснуто. — Снова кошмары? — он смотрит в упор. Этот парень всегда видит меня насквозь, как рентген. — Ничего нового, Лёнь, — тяжело вздыхаю, признавая поражение. — Ну и когда ты уже созреешь обратиться к специалисту? — Лёня снова заводит свою шарманку про мозгоправа. Меня обдает волной внутреннего протеста, почти брезгливости. — Ты в своём уме? Я не псих, — бросаю резче, чем хотел. Он всегда втирает мне, что в этом нет ничего такого, что сейчас полмира сидит на терапии и таблетках. Только вот, во-первых: мы не в какой-нибудь «прекрасной Америке», где психиатр — это как за хлебом сходить. Мы живем в Рашке, и здесь правила другие. Стоит тебе хоть раз переступить порог психиатрички и заикнуться о своих «картинках», на тебя тут же шлепнут клеймо. Жирное, несмываемое клеймо психа, которое перечеркнет всё: учебу, работу, нормальную жизнь. Один неверный шаг — и привет, учет и «белый билет». В наших дурках людей за людей не считают, там из тебя сделают овоща быстрее, чем ты успеешь сказать «помогите». Я видел, как это работает, и оказаться там — мой худший кошмар. А во-вторых... голос отца в голове всегда звучит громче здравого смысла. Он с детства вколачивал в меня: мужику ныть не гоже. Мужик должен держать рот на замке, какие бы черти ни скребли на душе. «Дерьмо случается, но жизнь продолжается», — его любимая присказка, которой он прикрывал любое безразличие к чужой боли. Считаю ли я его хорошим отцом? Однозначно нет. То как он обращался со мной, я никогда не смогу его простить, поэтому как только мне стукнуло восемнадцать, я пулей вылетел из его дома в квартиру, доставшуюся от мамы. Мама... Она ушла, когда мне было пять. Просто покончила с собой. Затяжная депрессия, которая началась, кажется, в ту секунду, когда я появился на свет. Но ей никто не помог, все вокруг только и умели, что осуждать. «Какая депрессия? С жиру бесится! Вон какую ляльку родила, дел полно, а она себе выдумки придумывает, лишь бы ничего не делать! Лень не иначе!». Эти едкие слова преследуют ее память уже тринадцать лет. И я знаю, что если пойду к врачу, меня раздавят так же, как раздавили её. К отцу я заезжаю редко, раз в месяц, и каждый такой визит — мой персональный круг ада. Потому что дорога к нему лежит мимо того самого закоулка. И каждый раз, проходя мимо, я физически чувствую, как часть меня умирает вместе с тем парнем, который остался в той подворотне навсегда. — Да никто и не говорит, что ты псих, но тебе хотя бы таблетки какие выпишут, чтобы мозг отдохнул, — не унимается Лёня. — Не, Лёнь, я как-нибудь сам. Своими силами, — в сотый раз отмахиваюсь я, чувствуя, как под худи начинает зудеть свежий бинт. — Ну как знаешь, но все равно подумай, — он дружески хлопает меня по плечу, и от этого простого жеста по поврежденной руке проходит разряд боли. Лёня заходит в аудиторию, а я плетусь следом, как приговоренный. Сажусь на свое привычное место — первую парту. Прямо под носом у препода. Только бы досидеть. Только бы Демон молчал. Лекция, как обычно, тянется нудно, превращаясь в однообразный шум, от которого хочется зарыться лицом в ладони. Но я упрямо продолжаю записывать каждое слово препода. Мой почерк становится всё более дёрганым, ломаным, но я цепляюсь за ручку, как за спасательный круг. Наверное, в глубине души я всё еще наивно надеюсь, что когда-нибудь смогу выбраться из своего кошмара и стать «нормальным» — тем, кому действительно пригодится образование. — Максииим, посмотри на меня… — мерзкий, влажный шёпот внезапно заполняет черепную коробку, вытесняя голос лектора. — Открой глаза, Максим. Проснись. Ты ведь знаешь, что это не по-настоящему… Холодная испарина мгновенно прошибает кожу, футболка под худи становится противно влажной и тяжелой. Медленно поднимаю взгляд от тетради и чувствую, как пространство вокруг начинает «плыть». Реальность истончается, становясь пугающе зыбкой. Смотрю на доску, но буквы на ней превращаются в бессмысленные чёрные пятна, в извивающихся насекомых, которых я не могу прочитать. Поворачиваю голову к одногруппникам — и меня прошибает дрожь. Лица людей смазываются, черты расплываются, превращаясь в безликие маски из мокрой глины. Нет, нет, я определенно не сплю. Я чувствую жесткий стул под собой, чувствую, как ноет рана на руке, я отдаю отчет своим действиям. Всё реально, но почему оно кажется таким далеким, словно я смотрю на мир через толщу мутной воды? Лёня что-то говорит мне, шевелит губами, но я слышу лишь глухой, ватный звук, доносящийся откуда-то из-за пределов этой комнаты. В голове бьется одна мысль: «Надо… Надо…» А что надо? Что-то же нужно сделать, чтобы не провалиться в эту бездну окончательно. — Просыпайся, Максим, пока кошмар не набрал обороты… — и снова этот утробный шелест сухого смеха, от которого тело сводит судорогой. Я не сплю. Мне нужно доказать себе, что я здесь. Что я существую в этом моменте. — Пенал… — начинаю судорожно шарить по столу, буквально вгрызаясь пальцами в свои вещи, проверяя их на ощупь, выстраивая заново фундамент реальности. — Ручка… шершавая. Карандаш… дерево. Резко хватаю Лёню за предплечье. Его кожа теплая, живая. Под моими пальцами отчетливо бьется его пульс: частый, встревоженный. Этот ритм немного заземляет меня. Я убираю руку и начинаю считать собственные пальцы, глядя на них так, будто вижу впервые в жизни. — Один, два, три, четыре, пять, шесть…семь… восемь… десять. Где девятый?! — Паника на секунду ослепляет. — Нет, надо еще раз. Спокойно. Пересчитываю заново, концентрируясь на каждой фаланге, пока цифры наконец не сходятся. Внутренняя паничка медленно, неохотно отступает, сворачиваясь клубком где-то внизу живота. Взгляд наконец фокусируется, и я ловлю на себе обеспокоенный, почти напуганный взгляд Лёни. — Всё хорошо, — выдыхаю я, скорее себе, чем ему. — Не кипишуй. Я в норме. Лёня открывает рот, явно собираясь что-то сказать, всыпать мне очередную порцию советов или просто спросить, не вызвать ли мне скорую, но в последний момент просто сжимает губы в узкую линию и отворачивается. А я делаю глубокий, дрожащий вдох, чувствуя, как кислород с трудом пробивается в легкие. — Пошел ты нахуй, — шепчу едва слышно, обращаясь не к Лёне и не к преподу, а к тому невидимому соседу, что засел внутри меня, пуская свои парализующие корни всё глубже в мой рассудок. Приступы становятся чаще. Оно и не удивительно: если тебе каждую ночь скармливают один и тот же кошмар, ты медленно, но верно начнешь соскальзывать в безумие. Всего час назад я с пеной у рта доказывал Лёне, что я не схожу с ума, но вот в чем беда: внутри себя я в этом уже давно не уверен. Разумеется, я никогда и ни за что в этом не признаюсь, но я просто не знаю, сколько еще смогу удерживать эту дамбу, прежде чем ее прорвет окончательно. Просто не понимаю, почему люди такие... жестокие. Нет, серьезно. Большая часть человечества буквально кипит изнутри черной желчью. Дай им малейший зеленый свет, шепни, что им ничего за это не будет — и они с готовностью вонзят тебе нож в шею. Или, что еще хуже, начнут медленно, с каким-то садистским, чавкающим наслаждением вырезать из тебя куски жизни. В тот вечер та стая подростков вела себя именно так. Они упивались своей безнаказанностью, словно само небо выдало им индульгенцию на разделку живого мяса. Самое жуткое — это их возраст. На вид им было от десяти до тринадцати лет — дети, у которых еще молоко на губах не обсохло, но в глазах уже плескалась вековая тьма.  Понимаете теперь, насколько этот мир прогнил до самого основания? Я вот усвоил это слишком рано. Может, я и был бы рад не молчать. Может, я и хотел бы вытряхнуть этот ужас из себя, рассказав отцу о том, что увидел за мусорными баками. Но я был восьмилетним ребенком, раздавленным, испуганным и поражённым тем зрелищем. Я не мог вытолкнуть из горла ни единого звука — слова просто застревали там колючей проволокой. На следующий день, когда наконец собрал остатки воли в кулак, чтобы открыться, отец смотрел новости. Я замер в дверях, глядя в его затылок, а с экрана вещали о «происшествии». Оказалось, тому парню было шестнадцать. Оказалось, он был геем. Весь город, всё следствие выдвинуло один-единственный мотив: «нетрадиционность». Словно это было оправданием для того, чтобы превратить человека в кровавое месиво. И когда я уже открыл рот, чтобы начать говорить, отец вдруг резко развернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, свинцовым. Он кивнул на телевизор и выплюнул, что те, кто это сделал — молодцы. Что они всё сделали правильно, потому что такие, как этот парень, а именно пидоры, он чуть ли не выпленул это слово, не заслуживают даже вдыхать воздух. Что он сам, случись такая возможность, не раздумывая сделал бы то же самое. То, какой запредельный ужас я испытал от его слов, невозможно описать обычными терминами. Смотрел на него широко распахнутыми глазами, а мир вокруг меня окончательно треснул, и из этой трещины повалил удушливый, тёмный дым. Именно в ту секунду, под тяжелым, одобряющим убийство взглядом отца, внутри меня что-то безвозвратно сломалось. Мой крик, так и не вырвавшийся наружу, свернулся в тугой, склизкий ком в самом низу живота, обретая плоть и голос. Именно тогда родился мой Демон. Он стал моим единственным свидетелем и моим персональным палачом. Я понял: если я хоть на секунду дам слабину, если признаюсь, что видел ту резню и сочувствовал жертве, мой собственный отец добьет меня с тем же холодным наслаждением, с каким те подростки добивали того парня. Я остался один на один с монстром, которого сам же и породил своим молчанием. — Макс… Ма-акс… МАКС! — Голос Лёни ворвался в голову, как резкий звон разбитого стекла. Я дернулся, едва не смахнув тетрадь со стола, и по лопаткам тут же полоснул холодный пот. Тело сработало быстрее разума, плечи подлетели к ушам, пальцы судорожно впились в край парты. — А? М? — с трудом сглотнул вязкую слюну, пытаясь сфокусировать взгляд. Лёня стоял вплотную. Слишком близко. Я чувствовал его дыхание, и это заставляло меня внутренне пятиться, пока спина не уперлась в жесткую спинку стула. Его пальцы все еще сжимали мое плечо — крепко, до тупой боли, и мне казалось, что через это прикосновение в меня перетекает его слишком живая, слишком шумная энергия. — Ты снова «улетел», — он наконец убрал руку, и я невольно выдохнул. — Пара пять минут как закончилась. Кое-как тебя вытащил. Посмотрел на свои руки. Они мелко дрожали. Сколько я пропустил? Двадцать минут? Полчаса? В памяти зияла красная дыра, заполненная лишь далеким гулом и отголосками криков. — Да, прости… Задумался. Идём? — начал лихорадочно скидывать вещи в рюкзак. Молния заела, и на секунду внутри вспыхнула иррациональная, бешеная ярость, смешанная с желанием просто забиться под эту парту и не выходить. — Что там дальше? — Стилистика, вроде. Я коротко кивнул, стараясь не встречаться с ним взглядом. В коридоре было слишком шумно. Каждый хлопок двери, каждый громкий смех отдавался в затылке тупой иглой. Я шел, стараясь не задевать никого плечом, инстинктивно выбирая траекторию подальше от толпы. — Кстати, — Лёня пристроился сбоку, его голос звучал подозрительно бодро, — у нас же со следующей недели двое новеньких приходят. — Новеньких? — заставил себя выдавить удивление, хотя внутри всё ныло от желания оказаться в пустой комнате. — В мае? Не поздновато? Сессия же скоро. — Ну, я тоже так думаю. Но там пацан — сын друга декана, по старой дружбе и перевели. Он из армии недавно вернулся. А вторая — то ли девушка его, то ли подруга, — Лёня неоднозначно пожал плечами. — Прикол в том, что этому пацану уже двадцатник. Он минимум на третьем должен быть, но, видимо, не особо стремился. Я так, краем уха услышал… — «Краем уха»… — тихо фыркнул, чувствуя, как на губах проступает слабая, почти настоящая усмешка. — Всё время забываю, что ты у нас один из главных сплетников универа. Я поймал его ответный «гневный» взгляд. Сейчас Лёня больше всего походил на маленького взъерошенного щенка, которого в шутку отчитали за погрызенный тапок. В груди на мгновение потеплело, вытесняя мерзкий холод предыдущих минут. Мне так нравится его беззаботность. Иногда я смотрю на него и не понимаю: как можно оставаться таким? Он словно ангел, которого никогда не касалась никакая грязь, никакой ужас, заставляющий по ночам кусать губы в кровь. Это кажется странным, почти невозможным в моем мире. И вот он — чистый, неразбавленный свет — почему-то упорно тянется к моей полнейшей, беспросветной тьме. Говорят, противоположности притягиваются, вот и нас притянуло друг к другу намертво. Иногда соулмейты — это совсем не про любовь или романтику. Это про того единственного человека, который видит, как ты тонешь, и просто протягивает руку. Наша дружба давно переросла в нечто большее, в какую-то глубинную, братскую привязанность. Я действительно считаю его братом. И пусть мы одного возраста, но, глядя на его открытость и какую-то детскую незрелость, я часто ловлю себя на мысли, что он мой младший брат, которого нужно защищать от всего того, что я уже видел. — Ты деньги-то сдал? — Лёня снова бесцеремонно вытащил меня из этого омута мыслей. — Какие? Куда? — я моргнул, пытаясь настроить фокус. Мозг всё еще неохотно возвращался в реальность. — На. Базу. Отдыха. — Лёня демонстративно оттянул кожу под глазами вниз, имитируя крайнюю степень изнеможения. — Когда ты уже перестанешь летать в своем мире? Мы всем потоком едем в эти выходные! Только не говори, что ты забыл сдать, потому что иначе ты просто останешься здесь! Я заметил, как у него начал мелко подергиваться правый глаз — верный признак того, что он заведен не на шутку. Его искренняя паника из-за такой ерунды вызвала у меня ответную реакцию. — Успокойся, — ответил я, и из меня непроизвольно вырвался короткий смешок. Напряжение в плечах чуть отпустило. — Сдал я, сдал. Еще в конце апреля. — Слава богу, — Лёня облегченно вздохнул, и вся его фигура как-то сразу обмякла. — Тогда на моей поедем, хорошо? — Окей. — Я кивнул, соглашаясь, хотя внутри уже начал ворочаться привычный страх перед толпой и чужими людьми. Но ради него я был готов попытаться выйти из своей скорлупы.  Мы зашли в аудиторию. За окнами Владик привычно затягивало серой хмарью, и этот туман, казалось, просачивался сквозь щели в рамах, оседая тяжестью в моих легких. Я сел на свое привычное место, чувствуя, как дерево парты холодит ладони. Тело все еще гудело после недавнего «вылета», мышцы шеи окаменели, и каждое движение давалось с трудом, словно я пробирался сквозь толщу воды. Лёня с грохотом бросил рюкзак рядом, что-то весело обсуждая с парнями с первого ряда. Его голос долетал до меня обрывками, не задевая сознания. Я просто смотрел в одну точку на стене, чувствуя, как внутри медленно ворочается привычная тревога. — Макс! Привет! — Я вздрогнул. Резкий звук женского голоса ударил по натянутым нервам, заставляя сердце пропустить удар. К нашей парте подошли девчонки с группы: шумные, яркие, пахнущие каким-то сладким цветочным парфюмом, от которого у меня сразу сдавило виски. — Ты же возьмешь гитару на базу? — одна из них, кажется, староста, оперлась ладонями о стол, заглядывая мне в лицо. — Ну пожалуйста! Представь: берег моря, костер, живая музыка… Это же будет нереально круто. Я смотрел на её шевелящиеся губы и понимал, что смысл слов доходит до меня с задержкой. Гитара. Костер. Берег. Для них это романтика и отдых, для меня — очередная маска, которую придется натянуть, чтобы не выглядеть полным психом. Пальцы непроизвольно дернулись, имитируя перебор струн, и я ощутил фантомную боль в подушечках. — Посмотрим, — выдавил я, пытаясь изобразить подобие улыбки. Получилось, скорее всего, криво. — Если место в машине будет. — Ой, да ладно тебе, место найдем! — она легонько хлопнула меня по плечу. От этого мимолетного касания по коже пробежали искры. Я заставил себя не отпрянуть, но внутри всё сжалось в вибрирующий узел. Девчонки отошли, продолжая о чем-то щебетать, а я снова провалился. Мир вокруг начал медленно терять цвета, превращаясь в немую черно-белую пленку. Берег моря… Костер… Глупо всё это. Мы все бежим куда-то, пытаемся заполнить пустоту шумом, песнями, какими-то поездками, а на самом деле просто медленно тлеем. Какая разница, где догорать — в душной аудитории или на берегу океана, если внутри у тебя всё равно выжженная пустыня? Ты поёшь песни о жизни, а сам запечатан в камере собственного разума, где стены сочатся багровым, а пол уходит из-под ног. Я посмотрел на свои ладони. Они казались чужими, будто сделанными из воска. Гитара… Музыка… Как можно играть что-то красивое, когда в голове звучит только этот бесконечный, сводящий с ума шум? — Макс? — голос Лёни донесся откуда-то издалека, словно из другого измерения. — Ты опять? Я не ответил. Я смотрел, как за окном капля дождя медленно ползет по стеклу, оставляя за собой кривой след, и думал о том, что мы все — такие же капли. Секунда — и нас сотрет ветром, и никто даже не заметит, что мы когда-то были.

***

Прошло всего два дня, но для меня они пронеслись как оборванная кинопленка. Если честно, в полном сознании я провёл от силы часов девять — остальное время сожрал серый туман, в котором мысли вязнут, как мухи в сиропе. Состояние «зомби» стало моей новой нормой, особенно сейчас, когда я механически собираюсь в эту чёртову бухту. Я посмотрел на свою руку. Боль почти утихла, оставив после себя тупое, ноющее напоминание где-то под кожей, но каждый раз, когда меняю повязку и обрабатываю края, антисептик привычно жжет — резкая, честная боль, которая на секунду возвращает меня в тело. По крайней мере, больше не кровит. Бережно уложил гитару в чехол, чувствуя пальцами каждую неровность ткани. В рюкзак отправилась сменная одежда — мы едем на двое суток, с пятницы по воскресенье. Двое суток притворяться нормальным, двое суток в замкнутом пространстве с людьми... Я понятия не имею, чем там заниматься.  Наш поток на удивление дружный, весь год они куда-то срываются, лезут в какие-то авантюры. Из этого бесконечного марафона «веселья» я выползал раза пять, не больше. Сегодня будет шестой. «Бог любит троицу, а дьявол шестицу», — пронеслось в голове ядовитой змейкой. Что ж, если эта поездка и должна меня чем-то удивить, то пускай это будет хотя бы передышка от собственных мыслей, а не очередной провал в багровое марево. Таблетки. Чуть не забыл самое главное. Судорожно выгреб из ящика аптечку. Без них, если накроет посреди леса или на берегу, я просто не выберусь назад. Глотать панику в одиночестве — это одно, а рассыпаться на куски перед толпой — сценарий моего личного ада. Закинул баночку в боковой карман, и в этот момент телефон вздрогнул от уведомления. >>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>> Лёня:  «Я внизу. Жду!»

Я: 

«Понял. Выхожу.»

<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<

Еще раз обвел взглядом комнату. Всё ли на месте? Окна? Свет? Плита? Всё сложил?Сердце начало ускоряться, выбивая рваный ритм в ребра. Я сделал глубокий, свистящий вдох, пытаясь унять подступающую тошноту, и вышел за порог. Повернул ключ в замке. Один раз. Второй. Достал телефон и навёл камеру на дверь, нажимая на запись. Медленно, подрагивающими пальцами подергал ручку — раз, два, три. Видео зафиксировало: закрыто. Запечатано. Теперь, когда меня начнет изводить мысль о том, что я оставил дом открытым, у меня будет доказательство. Хрупкое, цифровое, но единственное, что поможет не сойти с ума окончательно. Вышел из подъезда, и резкий, просоленный воздух тут же ударил в лицо. Город в это утро казался декорацией из дешевого пластика: плоские дома, ненастоящие деревья, которые вот-вот размокнут под мелкой изморосью. Я видел свои ботинки, чеканящие шаг по асфальту, но не чувствовал веса собственного тела, будто управлял кем-то чужим со стороны. Машина Лёни уже ждала у обочины. Слишком яркое пятно на фоне этой тусклой хмари. От одного взгляда на полированный бок у меня заныло в висках. Слишком много жизни. Слишком много шума впереди. — О, а вот и наш гитарист! — Лёня выскочил навстречу, сияя так, будто мы едем спасать мир. — Давай инструмент назад, я там специально место расчистил. Я молча передал ему чехол. Рука, которую я утром бинтовал, отозвалась тупой, пульсирующей болью. Я быстро спрятал ладонь в карман толстовки, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулак, проверяя — я всё еще здесь? Я еще чувствую боль? — Ты как? Выглядишь так, будто тебя неделю в подвале держали, — Лёня хлопнул багажником и на секунду задержал на мне взгляд. — В норме. Просто... весна… авитаминоз, — я выдавил из себя дежурную ложь. Она уже давно стала моей второй кожей. Врать Лёне было противно, но правда звучала бы еще безумнее. Как объяснить человеку, чей мир состоит из планов на лето и сессий, что у тебя внутри выжженная пустота, где каждый случайный шорох заставляет сердце спотыкаться? Я сел на переднее сиденье и первым делом пристегнулся, затягивая ремень до упора, пока лента не впилась в грудную клетку. Мне нужно было это давление, эта фиксация, только так я понимал, что я всё еще в этой машине, а не рассыпаюсь на атомы, уплывая в багровый туман. — Погнали? — Лёня крутанул ключ в зажигании. — Сейчас некоторых подберём на повороте, они там с сумками уже копытами бьют. Я просто кивнул, глядя в боковое окно. Машина тронулась, и знакомые улицы начали медленно сползать назад, превращаясь в нечеткие полосы. «Шестая поездка». Цифра колола изнутри. В голове коротким замыканием вспыхнула мысль: а я точно закрыл дверь? Я же записал видео. Я же дергал ручку. Я помню этот звук... или я его выдумал? А таблетки я взял… или я сделал это в голове? Рука непроизвольно дернулась к рюкзаку, пальцы через ткань нащупали круглое очертание таблетницы. Гладкий холодный пластик был единственной по-настоящему твердой вещью в этом плывущем, ватном мире. Машина притормозила у остановки. Шум, чей-то резкий смех, стук тяжелых сумок о кузов — всё это обрушилось на меня разом, заставляя внутренне сжаться в комок. — Макс, привет, как сам? — в салон ввалился кто-то из парней, принеся с собой густой запах табака и дешевого одеколона. Я просто кивнул, делая вид, что засыпаю, а сам еще сильнее вжался в кресло, стараясь занять как можно меньше места, стать невидимым. Пространство в машине мгновенно стало тесным. Воздуха стало не хватать, будто его весь выкачали мощным насосом. Я смотрел в окно на начинающие капли дождя, пытаясь сосредоточиться на их медленном движении вниз по стеклу, пока внутри меня снова не начала подниматься та самая сумасшедшая тишина. Дорога до Муравинки проплыла перед глазами туманом. Чем дальше мы уезжали от города, тем гуще становился лес, сжимаясь вокруг трассы плотным кольцом. Я смотрел на мелькающие стволы деревьев и чувствовал, как ремень безопасности давит на грудь всё сильнее, хотя я его не трогал. Воздух в салоне стал пропитанным чужими запахами и слишком громким смехом Лёни. Когда машина наконец затормозила на гравийке у ворот арендованного дома, я на секунду замер. В горле встал сухой ком. «Сейчас», — шепнул голос внутри. — «Надевай». Я сделал глубокий, рваный вдох, заставляя легкие расправиться вопреки давлению, и открыл дверь. Стоило подошвам коснуться земли, как мир на мгновение качнулся, асфальтовая уверенность города сменилась зыбкой почвой, усыпанной старой хвоей. — Ну что, народ, выгружаемся! — крикнул Лёня, выпрыгивая из машины. На моем лице уже была она — привычная, намертво приклеенная маска. Губы сами собой растянулись в легкой, чуть ленивой полуулыбке, плечи расслабились, хотя под лопатками всё еще ныла натянутая до предела струна. — О, Макс ожил! — защебетала та самая староста, подхватывая свою сумку. — Гитару не забыл? — Обижаешь, — мой голос прозвучал чисто, бодро, почти безжизненно для меня самого, но для них идеально. — Без неё меня бы Лёня в лесу высадил на полпути. — Я подмигнул ей, и внутри меня что-то болезненно скрипнуло. Главный дом — массивный, срубленный из темного дерева — высился над нами, как некое древнее изваяние. Стоило мне переступить порог, как по затылку пробежал ледяной сквозняк. Слишком много углов, слишком много теней, в которых мое зрение то и дело рисовало движение там, где его не было. — Ого, ну и хоромы! — Лёня восторженно присвистнул, закидывая сумку на плечо. — Макс, ты видел? Тут камин в пол-стены! Я почувствовал, как мышцы лица сами собой приходят в движение. Уголки губ приподнялись, в глазах появился этот знакомый, чуть прищуренный блеск, маска встала на место с мягким щелчком, как деталь хорошо смазанного механизма. — Вижу, Лёнь. Главное, чтобы дров хватило, а то превратимся в ледышки к утру, — мой голос прозвучал легко, с нужной долей иронии. Внутри же в этот момент всё сжалось. Стены холла казались мне зыбкими, словно они были сделаны из грязного тумана. Я шел по скрипучим половицам, и каждый звук отдавался в голове грохотом выстрела. Разум превращал коридоры в бесконечный лабиринт, где пол то уходил из-под ног, то внезапно становился слишком твердым. — Макс, ты с нами в комнату на втором? — крикнул кто-то из парней. — Конечно, — я обернулся и ослепительно улыбнулся, хотя ладонь в кармане куртки судорожно сжимала телефон. «Я точно закрыл дверь? Кадр из видео перед глазами стал зернистым, нечетким. А если это было вчерашнее видео? А если я просто вообразил, что нажал «запись»? А что если я сейчас ещё сплю?» Сердце начало выбивать рваный, панический ритм. Но снаружи я просто по-дружески хлопнул парня по плечу, игнорируя тошноту от физического контакта. Кожа в месте соприкосновения запылала, как от ожога. Весь день я был идеальным. Я смеялся над шутками одногруппников, помогал таскать продукты, вставлял остроумные комментарии в общие разговоры. Я был душой компании — тем самым парнем, с которым всем хотелось посидеть рядом. Никто не видел, как я поминутно проверяю, на месте ли таблетки в рюкзаке. Никто не замечал, что я почти не моргаю, сканируя каждый вход и выход, прикидывая кратчайший путь к бегству, если реальность окончательно лопнет. — Макс, ну что ты затих? — Лёня привалился к дверному косяку, наблюдая, как я разбираю вещи. — Девчонки уже вовсю требуют обещанный концерт. Вечер наступает, пора расчехлять инструмент. Я посмотрел на чехол с гитарой, стоящий в углу. Он казался мне сейчас единственным спасением. — Сейчас, Лёнь. Дай хоть дух перевести после дневного хаоса, знаешь, что социальная батарейка у меня ни к чёрту, — я картинно вытер пот со лба, вызывая у него очередной смешок. А сам думал о том, что мои пальцы сейчас похожи на куски льда. В голове снова начал нарастать этот гул, заглушая голоса людей вокруг. Я чувствовал себя марионеткой, у которой ниточки натянуты до предела — еще один резкий звук, еще одно случайное прикосновение, и я просто рассыплюсь на глазах у всех этих веселых, ничего не подозревающих людей. Взял гитару. Вес инструмента на плече на секунду придал мне устойчивости. «Еще немного», — приказал я себе. — «Просто доиграй эту роль до конца». Мы спустились в гостиную. Камин уже трещал, бросая пляшущие тени на стены. Я сел в глубокое кресло, стараясь не смотреть в темные углы комнаты, где тени уже начинали сгущаться в осязаемые пятна. Коснулся струн, и комната наполнилась звуком: глубоким, вибрирующим, заполняющим каждую щель между бревнами этого огромного дома. В такие моменты я чувствовал себя не музыкантом, а хирургом, который зашивает собственную рану в прямом эфире. — Ну что, народ… — обвел взглядом гостиную, задерживаясь на каждом лице ровно столько, сколько нужно для искренней, располагающей улыбки. — Слушаем? Вокруг зашумели, кто-то подвинул поближе пуфик, кто-то приземлился прямо на ковер у камина. Лёня подмигнул мне, его лицо в отсветах пламени казалось абсолютно безмятежным. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разверзается пропасть. Он видел парня, который «в ударе», а я видел, как тени от камина на стенах начинают жить своей жизнью, вытягиваясь в неестественно длинные пальцы. Я запел. Голос лился ровно, с той самой хрипотцой, от которой девчонки обычно замирают. Но пока я выводил мелодию, мой мозг лихорадочно выстраивал укрепления. — Посмотри на них, Максим, — вкрадчивый, ядовитый шепот полоснул по сознанию изнутри. — Они смеются, касаются друг друга… Они такие легкие, правда? Словно у них в груди не свинец, а сахарная вата. А ты? Ты же чувствуешь, как это кресло под тобой вот-вот провалится в пустоту? Я ударил по струнам сильнее, стараясь заглушить этот голос. Пальцы летали по грифу, а в голове пульсировало: вторая дверь слева — выход на веранду. Заперта ли она? А если кто-то решит зайти с улицы? Каждый раз, когда кто-то в комнате громко смеялся, по моему позвоночнику проходил разряд тока, заставляя мышцы спины превращаться в стальную плиту. Под кофтой по лопаткам стекала ледяная капля пота. — Макс, ну ты даешь! Откуда такая экспрессия? — крикнул кто-то в перерыве. — Вдохновение, — отозвался я, картинно поправляя колки. — Воздух у нас тут  особенный, ребята. Шутка зашла. Все засмеялись. А я в этот момент едва не выронил медиатор. Реальность вокруг внезапно стала зернистой, как старое видео. Лица друзей на мгновение превратились в безликие белые пятна, лишенные черт. А потом кислотные вспышки цветов забились перед глазами. — Ты же знаешь, что это не закончится», — Демон довольно заурчал, впиваясь когтями в мое солнечное сплетение. — Ты можешь петь им хоть всю ночь, можешь улыбаться, пока кожа на лице не треснет, но ты никогда не станешь одним из них. Ты — ошибка. Ты — эхо из того дня. Смотри на Лёню. Он думает, что знает тебя. Какая нелепость, правда? Я зажмурился на секунду дольше, чем положено, и снова ударил по струнам, выбирая самую быструю песню из репертуара. Горло саднило, но не от пения, а от невыносимого желания просто замолчать и исчезнуть. Мне казалось, что я сижу не в мягком кресле, а в центре огромной мишени, и каждый взгляд, брошенный на меня, — это стрела, прошивающая плоть насквозь. — Последнюю на сегодня, и я пас, — я выдавил смешок, потирая «уставшие» пальцы. — Голос садится. На самом деле садилась моя батарейка. Ресурс на «быть нормальным» был исчерпан до дна. — Что спеть? — Ой, а давай на свой вкус, а то ты и так всё время по заказу пел! — Хлопнула в ладоши Маша, староста наша. — Окееей, — выдавил я ей улыбку. Первый аккорд вспорол душную тишину гостиной, и я знал: это будет не просто песня, а мой личный манифест выживания. Пальцы сами нашли нужные лады, пока в голове набатом билось: «Только не сорвись, только не дай им увидеть трещины».

«Птицы улетают на юг,

А я всё ещё здесь и пою...»

Голос прозвучал на удивление твердо, разрезая густой воздух, пахнущий смолой и чужим ожиданием. Да, я здесь. Я неплохо справляюсь, правда, Макс? Я нацепил эту маску так плотно, что сам почти поверил в её тепло. Я почти настоящий, пока струны режут подушечки пальцев, возвращая меня в реальность из серого марева.

«Видимо, очень люблю,

Люблю этот замкнутый круг...»

Горькая усмешка едва коснулась губ, не разрушая образа. Люблю? Нет, я просто замурован в нем. Этот круг — моя крепость и моя одиночная камера одновременно. Я хожу по нему годами, касаясь пальцами знакомых щербин на стенах своей памяти, и выход из него заколочен ржавыми гвоздями, которые я сам же и забил, чтобы никто не заглянул внутрь.

«Не допивая до дна,

Где же моя глубина —

Себе напоминаю...»

Наверное, своей глубины я достиг уже давно. Я пробил дно и опустился туда, где нет света, где давление собственного прошлого должно было расплющить меня в пыль. Я искал дно, но нашёл лишь бесконечный холод, в котором тонут обрывки моих прежних мечтаний.

«Я всё ещё живой, фамилия отца,

Я всё ещё живой, от ног до лица,

Я всё ещё живой, не остановиться,

Я всё ещё с тобой, я здесь до конца...»

Эта песня — мой жизненный путь. Каждая строчка, как удар дефибриллятора, заставляющий сердце сокращаться вопреки апатии. Я борюсь со своим Демоном, вгрызаюсь в каждый слог, и пока я выигрываю, ведь я жив. Я не превратился в пепел, я не исчез в тумане, я всё еще занимаю место в этом пространстве. Я всё ещё живу.

«В океане, но не глубоко,

Знаю, ему ещё далеко,

Безмятежно и так легко —

Куда идёт мой ледокол...»

И в этот момент безмятежность лопнула, как тонкий лёд под стальной обшивкой. Я почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, изучающий, он не просто коснулся меня, он впился, прошивая насквозь мышечную ткань и кости. По телу пробежал арктический мороз, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Мысли о «ледоколе» вдруг показались нелепыми, какая броня спасет тебя от того, что уже пробралось внутрь? Страх, дикий и первобытный, сковал тело, заставляя лёгкие гореть от нехватки кислорода. Я из последних сил держал ритм, умоляя собственный голос не сорваться на предсмертный хрип.

«Мне место своё найти —

Плыть или идти...»

Нет. Больше не могу. Этот взгляд залез мне под кожу, он препарировал мою душу прямо здесь, при всех, вытаскивая на свет то, что я годами прятал под слоями таблеток и лжи. Он тянул меня за ниточки, заставляя поднять голову, словно марионетку, чье время игры подошло к концу.

«Себе напо…»

Я в буквальном смысле замер. Пальцы судорожно вцепились в гриф гитары, извлекая последний, режущий слух диссонирующий звук, который повис в воздухе, как смертный приговор. Слова застряли в горле, превратившись в острый осколок стекла. Весь мир перестал существовать. Стены дома, уютный треск камина, Лёня, смех однокурсников — всё исчезло, растворилось в черном вакууме. Остались только глаза напротив. Глаза, которые я видел в своих кошмарах каждую ночь, вытравленные на обратной стороне моих век. Мой персональный гетерохромный палач смотрел на меня в упор, смакуя мой ужас. Левый глаз был цвета безупречного летнего неба: пронзительная, чистая и невинная лазурь, в которой хотелось искать спасение. Но правый… правый был цветом свирепой грозовой тучи, налитой серой и первобытной яростью, которая безжалостно пожирала это ангельское небо. Небесная чистота и грозовая бездна, спаянные в одном лице. Дьявольская симметрия, от которой некуда бежать. Этот взгляд был моим персональным адом. Это один из тех подростков. Один из тех убийц, чей смех до сих пор звенит у меня в ушах, когда я закрываю глаза. Тень из моего прошлого обрела плоть и теперь стояла здесь, в теплом свете камина, лениво наблюдая за тем, как я захлебываюсь собственной паникой. — Вот так встре-е-еча-а-а, Максимка... — ядовитый, сочащийся восторгом голос Демона зашипел внутри меня, разрывая остатки сознания. — А-ха-ха-ха! Он пришёл за тобой, Максим. Он нашел тебя. Ну что, ты рад? Посмотри на него... Кажется в моей игре появился соратник... Мир окончательно рухнул, оставив меня один на один с этой двухцветной бездной.