🩸Обречённый🩸

Ты мне снишься достаточно долго,

И все сны переходят в реальность.

От тебя и бежать нету толку —

Ты моя сплошная сакральность..

И исчезнут все старые раны,

И всё тело покроется блажью.

Но оставишь ты новые шрамы,

Расчертив их на сердце гуашью.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••• — Мам, а правда, что на звёздах живут те, кого мы любим? — пятилетний Максим прижимается щекой к её плечу, вдыхая родной запах: смесь цветочного мыла и чего-то едва уловимо горького. — Воспитательница сказала, что они не уходят насовсем. Они просто зажигают фонарики на небе, чтобы нам было не страшно в темноте. Женщина замирает. В полумраке детской её глаза кажутся огромными провалами, в которых отражается всё несчастье мира. Она пытается улыбнуться, но уголки губ лишь мелко дрожат. Она с трудом сглатывает комок в горле и шепчет, едва касаясь его волос: — Правда, Максим... И я тоже буду оберегать тебя. С самой большой и яркой звезды, которую ты только сможешь отыскать в небе. — Её тонкие, почти прозрачные пальцы ныряют в рыжее море его кудряшек. Она перебирает их медленно, с какой-то жадной нежностью, словно пытается запомнить кончиками пальцев тепло каждого волоска. Мальчик не видит, как по её щеке скатывается тяжелая, одинокая слеза. — Я всегда буду любить тебя, сынок. Помни об этом, что бы ни случилось. Всегда. — А почему ты будешь жить на звезде? — Максим хмурится и смешно вытягивает губы трубочкой, заглядывая ей в лицо. — Ты же здесь, со мной... Ты что, собираешься уходить? — Нет-нет, милый... Просто мама немного устала. Мне нужно отдохнуть. Совсем чуть-чуть пожить на облаке, набраться сил, а потом я обязательно вернусь за тобой. Хорошо? — Она аккуратно, кончиком указательного пальца проводит по его скуле, очерчивает линию подбородка, словно рисует его портрет в своей памяти. Глаза её лихорадочно блестят. — Ты мой самый светлый мальчик. Моё яркое солнышко... Мама всегда будет рядом, просто закрой глаза и почувствуй. Она целует его в лоб — долго, трепетно, прижимая к себе так сильно, будто хочет раствориться в нем. Мальчик искренне улыбается, засыпая в кольце её рук, согретый этой любовью. Он не знает, что «усталость» мамы пахнет безнадежностью и лекарствами. Он шепчет свое «спокойной ночи, мамочка», не чувствуя, как она в последний раз вздыхает над его макушкой. Когда дыхание сына становится мерным и безмятежным, женщина позволяет слезам выйти наружу.  Женщина поднимается, бесшумная, как тень, и идет в ванную. Ей просто нужно отдохнуть. Еще немного, и всё снова станет хорошо.  Вода в ванне уже остыла, подернулась легкой пленкой, но женщина заходит в неё прямо в ночной сорочке. Ткань мгновенно тяжелеет, липнет к телу, как саван. В руке — маленькое лезвие, зажатое между тонкими пальцами. Оно кажется почти невесомым, серебристым бликом в тусклом свете лампы. Она вытягивает левую руку, подставляя внутреннюю сторону запястья под свет. Вены там бьются мелко и часто, как испуганная птица. Она прижимает сталь к коже. Сначала осторожно, пробуя остроту, а затем — с решительной, роковой силой. Лезвие входит в плоть с едва слышным хрустом, разрезая кожу, фасции, вскрывая тонкие трубки сосудов. Она ведет его вдоль руки, нарочито медленно, почти ласково, любуясь тем, как плоть послушно раздваивается, обнажая атрофированное желание жить. Кровь сначала выступает мелкими рубиновыми бусинами, а затем сливается в густой, темный поток. Он стекает в воду, окрашивая её в вязкий алый цвет. Дрожащей, слабеющей рукой девушка перехватывает лезвие. Пальцы скользят, но она справляется. Повторяет то же самое на правой руке. Боль кажется ей избавлением, единственным честным чувством за последние годы. С чувством выполненного долга перед собой и всем миром, она закрывает глаза и медленно погружается в багровую глубину. В последний раз. Посреди ночи Максим просыпается от своего первого в жизни кошмара. Тревога — незнакомое чувство для пятилетнего ребенка — заставляет его встать с кровати. Ноги сами ведут его в ванную. Он заходит внутрь и замирает. Мама спит. Но вода... вода в ванне такая странная, как густой вишнёвый сок. Она переливается через край, капая на пол. Максим подходит ближе, тянет её за руку. — Мам? Проснись... — шепчет он, дергая её за холодный палец. Максим пытается её растолкать, но мама устала так сильно, что её голова лишь безжизненно склоняется на плечо. Её руки, исчерченные страшными алыми бороздами, похожи на разорванные нити, которые больше не могут удерживать её в этом мире. Кожа у неё цвета мела, а веки даже не вздрагивают. — Мама! — он зовет громче, но в ответ лишь тихий плеск воды. — Мама, проснись, я боюсь... «Папа поможет», — пульсирует у мальчика в висках. Пятилетний Максим, спотыкаясь о собственные тени, бежит в спальню родителей. Он забирается на кровать и тихонько трогает мужчину за плечо. — Папа... — его голосок срывается. — Пап, там мама на звёздочку улетела... Только я её разбудить не могу. Она очень сильно устала, а ещё спит в красной воде. Давай её в спальню принесём, ей там, наверное, неудобно лежать... Что было после — крики отца, сирены, холодные коридоры — память Максима стёрла, милосердно выжегши эти кадры. Остался лишь этот застывший момент: тихий разговор, и мама, которая обещала его забрать. •••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••• Я открыл глаза. Потолок моей комнаты, пересеченный косой трещиной, медленно проявлялся сквозь серый туман сознания. Никакой красной воды. Никаких звёзд. Только тяжелый, спёртый запах медикаментов, застоявшегося пота и окурков. Попытался пошевелиться, но левая рука отозвалась такой острой, грызущей болью, что в глазах на мгновение потемнело. В голове всё еще стоял тихий плеск воды в ванной из моего сна, переплетающийся с мерным, безжалостным тиканьем настенных часов. — Как чувствуешь себя? — негромкий голос Лёни заставил меня вздрогнуть. Я медленно повернул голову. Друг сидел в кресле напротив дивана, сгорбившись так, словно на его плечи взвалили бетонную плиту. Под глазами залегли мертвенно-серые тени, в пальцах он нервно крутил пустую зажигалку. Он выглядел так, будто это его пригвоздили к доске, а не меня. — Пить... — мой голос больше походил на шелест опавшей листвы. Лёня тут же подорвался, налил воды из графина и, бережно придерживая мою голову, помог сделать несколько глотков. Холодная жидкость обожгла пересохшее горло, возвращая обрывки чувства реальности. Я огляделся. В комнате было пусто. Ни Маши, ни Светы... ни Марка. — Где все? — спросил я, разглядывая свою руку.  Она была профессионально забинтована, стерильная белизна марли казалась ослепительной и чужеродной на фоне моего запущенного интерьера. — Света уехала сразу же, как капельницу поставила, у неё смена же. Сказала, если поднимется температура, звонить ей в любое время, — Лёня тяжело опустился обратно в кресло, будто из него вынули стержень. — Маша... Маша уехала в общагу почти сразу. Макс, ей стало совсем хреново. Ты же знаешь, она крови боится до тошноты, а тут такое... Она бледная была как полотно, её трясло. Я вызвал ей такси. — Понятно, — выдыхаю и прикрываю глаза. Значит, его здесь и вправду не было. В памяти всплывают рваные, сюрреалистичные кадры: тот призрачный теплый ручей, разливающийся по венам от звука его голоса, те невозможные, бережные руки, пристальный взгляд, в котором я тонул. Галлюцинация, порожденная болевым шоком. И мама. Мама, которая обещала забрать меня на небо. — Который час? — спросил я, лишь бы отвлечься от гнетущих воспоминаний, которые жгли изнутри сильнее, чем порезы. — Полдвенадцатого ночи. Ты проспал весь день. Света сказала у тебя сильное истощение и шок. Ты понимаешь, что ты чуть не... что ты сотворил? Это уже нихуя не «сам разберусь», Макс. Это чертов сюрреализм, чувак. Я посмотрел на бинты. Под ними, я знал, кожа была изуродована не только сталью ножа, но и моими собственными зубами — следы отчаянной попытки вырваться из собственного тела.  «Я просто устал, Лёнь», — хотел сказать. Но вовремя прикусил язык. Это слово — «устала» — теперь имело слишком высокую, кровавую цену. — Лёнь, иди домой, — тихо произнёс я, отворачиваясь к спинке дивана и прячась в тень. — Тебе тоже надо поспать. Со мной всё будет нормально. — «Нормально»? — Лёня горько усмехнулся, и в этом звуке было больше отчаяния, чем в моем хрипе. — Максим, у тебя буквально в руке дыра и крыша течёт! Какое, к чёрту, «нормально»? Я никуда не уйду. Спи. Я буду здесь. Я не стал спорить. Силы давно кончились. Снова закрыл глаза, но боялся провалиться в забытье. Там, за веками, начинала пульсировать маленькая, далёкая точка. Самая яркая звезда на небе, которая так настойчиво звала меня к себе, обещая долгожданный отдых. И почему она приснилась именно сегодня?

***

День встретил меня беспардонно яркими лучами солнца, которые безжалостно полосовали комнату. Глаза открывать не хотелось совсем; единственным честным, кристально чистым желанием было просто умереть. Это тихая констатация факта — я больше не чувствовал в себе сил продолжать этот марафон с препятствиями из собственных костей. Чувство опустошения расползалось по всему телу, заставляя ощущать себя не просто разбитым, а растертым в мелкую пыль, которую случайно забыли вымести. Я медленно окинул взглядом зал — Лёни в кресле не было. Осторожно, придерживая левую руку, я начал подниматься с дивана. Каждое движение отзывалось в ладони резким, пульсирующим током, словно кто-то провернул в ране каленый болт. Перед глазами на мгновение поплыли черные мушки, но я лишь стиснул зубы, стараясь не обращать на эту агонию никакого внимания. Боль была реальной, а значит — безопасной. Лёню я нашел в своей спальне. Он спал прямо в одежде, нелепо подтянув колени к животу, как измотанный пес. Лицо его даже во сне оставалось напряженным, с залегшей между бровей складкой. Я замер в дверях на секунду и решил не будить его — после того шоу, который я устроил ему вчера, сон был самым малым, что я мог ему подарить. Вместо этого поплелся на кухню, внутренне готовясь к вчерашнему хаосу: кровавым разводам на полу, столе и безумию. Но там было чисто. Видимо, Лёня полночи оттирал следы моего «творчества», за что я был ему до тошноты благодарен.  Включил кофемашину. Пока она натужно гудела, прогревая воду, я распахнул окно. Утренний воздух ворвался в легкие, вытесняя запах спирта и бинтов. Я закурил, жадно затягиваясь. Голова ожидаемо поплыла, реальность на мгновение качнулась, но от этого головокружения стало парадоксально легче — словно мир вокруг на секунду перестал быть таким острым. Я смотрел вниз, на копошащийся город, и думал о том, как странно устроена жизнь. Вчера я был готов уйти на «звездочку» к матери, а сегодня стою здесь, пью кофе и чувствую, как дыра в ладони горит живым огнем. Этот контраст между внутренним небытием и внешним солнечным утром казался мне верхом цинизма. Мир продолжал вращаться, люди спешили на работу, машины сигналили в пробках, и никому не было дела до того, что в одной из типовых многоэтажек человек только что «вернулся с того света». Мы все — заложники своего биологического механизма. Сердце бьется, легкие качают воздух, даже когда душа уже давно сложила оружие. И эта невыносимая тяга к жизни, эта животная инерция заставляет нас вставать и продолжать решать свои насущные вопросы. Затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в полет. В голове крутилась только одна мысль: если я всё еще здесь, значит, у этой войны должен быть финал. Не тот, который выбрала мама, а мой собственный. Посмотрел на забинтованную руку. Белая марля уже начала желтеть от просочившейся сукровицы. В этот момент в прихожей раздался звонок в дверь. Резкий, требовательный. Света. Она никогда не опаздывала, когда дело касалось спасения тех, кто об этом не просил. Я тяжело вздохнул и пошел открывать, потому что шоу должно продолжаться, даже если главный актер забыл все свои реплики. Открыл дверь, стараясь не опираться на больную руку. На пороге стояла Света. На ней не было формы — обычный уютный свитер, джинсы и тот самый взгляд, в котором строгость медика мешалась с искренней, почти сестринской тревогой. Она не стала дожидаться приглашения, просто протиснулась мимо меня в прихожую, принеся с собой запах уличной свежести. — Так, «герой труда», стоять, — тихо, но твердо сказала она, когда я попытался изобразить гостеприимного хозяина. — Вид у тебя, конечно, так себе, но хотя бы вертикальный. Иди на кухню, я сейчас. Она скинула куртку и прошла следом за мной. Её движения были лишены вчерашней официальности. Она не просто пришла «обрабатывать рану», она пришла зашить те дыры, которые я проделал в самом себе. — Ну чего замер? Садись на табуретку, — Она мягко подтолкнула меня к столу и начала выкладывать из сумки медикаменты. — Кофе пахнет вкусно, но тебе бы сейчас чего-нибудь посерьезнее адреналина в чашке. Как спал? — Снилось всякое... — я неловко устроился на краешке, вытягивая забинтованную кисть. — Свет, спасибо, что приехала. И за вчерашнее... Лёня сказал, ты тут долго со мной возилась. — Глупости не говори, — она осторожно подцепила край вчерашнего бинта. Её пальцы были теплыми и на удивление нежными. — Мы же сто лет друг друга знаем. Я тебе еще в школе коленки зеленкой мазала, когда ты с заборов летал, помнишь? Она начала медленно разматывать марлю. Я невольно зажмурился, когда ткань коснулась подсохшей корки на ладони, но Света тут же зашипела, как на ребенка. — Тш-тш, потерпи, Мась. Сейчас всё пройдёт. — Когда марля была снята, она на мгновение замерла, внимательно осматривая рану. Её лицо стало очень серьезным. — Мась, послушай... — она подняла на меня глаза, и я увидел в них неприкрытый страх. — Я серьезно за тебя боюсь. Раньше это были просто депрессивные эпизоды, ну, уходил в себя, молчал неделями... Но то, что было вчера — это уже не просто «грустно». Эти твои галлюцинации, разговоры с пустотой... это же классический психоз, Макс. И такие срывы у тебя становятся всё чаще и всё агрессивнее. — Она начала осторожно промывать края раны, и я почувствовал, как по коже разливается холодный антисептик. — Тебе нужно с этим работать, — продолжала она, понизив голос до доверительного шепота. — Со специалистом. Я знаю, как ты боишься всех этих официальных клиник, учёта и клейма в карточке. Но послушай, если ты не хочешь официальности, я поищу по своим. У меня есть надежные контакты среди знакомых психотерапевтов. Всё будет неофициально, анонимно, просто консультации. Я молчал, глядя, как она ловко накладывает новую повязку. Её слова не пугали, они ложились на душу так же мягко, как мазь на рану. — Ты не сумасшедший, — она едва заметно улыбнулась и легонько сжала мою здоровую ладонь. — Ты просто очень, очень сильно запутался. Это как предохранитель, который вылетает, когда напряжения слишком много. Но если мы не сменим проводку, в следующий раз он может просто сгореть. Подумай об этом, хорошо? Ради меня. Ради Лёни. В этот момент из спальни, шаркая ногами, вышел помятый и лохматый Лёня. Он замер в дверях, щурясь от солнца, и на его лице проступило такое облегчение при виде нас, что мне стало почти стыдно. — О, Светик уже на посту, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться. — Макс, ты как? — Лучше, Лёнь, — я шмыгнул носом и посмотрел на свою теперь уже чистую, аккуратно забинтованную руку. — Правда, лучше. — Вот и молодец, — Света погладила меня по плечу и начала собирать вещи в сумку. — Сейчас я вас накормлю чем-нибудь нормальным, а не сигаретами, и будете отдыхать. И насчет моего предложения... просто подумай. Не говори сразу «нет». Я кивнул. Впервые за долгое время в этой квартире пахло не безнадежностью, а просто кофе и чьим-то искренним теплом. Конечно, понимал, что война внутри еще не закончена, но сегодня я почувствовал: может быть, в этот раз я действительно смогу найти выход из своего лабиринта. Света по-хозяйски выставила нас из кухни, заставив Лёню наводить порядок в гостиной, а сама принялась греметь посудой. Вскоре по квартире поплыл забытый, уютный запах домашней еды — она на скорую руку сообразила какой-то сытный омлет с овощами и заварила крепкий чай. Мы уселись втроем. Это было странное, почти сюрреалистичное чувство: сидеть за чистым столом, есть тёплую еду и слушать, как Света вполголоса жалуется на тяжелую ночную смену. — Представляете, вызов в три ночи, — рассказывала она, помешивая сахар в кружке. — Мужик решил, что он великий каскадер, и попытался перепрыгнуть с балкона на балкон на пятом этаже. Благо, зацепился за бельевые веревки этажом ниже. Снимали его всей бригадой мчс, а он висит и требует, чтобы ему вернули тапок, который улетел вниз. В итоге оказалось, что он просто обкурился. Мы с Лёней вяло посмеивались. Света умела это — разбавлять густой мрак будничными, немного абсурдными историями, возвращая нас в мир, где проблемы решаются просто смехом. Она пробыла у нас около часа, ещё раз напомнила мне про «знакомого специалиста» и, поцеловав Лёню в щеку, а меня погладив по голове, уехала домой — отсыпаться перед следующим дежурством. К вечеру стены начали на меня давить. Лёня, видимо почувствовав моё оцепенение, кивнул на окно. — Слушай, Макс, пошли пройдемся? Воздухом подышишь, а то у тебя кожа уже цвета этого потолка. Просто до парка и обратно. Я не стал спорить. Мне и самому нужно было убедиться, что мир за пределами моей квартиры всё еще существует. Мы шли по вечерним улицам, утопающим в мягких сумерках. Город зажигал огни, люди спешили мимо, и я почти поверил, что вчерашний кошмар остался там, в багровой ванне моего сна. Но тишину нарушил резкий звук уведомления. Телефон в кармане вибрировал, как запертое в клетке насекомое. Я достал мобильный. Telegram. Сообщение с неизвестного аккаунта, на аватарке — какая-то абстрактная черно-белая мазня. devm:  Прогуливаешь пары? Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой, отдавая тяжелой пульсацией в забинтованную ладонь. Пальцы, всё еще непослушные и онемевшие, медленно вбили ответ.

Maxf: 

Знакомы?

Ответ пришёл мгновенно, будто собеседник сидел в засаде, только и поджидая моей реакции. Экран мигнул, выжигая сетчатку коротким, как выстрел, предложением. devm:  Это Марк. Я замер посреди тротуара. Лёня прошел пару шагов вперед, не заметив моей остановки; он продолжал что-то увлеченно рассказывать, но его голос мгновенно превратился в белый шум, в бессмысленный гул далекого прибоя. Марк. Это имя ворвалось в пространство, разрывая тонкую ткань моего затишья. Мир вокруг снова начал трещать по швам, осыпаясь серой штукатуркой. Холодный пот прошиб спину, и я почувствовал, как Демон внутри меня довольно оскалился, предвкушая новую порцию хаоса. Грань между вчерашним безумием и сегодняшней реальностью начала стремительно стираться.

Maxf: 

Что тебе нужно?

Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал неприятный холодок. devm:  Эм, да ничего. Просто ты на пары не пришёл, решил спросить, всё ли в норме. Я закусил губу до металлического привкуса крови. Бинты на руке пульсировали в такт бешеному биению сердца, словно рана пыталась дышать. Я не понимал, как к этому относиться и почему он с таким упорством лезет именно ко мне со своим «общением». У нас пол-университета расшибут лоб в попытках набиться в друзья к нему. Почему я? Может, он всё-таки что-то выяснил? Может, он понял, что я был там, в том переулке десять лет назад? Блять.

Maxf: 

Я в норме. Дела были, поэтому не пришёл.

devm:  У Леонида тоже?

Maxf: 

Да, тоже. Не пиши мне, у меня нет желания с тобой общаться.

devm:  Почему? Я выключил экран и сунул телефон глубоко в карман, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. — Макс? Ты чего там застрял? — Лёня обернулся, заметив, что я отстал. — Случилось что? — Всё нормально, — выдавил я, хотя голос прозвучал чужим и ломким, будто надтреснутое стекло. — Просто спам пришёл. Пойдем дальше. Мы продолжили путь, но я больше не видел парка, не чувствовал свежего воздуха. Вечерний город превратился в декорацию к фильму ужасов, где за каждым углом мог стоять человек из моего прошлого. Почему судьба обладает таким извращённым чувством юмора? Десять лет я строил вокруг себя крепость из молчания и отчуждения, надеясь, что время сотрёт тени тех подростков из моей памяти. И вот один из них не просто появляется в моей жизни — он пишет мне, спрашивает в норме ли я, словно мы старые приятели, словно на его совести не висит чужая жизнь, а на моей — не заживают дыры, оставленные его образом в моём бреду. Это кажется каким-то изощренным экспериментом над моей психикой. Как будто судьба решила проверить, сколько еще слоёв кожи можно содрать с человека, прежде чем он окончательно перестанет чувствовать боль.  Самое страшное — это не его навязчивость, а то, как мастерски он играет роль «нормального». Эта нормальность пугает меня больше, чем нож в руке. Я иду по асфальту, который кажется мне зыбучим песком, и думаю о том, что эта война никогда не будет выиграна. Марк — это напоминание о том, что всё, во что я верил, всё, что я пытался забыть, никуда не делось. Оно просто ждало, пока я расслаблюсь, чтобы ворваться внутрь и напомнить: я навсегда останусь тем испуганным ребёнком в тени переулка. И никакие близкие люди не зашьют ту рваную рану, которую Марк одним своим присутствием превращает в кровоточащую пропасть. Самое ужасное — это сомнение — а что, если он действительно ничего не помнит? Что, если тот вечер для него был лишь эпизодом, стёртым сотнями других таких же вечеров, а для меня он стал точкой невозврата? Эта мысль была еще унизительнее. devm: Почему, Макс? Почему не хочешь?

***

Мы ещё немного прогулялись с Лёней, если это вообще можно было назвать прогулкой. Моё тело механически переставляло ноги по асфальту, но все мысли были заняты чёртовым Марком. Его последнее сообщение жгло карман, как раскалённый уголь, и я то и дело прокручивал в голове варианты ответов, один язвительнее другого. В какой-то момент я и вовсе попытался силой выкинуть его из головы, сосредоточившись на шуме машин и прохладном воздухе, но тишина внутри меня была слишком хрупкой. И вот теперь я сижу дома в полумраке комнаты. Экран телефона — единственное яркое пятно, слепящее глаза. Я залипаю в переписку, по десятому кругу перечитывая его фразы; пальцы зависают над клавиатурой, я вбиваю слова и тут же яростно их стираю. — Ну же, Максим, ответь ему, — шепчет мне Демон, лениво потягиваясь в тёмном углу моего сознания, — ты же в любом случае ничего не теряешь. Кроме остатков рассудка, конечно. — Ты можешь оставить меня в покое? — огрызаюсь я в пустоту комнаты, чувствуя, как по венам разливается глухое раздражение. — Хотя бы, сука, на один день заткнуться! — Срываюсь я на крик, и собственный голос кажется мне чужим, надтреснутым. Нервы окончательно ни к чёрту. Я завожусь по любому поводу, будто внутри меня оголённый провод, который искрит от малейшего сквозняка. Тяжело дыша, я всё-таки вбиваю ответ Марку, стараясь вложить в него всю свою холодность. devm: Почему, Макс? Почему не хочешь?

Maxf: 

Мне это не интересно.

Я уже собираюсь заблокировать телефон и отшвырнуть его на подушку, как экран взрывается входящим вызовом. Света. Я тут же нажимаю «ответить», прижимая трубку к уху — её голос сейчас был мне нужен как глоток чистого кислорода в этом болоте. — Ну что, Мась, ты подумал? — ласково интересуется она, и я почти вижу её мягкую, понимающую улыбку. — Нет, пока нет, — стараюсь отвечать максимально нейтрально, подавляя дрожь в голосе, — но обязательно сделаю это в ближайшее время, хорошо? — Конечно, конечно. Как чувствуешь себя? Рука не болит? Если что — выпей обезболивающее, не терпи, хорошо? — Окей, — соглашаюсь я, разглядывая белые бинты. — А это... мне надо завтра утром обрабатывать? — Нет, до вечера походишь, — инстругирует она деловым тоном, — а я там потом сама поменяю. Мне нужно лично посмотреть, как заживает. — Ладно. — Ложись отдыхать, спокойной ночи, Мась. — И тебе доброй ночи, — отвечаю ей и отключаюсь. В комнате снова воцаряется тишина, нарушаемая только моим неровным дыханием. На автомате, словно под действием какой-то дурной привычки, захожу в Telegram. Чат с Марком висит сверху, помеченный тремя новыми сообщениями.

«Город завяз в наших следах

Где мне тогда забывать тебя?»

devm:  Ладно. Может ты ещё передумаешь? На пары-то идешь завтра? Я смотрю на экран, чувствуя, как челюсти сжимаются до боли. Да он издевается или что? Почему он не может просто принять отказ? Эта его напускная беззаботность, это простое «на пары идешь» выбивает почву из-под ног.

«Перевернул, пересобрал

А я - идеал, того как терять себя»

Maxf: 

Нет. Иду.

Я бросаю телефон на тумбочку экраном вниз. Завтра мне придется увидеть его. Не в бреду, не в переписке, а вживую. В душных кабинетах универа, под лампами дневного света, которые не оставят мне места, чтобы спрятаться.

«И до утра буду стирать все номера Но знаю, блядь, наизусть»

Это похоже на мазохизм — идти туда, зная, что он будет рядом. Но сидеть дома в компании Демона и собственных шрамов ещё невыносимее. Завтрашний день станет ещё одним раундом, где я даже не знаю, кто мой настоящий враг: Марк, который настойчиво стучится в мою жизнь, или я сам, неспособный решить — хочу ли я, чтобы он открыл эту дверь, или хочу запереть её на все засовы.

«Ты в сердце большая дыра, ты боль моя теплая. Я теперь знаю, как умирать»

Я закрываю глаза, и под веками снова вспыхивает та самая точка. Звезда. Но в этот раз она не выжигает сетчатку своим холодным блеском, а плавно растворяется, уступая место страшно-прекрасному сну. Единственное, что я чувствую — это сильнейшую, почти невыносимую нежность. Такую уверенную, монолитную защищённость и ту самую долгожданную умиротворённость, которая в реальности кажется мне сказкой для безумцев. Мне снился Марк. Он сидел на моем продавленном диване, и в полумраке его фигура казалась единственным осязаемым объектом во вселенной. Он медленно, едва касаясь, перебирал мои волосы, и это движение отзывалось в теле странной, тягучей негой. Марк что-то тихо говорил — голос звучал ровно, убаюкивающе, но слов я разобрать не мог, да и не хотел. Смысл был не в буквах, а в интонации, в самом факте его присутствия здесь, в моей голове. Время от времени он наклонялся и аккуратно, почти невесомо целовал меня в макушку. Мне впервые за бесконечно долгое время было так спокойно во сне. Демон внутри затих, свернувшись клубком, придавленный этим чужим, невозможным теплом. Весь ужас, что преследовал меня на протяжении десяти лет — всё это осталось за порогом этой сонной комнаты. Просыпаться я совсем не хотел.

«Мне страшно любить тебя Ведь если мы целое, то полчеловека я»

••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Твои сильные руки снова вот снятся,

Обнимают меня и гладят мне волосы.

А можно, больше, не просыпаться?

Осторожно спрошу я вполголоса.

Мне так не хватало той нежности,

Чувства покоя и защищённости.

Я понимаю, что иду к неизбежности,

Принимая все твои жуткие склонности.