🩸Обречённый🩸

Все происходит не со мной. Реальность истончилась, превратившись в бракованную плёнку, которая зажевывается в проекторе моего сознания. Я вижу себя со стороны: вот Макс, бледный, с застывшим лицом, медленно, словно в замедленной съёмке, поднимается с кресла. Ноги превратились в вату, они не держат, они подкашиваются, но какая-то инерция ужаса толкает его назад. ~Господи, куда исчезли все люди? Почему пространство застыло, выцвело, превратилось в декорацию из дешевого папье-маше?~ Я не смею оторвать взгляда от этой двухцветной бездны напротив, я пячусь, как загнанный зверь. ~Сбежать. Мне жизненно необходимо сбежать. Почему ноги такие тяжелые, будто к лодыжкам привязали гири?~ Сердце бьется не в груди, а где-то в горле, перекрывая доступ к кислороду рваными, болезненными толчками. Буквально вываливаюсь на крыльцо, обрушиваясь в сырую прохладу ночи. Делаю судорожный вдох, легкие горят. Зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами пляшут искры, и продолжаю отступать, пятясь во тьму. Делаю поворот на сто восемьдесят градусов. Хочу вдохнуть соленый воздух, хочу почувствовать запах моря, открываю глаза…  ~Только не это. Пожалуйста. Только не сейчас.~ Вместо песка под ногами — щербатый, ледяной асфальт. Вместо мерного рокота волн — вонь переполненной мусорки и лязг ржавого железа. Я начинаю судорожно растирать лицо. ~Это неправда. Это мираж. Этого нет.~ Резкий, костедробильный удар приходится по колену. Я падаю, и звук ломающейся кости отдается в самом черепе. Напротив, недалеко от меня, на асфальт рушится парень, его крик тонет в моем собственном безмолвии. Смотрю вниз, и тошнота подступает к самому горлу, обжигая пищевод: из колена, разрывая плоть и штанину, торчит острая бело-красная кость. Нога вывернута под немыслимым углом, как у сломанной куклы. Но боли нет. Боли больше нет, ее вытеснило нечто иное — я чувствую инородное тело в глазу. Что-то мешает, давит, распирает глазницу. Поднимаю дрожащую руку и натыкаюсь на холодную рукоятку ножа. Резкий рывок и на кончике лезвия остается моё собственное глазное яблоко: склизкое и окровавленное. Меня рвет прямо на грязную землю. Я начинаю задыхаться. Сознание плывет, превращаясь в грязную лужу. Запускаю руки в волосы, тяну со всей силы, пытаясь вырвать себя из этого ада через физическую боль, но ничего не происходит. Тело больше не мое. В нем открываются рваные дыры от ударов арматуры, и густая, темная кровь начинает заливать всё вокруг, пропитывая асфальт. — Прекрати… прекрати…. ПРЕКРАТИ! — кричу я Демону, но вместо крика из горла вырывается лишь жалкий, надтреснутый шепот. — Пожалуйста, хватит… — Сворачиваюсь в позу эмбриона в этой воображаемой луже, зажмуриваюсь так сильно, что сводит челюсть. — Пожалуйста… я больше не могу… прошу, прекрати… Чувствую, как что-то холодное стекает по моей щеке, но это не кровь. Это нечто иное, более вязкое, с запахом гнили и старого железа. Пытаюсь протереть глаза, но руки не слушаются, они словно чужие, покрытые слоем грязи и чего-то похожего на пепел. Мир вокруг продолжает искажаться, цвета смешиваются в уродливые пятна, звуки превращаются в скрежет и шепот, который, кажется, исходит из самой земли. Моё тело становится все тяжелее, словно оно проваливается сквозь эту бракованную пленку реальности, увязая в чем-то тягучем и холодном. Ноги начинают растворяться, превращаясь в туман, который тут же подхватывает ветер и уносит прочь, оставляя меня висеть в пустоте.  — Эй! Макс! Макс, твою мать! — Голос пробивается сквозь вату. — Лёнь… страшно… я не могу вернуться, Лёнь, я застрял… — Макс, слышишь меня? — Голос Лёни становится чётче, обретает плоть. — Блять! Маш, принеси воды, быстрее! Макс, потерпи, слышишь? Открой глаза! — Таблетки, Лёнь… в кармане… дай мне три… — Слышит ли он меня? Мой язык кажется распухшим куском резины. Сколько я здесь лежу? Нужно открыть глаза. Если Лёня здесь, значит, асфальт исчез. Значит, я снова в реальности. Давай же, Макс, выплывай. Открой их. — Давай, Макс, открой рот, — шепчет Лёня где-то совсем рядом. Послушно размыкаю губы. Три горьких кружочка ложатся на язык, следом ледяная струя воды. Глотаю, давясь, и падаю на спину. Глаза всё еще заперты. Я не готов. ~Посчитаю до пятнадцати, дам химии время подействовать, а потом открою. Да. Так безопаснее.~ — Лёнь, оставьте меня одного… пожалуйста. — Эээ, нифига, я тут буду. — Уже всё в норме, — вру, чувствуя как внутри разливается тяжелое, свинцовое спокойствие лекарств. — Я чуть отлежусь и приду. — Макс, я не пойду, вдруг опять накроет? — Пожалуйста, Лёнь… мне надо прийти в себя. — Ладно. Даю тебе двадцать минут. Если не придешь, выйду сам. — Мг… Голова кружится, слышу, как шуршит гравий под ногами Лёни, как удаляются его шаги. Пора. Начинаю отсчет вслух, голос звучит чуждо и глухо.

— Раз… Два… Три…

Чёртов Дем, в аду гори…

Четыре… пять… шесть…

Душу мою тебе не съесть…

Семь… восемь… девять…

Дымку я смог развеять…

Десять… одиннадцать… двенадцать…

Все раны смогу я замазать…

Тринадцать… четырнадцать… пятнадцать…

Мне пора подниматься.

Открываю глаза. Надо мной небо, затянутое серыми тучами. Кладу руку на грудь и с удивлением понимаю, что я без толстовки. ~Как? Сколько времени выпало из памяти?~ Провожу ладонью по телу — каждое прикосновение неприятно обжигает разгоряченную кожу. Подношу руку к лицу: на кончиках пальцев кровь. Видимо, пока читал свою считалочку, снова расцарапал себя до мяса, пытаясь нащупать границы реальности.

«А что если тебе сейчас за нырнуть в море, Макс?» — мысли начинают шептать моим голосом, почуяв слабость. — «Каковы будут ощущения соленой воды на твоих ранах? Ну же, Макс, давай проверим. Вставай, иди к нему».

Ладно. Давай проверим. Кое-как поднимаюсь. Ноги переставляю с трудом, они чужие, непослушные. Песок забивается между пальцев. По пути скидываю кроссовки, оставаясь в одних штанах. Делаю аккуратный шаг в ледяную глубину. Вода обжигает щиколотки, голени, бедра. Захожу по пояс и останавливаюсь.

«Почему ты замер? Нужно идти дальше. Нужно ощутить, каково это. Давай, Максим, ныряй. Прямо сейчас».

Послушно, как марионетка, ныряю рыбкой в набегающую волну. Живот, грудь, забинтованную руку прошибает острое, невыносимое жжение. Соль вгрызается в открытые раны. Вскрикиваю прямо под водой, захлебываясь, чувствуя, как горько-солёная жидкость заполняет рот и легкие. Вдруг чья-то сильная рука хватает меня за предплечье и рывком вытаскивает на берег. — Ты чё творишь?! — доносится до меня обеспокоенный, глухой и странно бархатный голос. Такой приятный звук… он разливается по телу теплом, споря с холодом воды. Таблетки наконец взяли свое: чувствую себя овощем. Все чувства притуплены, реакции заторможены, я просто существую в этом моменте. Не знаю, сколько минут пролежал на мокром песке, прежде чем нашел в себе силы снова открыть глаза. Но когда увидел над собой знакомую двухцветную бездну — небо и грозу в одном взоре — я почему-то улыбнулся. Это был конец. Я кажется сошел с ума. Окончательно и бесповоротно. Тишина на берегу стала тяжёлой, как намокшее шерстяное одеяло, придавливающее к земле. Шум прибоя доносился словно через плотный слой ваты, а ледяная вода, стекавшая с моих волос, больше не обжигала — она казалась просто мокрой субстанцией, лишенной температуры. Таблетки окончательно превратили мои нервы в глухие, перебитые провода: сигналы от мира шли долго, неохотно, безнадежно застревая в сером киселе заторможенного сознания. Я лежал на сыром песке, глядя снизу вверх на того, кто только что вырвал меня из морской пасти. Его лицо в сгущающихся сумерках казалось высеченным из холодного камня, а эти глаза… они гипнотизировали, парализовали остатки воли. Небесная лазурь и грозовая сталь. Мой личный кошмар пропитался солью и стоял прямо надо мной, тяжело и часто дыша. — Ну что, Максим, этого добивался, ныряя в пропасть? — Демон внутри лениво потянулся, по-кошачьи выпуская когти. Его голос теперь звучал тише, придавленный химией в моей крови, но в нем вибрировало торжествующее предвкушение. — Смотри, какой он близкий. Какой осязаемый. Он только что подарил тебе жизнь. Разве это не упоительно смешно? Разве это не лучший финал для твоей никчемной комедии? Я продолжал улыбаться. Наверное, со стороны это выглядело жутко — полураздетый, мокрый парень с исцарапанным, окровавленным телом скалится в лицо своему «спасителю», лежа на кромке прибоя. — Ты утопиться решил? — Что ж, голос у него действительно был настолько обволакивающим и таким глубоким, что он отозвался мелкой дрожью где-то у меня в солнечном сплетении. Я медленно моргнул, отчаянно стараясь удержать фокус на его лице, но зрение плыло, превращая (Марка) в нечеткий мазок масляной краски на холсте. Реальность окончательно потеряла четкие границы. — Хотел… проверить кое-что, — прошептал, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью. — Хотел почувствовать… хоть что-то. — Ты псих, знал об этом? — В его интонации скользнуло не то раздражение, не то странное переживание.  ~Почему этот звук так вибрирует по моему телу? Почему мне хочется, чтобы он не умолкал, несмотря на то, что мне нужно бежать от него на край света? Это опасно.~ —Ну же, Максим, не смей игнорировать его, — вкрадчиво зашипел Демон. — Дай ему шанс. Он ведь не узнает тебя. Он не знает, что ты видел тогда... — Есть немного, — ответил я (Марку), и моя улыбка стала еще шире, превращаясь в болезненную гримасу. — Тебе бы в душ. Нужно соль с ран смыть. Больно? — Он протянул мне руку. Длинные пальцы, уверенный жест. Точно, царапины… я ведь сейчас совсем их не чувствую, таблетки надежно выключили боль. Нужно бы подать руку в ответ, но я застыл. Нельзя. Нельзя к нему прикасаться. Он страшный человек. Он убийца, запертый в оболочке этого безупречного парня. — Макс? Ты где?! — Сквозь ватный туман прорвался встревоженный голос Лёни. — Он здесь, — отозвалась двухцветная бездна, не сводя с меня глаз. — Господи, Макс! Ты чё, в море нырял? — Лёня подлетел ко мне, тяжело дыша. — Блять, что с телом?! — Он осторожно коснулся моей исцарапанной груди, и я невольно зашипел: жжение прошило насквозь, внезапно и остро. — Я убью тебя, придурок! Ты же сказал, что всё в норме и тебе просто нужно полежать! Давай, поднимайся. — Лёня, мой прекрасный ангел-хранитель, привычно пропихнул руку мне под спину, закинул мою руку себе за шею и рывком поднял. — Пошли. Надо смыть соль и всё обработать, — ворчал он, уводя меня прочь от берега, прочь от этого человека. — Я Марк, кстати! — бросила нам в спину бездна. Голос долетел как будто издалека, хотя он стоял совсем рядом. — Макс, — сухо выдохнул я через плечо. Горло сдавило. Мне до одури хотелось сказать, что я знаю. Знаю, как его зовут. Знаю этот голос. Знаю, что он сделал. Но я только плотнее сжал челюсти, стараясь не выдать это смертельно опасное узнавание ни единым жестом. Я знал его. Марк был единственным, чьё лицо я смог отчетливо рассмотреть в том кровавом хаосе. Его глаза — эта проклятая небесная лазурь и грозовая буря — выжглись на глазах клеймом. Спустя пять лет, после той ночи, я разбудил в себе смелость и нашел его в сети. Два года, как одержимый, заходил на его страницу каждый день, до боли в пальцах сжимая телефон. И знаете, что самое страшное? Этот человек жил. Дышал, смеялся, постил фото своей весёлой жизни, будто они не забивали того парня до смерти, будто не было того хруста костей и запаха сырого железа. Брр… мерзко. Омерзительно до тошноты чувствовать, как мир продолжает вращаться для него, пока мой и того невинного парня — замер в том переулке, но радовало то, что он больше не жил во Владике, а отжигал в Казани, и я благополучно перестал следить за каждым его постом. Вот и зачем он вернулся, ещё и в мой универ. До неприятного ужасное совпадение. — Потерпи, ща через заднюю дверь войдём, никто не увидит, — Лёня шептал это, почти волоча меня на себе. Его голос дрожал от напряжения, но я слышал его, словно он был на большом расстоянии от меня. — Всё в порядке, Лёнь. Мне не больно, правда, — ответил я, и это была чистая правда. Колёса в крови превратила моё тело в чужой манекен. — Да чё ты чешешь мне! — он сорвался на злой, сорванный шепот. — И вообще, ты должен мне всё рассказать! Хватит уже утаивать, Макс! Я не слепой, я вижу, как тебя кроет! Я промолчал. Слушать его обвинения было легче, чем пытаться собрать из осколков внятное объяснение. Мы тихо просочились в дом через задний вход и поднялись на второй этаж. Лёня поселился в отдельной комнате — наш «ангел» не выносил чужого присутствия на своей территории, если только этот кто-то не входил в его крошечный круг доверия. — Сам помоешься? — он замер у двери ванной, подозрительно вглядываясь в мои остекленевшие глаза. — Что за тупые вопросы? Я конечности не ломал, — я выдавил подобие усмешки. — Справлюсь. В ванной я первым делом включил ледяную воду. Струи ударили по плечам, мгновенно окрашиваясь в розовый. Я даже не поморщился, когда соль начала вымываться из свежих борозд на коже — только пальцы на ногах судорожно подогнулись. Настроил погоряче. Пар начал заполнять тесную кабинку, и на мгновение мне показалось, что стены сдвигаются. Я быстро ополоснулся, стараясь не смотреть в зеркало, чтобы не увидеть там вместо своего лица ту самую маску с выбитым глазом. Вышел из душевой, натянул сухие боксеры, которые Лёня заботливо оставил на тумбе, и вернулся в комнату. Он уже разложил аптечку на кровати. Бинты, перекись, мазь — арсенал для войны, которую я вел сам с собой. Лёня поднял голову, и я увидел, как его зрачки расширились до предела. Весь цвет сбежал с его лица, когда он сфокусировался на моём предплечье. — Ч-что это?.. — он заикнулся, указывая пальцем на рваный, глубокий порез. — На гвоздь в заборе наткнулся, — бросил я, стараясь говорить обыденно, но голос прозвучал слишком механически. — Макс, сука, харе пиздеть! — Лёня вскочил, его трясло от ярости и бессилия. — Гвоздь?! Ты себя видел?! — Ладно… просто после очередного кошмара глюк словил, — я поднял руку, демонстрируя «результат» своей ночной встречи с ножницами. Мой голос был сухим и пустым. — Показалось, что под кожей опарыш ползет. Я не до конца проснулся... ну и вот. Выковыривал. — Господи, Макс… может, всё-таки в… — Нет, — отрезал я, прежде чем он успел произнести слово «психушка». — Давай просто обработаем. Я опустился на край кровати. Лёня сел напротив, его руки заметно дрожали, когда он открывал флакон с перекисью. Он осторожно взял мою руку выше локтя, стараясь не причинить боли, которой я и так не чувствовал. Шипение антисептика на предплечье заполнило комнату. Белая пена пузырилась в глубоких разрезах от ножниц, вымывая запекшуюся кровь. Лёня кусал губы, работая ватным тампоном так нежно, будто я был сделан из тончайшего фарфора. Закончив с рукой и туго забинтовав её, он перешел к груди и животу. Его взгляд постоянно возвращался к моему лицу, проверяя реакцию, но я сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Когда он коснулся длинной царапины на животе, я невольно втянул в себя воздух — не от боли, а от того, как сильно дрожали его пальцы. — Ты весь в шрамах, Макс, — прошептал он, нанося мазь на очередную борозду на моей груди. — На тебе живого места нет. Когда это кончится? Я не ответил. Слова застревали в горле сухим комом, не пробиваясь сквозь вязкую тишину, которая внезапно заполнила комнату. Неподвижно смотрел в одну точку на стене, где уродливая тень от торшера изламывалась, превращаясь в занесенную над головой арматуру. Казалось, стоит моргнуть — и она обрушится, раздробив реальность на мелкие осколки. Звуки праздника снизу доносились приглушенно, словно из другого мира, в который мне больше не было входа. — Всё, — Лёня тяжело вздохнул, и этот звук вырвал меня из оцепенения. Щелчок пластиковой защелки аптечки прозвучал в моей голове оглушительным выстрелом, заставив тело непроизвольно вздрогнуть.— Ложись, — не терпящим возражений тоном приказал он. Я подчинился механически, как сломанная кукла. Послушно опустился на кровать, чувствуя, как прохладная простыня обжигает кожу, укрылся одеялом до самого подбородка и отвернулся к стене, пытаясь спрятаться в её неподвижности. Лёня лег рядом, не дожидаясь приглашения. Его присутствие ощущалось как единственный плотный объект в этом пространстве. Он осторожно завел руку под мою голову, а пальцами зарылся в волосы, медленно и бережно перебирая пряди, словно распутывая узлы в моих мыслях. Второй рукой он крепко обнял меня со спины, притягивая к себе, создавая вокруг меня, успокаивающий и укрывающий от всех кошмаров кокон из своего тепла и привычного запаха. — Спи, — негромко добавил он, и в его голосе слышалась усталость пополам с решимостью. — Я пока не буду. На случай, если тебя снова накроет. — Спасибо, — прошептал я едва слышно. Сил на что-то большее просто не осталось. Вся колоссальная тяжесть этого дня — встреча с Марком, ледяная соль на ранах, шёпот Демона и удушливый глюк — навалилась на меня разом, вытягивая последние крупицы энергии. Под мерный ритм Лёниного дыхания и мягкое движение его пальцев в волосах, я почувствовал, как сознание начинает медленно соскальзывать в темную бездну сна, где меня наверняка уже ждал очередной кошмар.

***

Проснулся с первыми лучами солнца, когда небо только начало наливаться предрассветной синевой. В горле пересохло так, будто я всю ночь глотал песок, но первая мысль была не о воде: мне ничего не снилось. Абсолютная, стерильная пустота. И это было прекраснее любого самого яркого сна. Всё-таки присутствие Лёни действовало как обезболивающее — его спокойствие каким-то чудом утихомирило шторм в моей голове. Кстати, о нём. Кровать рядом была пуста и уже успела остыть. Я едва заметно улыбнулся — кажется, я догадываюсь, в чью комнату он «упорхнул» ночью. Надеюсь, у них с Машкой всё хорошо будет, он заслужил океан нормального человеческого счастья. Жажда становилась невыносимой. Я оглядел комнату, но не нашел даже недопитой бутылки, так что остался один вариант  — спускаться вниз. Я встал, замирая и прислушиваясь к звукам дома. Тишина. Глухая, тяжелая тишина — видимо, вчерашняя пьянка вымотала всех до предела. Уже на лестнице я сообразил, что вышел в одних штанах, забыв накинуть кофту, но возвращаться не стал. Плевать, всё равно все спят. Я прокрался на кухню, стараясь не наступать на скрипучие половицы. В гостиной на диванах живописно раскинулись тела однокурсников — кто-то спал в обнимку с подушкой, кто-то прямо в одежде. Я коротко хмыкнул и дрожащими руками набрал полный стакан ледяной воды. — Доброе утро, — раздался за спиной тот самый бархатный голос.  Мир мгновенно перекосило. Звук ударил под лопатки, как электрический разряд, заставляя меня резко, почти конвульсивно обернуться. В этот же миг пальцы предательски ослабли, и стакан, ставший вдруг неподъемно тяжелым, выскользнул из рук. Я инстинктивно вскинул локти, закрывая голову и ожидая увидеть занесенную надо мной арматуру, но вместо этого Марк, будто оказавшись быстрее гравитации, перехватил стекло в считанных сантиметрах от пола, не пролив ни капли, и плавно выпрямился, словно всё это было частью отрепетированного фокуса. — Сорри, я не хотел напугать, — сказал он, и в его голосе прозвучали виноватые нотки. Виноватые? Внутри меня что-то горько расхохоталось. Неужели этот человек способен чувствовать вину? Нет, конечно нет. Внутри у таких, как он, зияет черная дыра вместо совести и вообще каких либо чувств. Глядя на него сейчас, в мягком утреннем свете, я видел лишь идеальную маску, за которой скрывался монстр. — Мгм, — это всё, что я выдавил из перехваченного горла. Забрал стакан, стараясь не коснуться его пальцев. — Болит? — Марк бесцеремонно прошёлся глазами по моему телу.  От этого изучающего взгляда волосы на затылке встали дыбом. Он смотрел на плотные витки бинта на моём предплечье, затем перевел взгляд выше — на свежие, красные борозды на груди и животе, которые я сам же и оставил себе в приступе. Среди них, как вечное напоминание, белели старые, уродливые шрамы — немые свидетели того, что со мной делал Демон. Каждый сантиметр тела, на который Марк смотрел, начинало неистово разъедать до боли, словно его поливали кислотой. — Нет, — отрезал я. Голос вышел грубым, лающим, но мне было плевать.  В два глотка осушил стакан, чувствуя, как ледяная вода обжигает внутренности, и поспешил прочь, буквально проламываясь мимо него. Ну не мог я находиться с ним в одном пространстве. Марк был радиацией. Я даже не знал, о чем с ним говорить и как вести себя, потому что стоило мне наткнуться на его двухцветные глаза, как реальность рассыпалась, превращаясь в прах, и я снова оказывался в той ночи, из которой так и не смог выбраться. Почти бегом поднялся обратно в комнату, стараясь не оглядываться. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в силки птица. В спальне я лихорадочно натянул плотный лонгслив — ткань наконец скрыла и бинт, и эти позорные отметины на коже, создавая слабую иллюзию брони. Натянул носки, зашнуровал кроссовки. Мне нужно было выдохнуть, усвоиться и побыть на воздухе, пока мой внутренний сосед не проснулся, чтобы снова окунуть меня в мир кошмаров. Схватил чехол с гитарой, закидывая через плечо. Инструмент привычно давит на тело, даря мимолетное чувство заземления. На улице утро уже вовсю вступало в свои права. Я медленно побрел по участку базы, разглядывая территорию. Это был добротный, отдельно стоящий дом, окруженный густой растительностью. Я сворачивал на узкие тропинки, минуя пустые площадки, пока не наткнулся на отдаленный закуток. Там, за пышными кустами и раскидистыми ветками деревьев, пряталась навесная качель. Идеальное укрытие. Я буквально рухнул на жёсткое сиденье. Тишина. Только стрекот ранних насекомых и далекий рокот моря. Достал гитару, прижал прохладную деку к животу. Пальцы, всё еще немного дрожащие, легли на струны. Полностью уйдя в себя, начинаю перебирать аккорды — рваные, минорные звуки, которые отражали ту серую кашу, что варилась у меня внутри. — Красиво играешь. Мелодия знакомая, но не могу вспомнить. Я едва не выронил гитару. Снова этот голос. Резко вскинув голову, я увидел его. Марк стоял, прислонившись плечом к стволу дерева, всего в паре метров. Как он прошел через гравий без единого звука? Внутри мгновенно вспыхнуло раздражение, густо замешанное на ледяном оцепенении. Пальцы судорожно вцепились в гриф так, что побелели костяшки.  В голове, словно помехи на старом радио, зашумел один и тот же вопрос: «Он знает? Он точно знает? Почему он ходит за мной тенью?» Мысли начали лихорадочно сменяться одна другой: он ведь всё понял. Понял, что я был там десять лет назад. Он нашел меня и теперь просто выжидает момент, чтобы избавиться от единственного свидетеля. Здесь, в этом закутке, нас никто не увидит. — Какого хрена ты ко мне привязался? — выплюнул я, даже не пытаясь скрыть яд в голосе. — Места на участке мало? Марк даже не шелохнулся. Он смотрел спокойно, и эта его безмятежность пугала меня больше, чем любая открытая угроза. — Просто скучно, — пожал он плечами, и эта обыденная фраза прозвучала как издевательство. — Все еще отсыпаются после вчерашнего, а ты, я смотрю, тоже из ранних птиц. Подумал, составишь компанию... — Я явно не лучший собеседник, — перебил я его, скептически кривя губы. Марк чуть оттолкнулся от дерева и сделал шаг ближе. Я инстинктивно вжался в качели, чувствуя, как по спине поползли мурашки страха. — Ты мне даже шанса на разговор не даёшь, Макс, — мягко возразил Марк. — Сразу в бычку кидаешься. — Он остановился прямо передо мной и перевел взгляд на гитару в моих руках. В глазах на мгновение вспыхнул какой-то странный, живой интерес. — Дашь попробовать? — он протянул руку. — Давно не держал инструмент. Я замер, глядя на его раскрытую ладонь. Ту самую ладонь, которая вчера вытаскивала меня из воды. Отдать ему свою гитару казалось предательством, но сейчас я был слишком зажат его присутствием, чтобы просто сказать «нет». — Не думаю, что это хорошая идея, — выдавливаю я, чувствуя, как голос оседает в горле сухой пылью. — Да ладно тебе, — На губах Марка растягивается мерзкая улыбка, а в голосе сквозит пугающая уверенность. Он внаглую опускается на качель рядом со мной. Наши плечи соприкасаются, и по моему телу мгновенно проходит электрический разряд. Я каменею. В голове вспыхивает сигнал тревоги: слишком близкое нарушение личных границ. Дыхание становится рваным и поверхностным, а мышцы спины натягиваются так сильно, что кажется, будто позвоночник вот-вот треснет. Я кожей чувствую исходящее от него живое тепло, и это ощущается как прикосновение к оголенному проводу. — Я одну песню сыграю и всё, — продолжает он и мягко, но неоспоримо забирает гитару из моих одеревеневших рук.  Марк бережно кладет её на колено, и его длинные, сильные пальцы — те самые, что сжимали арматуру — осторожно касаются струн, прислушиваясь к их вибрации. — Я до одиннадцатого класса постоянно играл, — буднично произносит он, не глядя на меня. — А потом в универ поступил, и самопознание настигло... Вообще не до игры стало. Жизнь по пизде пошла, хах. — Он издает короткий, сухой смешок, но я слышу в нем не иронию, а настоящую, неприкрытую горечь.  Я так и сижу в ступоре, боясь шевельнуться. Самопознание? Что именно он осознал? Увидел ли он в зеркале зверя после той ночи? Но если бы его грызла совесть, разве сидел бы он сейчас здесь, делясь со мной этим, будто мы старые друзья? Или монстры умеют так филигранно мимикрировать под людей, что их невозможно отличить, пока они не обнажат клыки? — Чёт я разошёлся с откровениями, — Марк вырывает меня из вязких раздумий. — Тебе бы на психолога учиться, а не на лингвиста. Ты вон одним своим видом на исповедь пробиваешь. Я не отвечаю. Физически не могу заставить себя говорить или посмотреть на него. Горло сдавлено невидимой петлей, а сердце частит, выбивая рваный ритм. Марк легонько толкает меня плечом в плечо — обычный дружеский жест, который для меня ощущается как падение в пропасть. — Ну, погнали. — Он ударяет по струнам, сбивается, пальцы кажется его не слушаются. — Бля, как давно я не играл... Сейчас, ещё раз. Он начинает заново. Мелодия минорная, она заполняет утренний воздух предчувствием беды.

«Ты открывал ночь, всё, что могли позволить.

Маски срывал прочь, душу держал в неволе...»

Я смотрю на его руки, на то, как солнце бликует на его тату. Его голос — глубокий, бархатный баритон — проникает под кожу, растекается по телу пугающим теплом, похожим на нагретый летним зноем ручей, который медленно затапливает легкие.

«Пусть на щеке кровь, ты свалишь на помаду.

К чёрту барьер слов — ангелу слов не надо...»

Внутри всё начинает мелко вибрировать. Демон внутри затих и теперь довольно мурлыкал, признавая в этом голосе что-то родственное, тёмное.

«А мы не ангелы, парень, нет, мы не ангелы.

Тёмные твари, и сорваны планки, но...

Если нас спросят, чего бы хотели мы.

Мы бы взлетели, мы бы взлетели.»

«Твари», — эхом отзывается во мне. — «Вы — точно не ангелы. Вы мерзопакостные существа, утратившие право называться людьми. Вы никогда не взлетите, вы заслужили тех же мучений, что и тот невинный парень». Но музыка продолжает свою гипнотическую работу, убаюкивая мою бдительность.

«Мы не ангелы, парень, нет, мы не ангелы,

Там, на пожаре, утратили ранги мы.

Нету к таким ни любви, ни доверия,

Люди глядят на наличие перьев.

Нет, мы не ангелы»

Марк затихает, оставляя лишь тихий перебор струн. Я краем глаза замечаю, как он поворачивает голову и начинает прожигать взглядом. Какой чёрт заставил меня посмотреть на него в ответ?  Наши взгляды встречаются, и мир перестает существовать. В этот момент время застывает, превращаясь в густой янтарь. Всё исчезает: шелест листвы, рокот прибоя, пение просыпающихся птиц. Остается только эта двухцветная бесконечность его глаз — лазурь и сталь, в которых я тону без права на спасение.  Демон внутри меня окончательно замолкает, сраженный этим взглядом. Все мои фантомные шрамы, все незаживающие раны, порезы и ожоги вдруг перестают болеть, затягиваясь призрачной кожей. Там, где годами была лишь выжженная пепелищем земля, внезапно расцветают дикие, невозможно красивые цветы. Кровавые водопады в моей голове стихают, уступая место прозрачной, тихой и живой реке. Вечная ночь, в которой я жил, вдруг озаряется ослепительным, невыносимым солнцем, бьющим прямо в душу. Это было настолько прекрасно, что становилось смертельно опасно. Это было предательство моей собственной памяти. Ужас прошибает меня насквозь. Я резко, до боли в мышцах, отвожу голову, чувствуя, как по венам вместо крови течет жидкий азот. Я вскакиваю с качели и буквально выхватываю гитару из его рук, словно боясь, что он осквернит её навсегда и не оглядываясь назад ухожу. — Эй, Макс, ты чего? — доносится вслед его растерянный голос, но я уже не слышу его. Я почти бегу. Мои ноги едва касаются земли, сердце замерло в немом крике, застряв где-то в гортани. Мне нужно в комнату. Нужно закрыться на все замки. Там, в тишине и одиночестве, этот морок рассеется, и я снова стану тем, кем должен быть — свидетелем, который никогда не простит. — Макс! — зовет он громче, но я лишь ускоряю шаг, прижимая гитару к груди как единственный щит, способный защитить меня от этой ослепляющей, убийственной нежности его глаз. Я буквально влетел в дом, пытаясь унять дрожь в пальцах, и наткнулся на Машу. Она уже хозяйничала на кухне, а по воздуху плыл густой аромат свежезаваренного кофе. — О, Макс, доброе утро, — она обернулась, и её улыбка тут же погасла. Она замерла с кружкой в руке, сканируя моё лицо. — Ты… эм… всё в порядке? Просто вче… — Всё хорошо, — перебил я её слишком резко, голос прозвучал как сухой хруст ветки. Поняв это, я выдавил дежурную улыбку, которая, кажется, больше походила на гримасу боли. — Прости, если напугал. Просто стресс, знаешь… навалилось в последнее время всё. Подготовка к сессии, заказы… Я нервно поправил рукав лонгслива, проверяя, не сполз ли бинт. Кожа под тканью зудела, фантомные цветы, что пару минут назад распустились, теперь казались ядовитыми шипами. — Не, я не из пугливых, — усмехнулась Маша, хотя в её глазах всё еще читалась тревога. — Просто переживала за тебя. Кофе будешь? — Не отказался бы. — Мне нужно было занять руки, нужно было почувствовать какой-то привычный, земной вкус, чтобы окончательно не провалиться в то оцепенение. — Какие планы на сегодня? — спросил я, стараясь придать голосу будничный тон. — А они нужны? — Маша улыбнулась, разливая напиток по чашкам. — Думаю, просто отдохнуть. Там, кстати, площадка на берегу есть для волейбола, можно сыграть, если народ раскачается. — Звучит неплохо, — я прислонился к косяку, стараясь не смотреть в сторону окна, выходящего на ту самую качель. — Лёня спит? — Ага, дрыхнет без задних ног. — Всё хорошо у вас? — попытался сменить тему, чтобы отвлечься от собственных мыслей. — Да, нам же всё-таки выделили комнату с ним в общаге, — она просияла. — Наконец-то! — я даже воскликнул, чувствуя мимолетный прилив настоящей радости за друга. — Тёть Света сильно радовалась, что оболтус наконец съехал? — Из меня вылетел короткий смешок, первый за долгое время, который не отдавал горечью. — Она три раза перекрестилась, лишь бы он не вернулся! — засмеялась Маша в ответ. — Ты наливай пока, я гитару отнесу, и продолжим, — бросил я ей и поспешно зашагал к лестнице. Зайдя в комнату, я бережно опустил инструмент на кровать. И тут меня прошиб холодный пот. Чехол. Я оставил его там, на качели. Возвращаться назад не было ни сил, ни желания — одна мысль о том, чтобы снова столкнуться с этим взглядом, вызывала тошноту. Но и оставлять гитару без защиты, зная, сколько пыли к ней прилипнет, было нельзя. Из лихорадочных метаний меня вывел негромкий, четкий стук в дверь. Тело само собой приняло оборонительную позицию, напрягая каждую мышцу. — Открыто, — машинально бросил я, не сводя глаз с гитары. Дверь тихо скрипнула. — Ты это… забыл в общем, — раздался за спиной тихий голос Марка. Я сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать остатки самообладания. Развернулся медленно, как в замедленной съемке. Он стоял в дверном проеме, держа в руках мой чехол. Его лицо было спокойным, почти непроницаемым, но в глазах всё еще плескалось то странное внимание. — Спасибо, — процедил я сквозь зубы, подходя и почти вырывая чехол из его рук, стараясь избежать даже малейшего контакта кожей. Каждый его вздох в этой тесной комнате казался мне покушением на мой кислород. — Я кричал тебе, ты, видимо, не услышал, — он слегка пожал плечами, не спеша уходить.  Его спокойствие действовало мне на нервы, вызывая глухое, первобытное желание забиться в угол. — Ага, не слышал, — нервно бросил я, не глядя на него. Мои руки тряслись, когда я начал заталкивать гитару в чехол. Молния заела, и я дернул её с такой силой, что едва не порвал ткань. Марк продолжал стоять, наблюдая за моими судорожными движениями. Я чувствовал его присутствие затылком, как физическое давление. — Мне пора,  — бросил я, когда замок наконец поддался и буквально выскочил из комнаты, обходя его по такой широкой дуге, будто он был очагом заражения.  Ну не мог я просто физически находиться с ним наедине. Горло сводило судорогой, и любое слово застревало где-то внутри, превращаясь в немой крик. Сейчас рядом с ним, после этого странного ощущения внутри, что я почувствовал на качеле, меня накрывало диким, ненормальным контрастом: мне было до тошноты плохо от ужаса и воспоминаний, и одновременно — пугающе хорошо от того яркого света, который он зажег во мне своим взглядом. Это болезненное «искажение» лишало меня воли, и единственное, что я мог — это сбежать к Маше вниз. Я скатился по перилам лестницы, стремясь как можно быстрее оказаться в светлом пространстве кухни. Сел за стол, вцепившись пальцами в кружку, которую Маша пододвинула ко мне. Горячая керамика приятно обжигала ладони, немного возвращая меня в реальность. Мы пили кофе в относительной тишине, нарушаемой только мерным гулом холодильника и негромкими храпами ребят. Спустя минуту на лестнице послышались шаги. Я замер, не поднимая глаз от темной поверхности напитка. Тело само собой приняло оборонительную позицию: плечи поднялись, шея втянулась, а свободная рука непроизвольно сжалась в кулак под столом. — О, Марк, доброе утро! — Маша приветливо улыбнулась вошедшему. — Будешь кофе? — Доброе, — отозвался он своим ровным, бархатистым голосом. — Спасибо, я сам налью. Боковым зрением я увидел, как Марк проходит к столешнице. Он улыбнулся Маше — открыто, располагающе, — а затем я почувствовал на себе его взгляд. Тяжелый, осязаемый, он буквально придавливал меня к стулу. Я не смотрел на него, старательно изучая узор на своей кружке, но кожа на щеке горела так, будто он касался её раскаленным металлом. Внутри снова всё сжалось, дыхание стало поверхностным, короткими толчками застревая в груди. Тишину разорвала вибрация. Телефон в кармане штанов забился в конвульсиях. Я вздрогнул так сильно, что кофе плеснул на стол, пачкая пальцы. Звонила Марина — моя мачеха. Сердце ёкнуло, а руки задрожали. Марина никогда не звонит в такое раннее утро. Значит что-то случилось, быстро принимаю вызов, прижимая трубку к уху так сильно, что пластик впился в кожу. — Алло? — Максим, — голос мачехи был сухим и ломким. — Отцу совсем плохо. Скорая только что уехала, сказали… в общем, ты должен приехать. Мир вокруг мгновенно потерял четкость, рассыпаясь на пиксели. Звуки кухни — звяканье ложки, шум воды — вдруг стали невыносимо громкими, бьющими по нервам. В висках застучало. — Я… я понял. Скоро приеду, — выдавил я. Голос казался чужим, плоским. — Жду, — бросила она и отключилась. Я начал лихорадочно допивать обжигающий напиток, едва чувствуя вкус. Параллельно пальцы, ставшие вдруг непослушными и ватными, тыкали в экран телефона, пытаясь вызвать такси. Я трижды промахивался по кнопке «заказать», чувствуя, как внутри нарастает паническая волна, перекрывающая кислород. — Макс, что случилось? Ты побледнел весь, — Маша испуганно подалась вперед, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Отцу плохо, — бросил я, не поднимая головы и продолжая бороться с приложением такси. — Надо ехать. — Давай я тебя отвезу? — Подал голос Марк. Я услышал звон ключей, он уже вытащил их из кармана. — Так быстрее будет. Пока такси сюда доберется… Меня словно кипятком обдало. Одна мысль о том, чтобы оказаться запертым в железной коробке машины один на один с ним, когда я и так на грани срыва, вызвала приступ тошноты. — Не надо. — Выплюнул я, вскидывая на него взгляд, полный дикого, загнанного раздражения. — Сам доберусь. — Вскочил, едва не опрокинув стул, и рванул на второй этаж.  В комнате движения стали механическими, дергаными. Я запихивал вещи в рюкзак, сминая их в ком, сердце при этом выбивало чечетку где-то в гортани. Схватил гитару, закинул лямку на плечо и, не оглядываясь, вылетел на лестницу. Промчался мимо кухни, не прощаясь, и выскочил на улицу. Воздух показался слишком холодным, он резал легкие. Я стоял у ворот, впиваясь взглядом в пустую дорогу, пока наконец не показалась машина. Как только такси притормозило, запрыгнул внутрь, захлопнув дверь с такой силой, будто отсекал всё, что произошло в этой бухте. Машина тронулась, увозя меня прочь от двухцветных глаз в неизвестность, которая пугала ничуть не меньше.