🩸Обречённый🩸

О, как легко тобой судьба играет

И так же смело отправляет на убой.

В его глазах и страх твой тает,

И жрущий демон чувствует покой.

Ты подойди к нему, не прячься —

Он, может, ангел, посланный свыше.

Но в омут с головой не бросайся,

И тогда твои молитвы услышат.

Соберутся в совет все острые чувства,

Решат, что заслужил ты спасенье.

Только сердца ваши больше бьются…

А может, вы просто не с теми?

И поздно уж что-то решать —

Отравлены полностью психика с телом,

И от кошмара тебе не сбежать,

И людям в округе нет дела.

Ну же, давай, последний рывок!

Хоть на несколько дней, но побудешь счастливым.

Нет! Не смей говорить: «какой в этом толк?»

Смотреть, как страдаешь, невыносимо.

Ну же, прошу, один только шанс.

И вообще, ты обязан бороться.

Я хочу, я молю чтоб ты себя спас

И тогда твоя жизнь не оборвётся.

И столкнулась лазурная капля дождя с сухим асфальтом, и заискрилось рядом серое небо яркими вспышками молний, когда переступая порог аудитории, я встретился взглядом с Марком. Он сидел за моей партой, на месте Лёни — по-хозяйски, словно сама судьба внесла правки в расписание моей жизни.  Я хотел сразу отвести глаза, обрубить эту возникшую нить, но его двухцветная бездна притягивала, манила, звала; она взяла меня в плен, коварно обещая исполнение самых заветных желаний. Вот так это ощущалось на каком-то подсознательном уровне, но всё же мне пришлось заставить себя разорвать этот контакт. Кое-как я пересилил себя, заставив посмотреть по сторонам. Обнаружил Лёню с Машей — что ж, я не против, он и так со мной два дня проторчал, пора бы ему и подышать. Я кивнул им; Маша в ответ помахала мне.  Пришлось буквально выдавить из себя подобие улыбки, сделать глубокий вдох и идти к парте, как на эшафот. Стиснув зубы, я подошел к стулу, выложил тетрадь и пенал, повесил рюкзак и сел, стараясь не соприкасаться с ним даже краями одежды. — Привет, — начал диалог Марк, и его улыбка была невыносимо спокойной. — Ага, — бросил я, уставившись на доску. Сердце внутри уже достигло неимоверных скоростных высот, выстукивая чечётку о ребра. — Нет настроения? Что с рукой? — не унимался он, ввинчиваясь в мою тишину. — Что за нездоровый интерес к моей персоне? — я ответил вопросом на вопрос и тут же совершил ошибку, повернувшись к нему и снова посмотрев в глаза. И в этот миг ясное лазурное небо столкнулось с грозовым фронтом, обрушиваясь бушующим ливнем на пыльный асфальт моих глаз. В этом двухцветном взгляде серые тучи становились чернее, а молнии ударяли прямо в сердце, оставляя яркие, слепящие искры, которые тут же расползались по всему телу электрическим разрядом. Сердце разгоняло кровь до легкого головокружения, пока мои собственные глаза тонули в этом невероятном контрасте.  Панический страх вспыхнул через секунду наших гляделок, ослепляя своей мощью. Я отчетливо это понимаю сейчас, потому что перестал ощущать своё дыхание. Нет, я пытался сделать вдох, но лёгкие словно окаменели. Всё вокруг вдруг показалось нереальным, ненастоящим, размазанным. Я повернул голову, но ощущение полной деформации пространства не покидало.

«Максииииим... — противно потянули мысли в голове, обретая мой голос. — Максиииим, посмотри в окно. Там всё более чем реально. Там много воздуха, Максим. Давай, подойди к нему, распахни его! Дыши полной грудью. Избавься от этой тяжести в груди! Нам нужно это проверить, хочешь? Мы знаем, что ты хочешь... Наклонись, посмотри вниз. Ты видишь, как там прекрасно? Видишь ведь? А давай выйдем? Не бойся, это ведь первый этаж, наклонись ещё чуть-чуть...»

— Макс! — резкий голос Лёни и его рука, мертвой хваткой сжавшая мое плечо, выдернули меня из оцепенения. Я промаргиваюсь и с ужасом осознаю, что стою возле открытого окна, наполовину высунувшись наружу. Непроизвольно смотрю вниз, и голова идет кругом: аудитория находится на пятом этаже, а я чуть самовольно не вышел в окно, доверившись голосу внутри. — Пиздец душно стало, — хрипло пытаюсь я оправдаться, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — М-гм, душно, — с явным недоверием говорит Лёня, щурясь. — Может, хватит в уши мне ссать? — Серьезно, — я выдавливаю улыбку, которая кажется мне маской. — Я ж ещё не совсем из ума выжил, чтобы в окна бросаться. Внутри всё скручивает от осознания того, что я только что чуть не сделал. От праведного гнева друга меня спасает звонок на пару и зашедший преподаватель. Мы быстро рассаживаемся по местам. Я смотрю на Инну Васильевну, а Марк смотрит на меня — я прямо кожей чувствую его изучающий взгляд. Всеми силами стараюсь сосредоточиться на лекции, хватаясь за слова, как за спасательный круг. — Сегодня я хотела бы сосредоточиться на одном из тех уровней анализа, который формально находится на стыке синтаксиса и прагматики, но по сути требует отдельного внимания — на актуальном членении высказывания и проблеме соотношения синтаксической структуры с информационной структурой... Смысл лекции плыл мимо меня, пока Марк не протянул мне листок. [Ты так и не ответил, что с рукой? И что это было у окна?] Я смотрел на эти буквы, и мне казалось, что они превращаются в насекомых, ползающих по бумаге. Он видел. Он всё видел. Мой позорный срыв, мою слабость, мой шаг в никуда. Хотелось смять этот листок и засунуть ему в глотку, чтобы он перестал задавать вопросы, на которые у меня нет легальных ответов.

[Тебя любопытство распирает?] 

Вывожу я, почти физически ощущая, как кончик ручки царапает поверхность стола. [Нет. Беспокойство] Беспокойство? У меня внутри всё перевернулось от этой наглой, приторной лжи. Как может человек, чьё присутствие в моей памяти связано исключительно с насилием и смертью, использовать это слово? Это слово в его исполнении звучало как насмешка, как плевок в лицо.

[Ха! Ты себя слышишь?]

[Вполне, почему я не могу беспокоиться?] Потому что ты — причина, по которой я не сплю. Потому что ты бесчувственная тварь, которая стерла из памяти тот вечер, пока я выжигал его на изнанке своей души. Ты не имеешь права на человеческие чувства по отношению к людям.

[Это как минимум странно.

К тому же мы даже не друзья]

Пишу я, стараясь, чтобы почерк не дрожал, хотя рука ныла под бинтами, напоминая о вчерашнем безумии. [Ну, ты тоже себя странно ведешь, так что считай, мы уже друзья :) Расскажешь теперь?] Друзья. Это слово ударило меня под дых сильнее, чем новость о его появлении. Смайлик в конце предложения выглядел как оскал. Друзья не убивают людей на глазах у детей, Марк. Друзья не становятся персонажами ночных кошмаров. Ебать, как всё просто в его мире оказывается! Его легкость была оскорбительной. Она обесценивала всё, через что я прошел. Ярость, холодная и острая, наконец вытеснила страх. Если он так жаждет подробностей, если его «беспокойство» требует пищи — я накормлю его правдой. Пусть подавится.

[Ок, если тебя это так волнует,

то в руку я засадил нож, насквозь.

Прибил, так сказать, её к доске.

Всё? Я удовлетворил твоё

любопытство? Могу теперь лекцию послушать?]

Я отодвинул листок к нему, чувствуя, как внутри всё заледенело. Я только что вывалил на него кусок своего безумия, надеясь увидеть в его глазах страх или отвращение. Что угодно, лишь бы он перестал улыбаться. Лишь бы он понял: между нами нет и не может быть ничего общего. Но, то как исказилось его лицо, вызвало у меня внутри странную смесь боли и отвращения. Марк ещё минут пять сидел неподвижно, неотрывно глядя на последние написанные строки, словно пытался осознать степень моего безумия. А потом что-то быстро добавил и протянул листок мне. [Зачем ты это сделал]

[Не знаю] 

[Я могу чем-то помочь? Может, ты поговорить о чём-то хочешь?]

[Пфф... Если бы и хотел,

то точно не с тобой]

[А чем я плох?] Отвечать я ему больше не стал, уделив всё фальшивое внимание Инне Васильевне. Она рассуждала о фокусе высказывания, о работах по теме «given/new distinction» и различных моделях дискурсивной организации. — Таким образом, задача анализа предложения на данном уровне состоит не в простом выделении членов предложения, а в реконструкции того, как языковая форма кодирует распределение информации в коммуникации… Но смысл слов до меня так и не дошёл. Весь мой внутренний мир сейчас был закодирован одной-единственной ошибкой в системе, критическим сбоем, который звали Марком. Перед глазами отчетливо стояло его исказившееся лицо — человека, который когда-то разрушил чужую жизнь, а теперь с такой необъяснимой настойчивостью предлагал починить мою.

***

Могут ли люди на подсознательном уровне чувствовать правду друг в друге? Считывать скрытую угрозу или, наоборот, узнавать будущую жертву по едва уловимому запаху страха? Не знаю. Но глядя на Марка, я задаюсь вопросом: а что чувствует он? Может ли его нутро — то самое, темное, запрятанное под слоями дружелюбия и обаяния — подавать ему сигналы? Может быть, он зациклился на мне именно потому, что я живой свидетель его нераскаянного прошлого? Неужели тень того вечера преследует его так же, как меня, заставляя инстинктивно искать того, кто видел его настоящим? Я отчаянно стараюсь игнорировать эти мысли, вырезать их из сознания, как пораженную гангреной ткань. Десять лет я строил баррикады против своих кошмаров, так почему же судьба решила обрушить их сейчас, подсунув мне его? Неужели ей мало моего медленного гниения, неужели нужно было превратить мое безумие в очную ставку? — Всё в норме? — голос Лёни доносится словно сквозь вату. Мы идем по коридору, и реальность вокруг меня начинает слегка «плыть». Стены кажутся слишком высокими, а свет ламп — болезненно ярким, выжигающим остатки спокойствия. — Ага, — машинально кидаю я, пытаясь удержать ускользающее равновесие. — Ты сегодня на всех парах с Машкой? — Ну да, Лиля так и не пришла, а Машке одной не хочется сидеть. Ты же не в обиде? — Лёня пристально смотрит на меня, и в его взгляде я читаю жалость. Это бесит больше всего. — Ты долбаёб? С чего бы мне быть в обиде, — отвечаю с ноткой горечи. Мне кажется, что я теряю последнюю опору, единственного человека, который видел во мне просто Макса, а не объект для исследований. — Я с Жекой на следующей сяду. — А Марк? — А что с ним? — Так ты же с ним на первой сидел. — И? — я искренне не понимаю, куда он клонит. Мозг отказывается выстраивать логические цепочки. — Я думал, ты и на остальных с ним будешь. Тебя полгруппы взглядом буравило, — фыркает Лёня. — Конкуренции много у тебя. Внутри что-то болезненно сжимается. Конкуренция за внимание палача. Сюрреализм высшей пробы. — Отличная мотивация держаться от него подальше, — я взмахиваю руками, пытаясь отогнать невидимых насекомых, которые, кажется, ползают по моей коже. — Боишься пизды получить от ревнивых девчонок? — Не люблю конкуренцию. — Ну, судя по тому, как он крутится всё время возле тебя, тебе она не светит, — Лёня заливается смехом, и этот звук кажется мне слишком громким, почти физически болезненным. — Спасибо за поддержку, дружище, аж от души отлегло, — ядовито сарказирую я. — Почему бы и нет? — Наверное, потому что он самый настоящий натуральный натурал? Не? — яд льется через край, скрывая за собой ледяной страх. — Ну, хуй знает, кто его разберет, — пожимает плечами Лёня, заходя в аудиторию и сразу направляясь к Маше. Кабинет почти пустой. Я сажусь на привычный третий ряд у окна. Стекло кажется единственным препятствием между мной и бездной. Упорно пытаюсь повторить прошлую лекцию, вгрызаясь в строчки, стараясь вытеснить из головы двухцветные глаза. И у меня почти получается. Почти. Пока звонок не разрезает тишину, а на мою парту не падает чужой рюкзак, следом за которым на соседний стул приземляется и сам владелец. Запах накрывает меня раньше, чем он успевает произнести хоть слово. Это не просто парфюм — это целое пространство, бесцеремонно ворвавшееся в аудиторию. Я невольно закрываю глаза, и реальность распадается: я оказываюсь посреди бескрайнего поля, где земля под ногами потрескалась от многолетней, изнуряющей засухи. Трава здесь давно превратилась в ломкую солому, а сам воздух замер в предсмертном ожидании. Но в секунду небо затягивается тучами, и на изможденную землю обрушиваются первые капли летнего вечернего дождя. Дурманящий аромат мокрой земли и оживающей травы поднимается вверх, забивая легкие. И сквозь эту головокружительную свежесть, сквозь тёплые струи, бьющие по лицу, пробивается тонкий, почти призрачный шлейф белых лилий, расцветающих прямо в эпицентре бури. Их лепестки тускло освещаются в сумерках, источая сладкий яд, который странным образом дарит мне долгожданный покой. Этот аромат до тошноты, до физического сопротивления каждой клеточкой моего тела умиротворяет. Он кажется мне тревожно-знакомым, словно он преследовал меня все эти десять лет, прячась в каждом порыве ветра, обещавшем грозу. Я стою под этим воображаемым дождем, чувствуя, как он вымывает из меня волю к борьбе, и боюсь открыть глаза. Я боюсь, потому что знаю: в реальности источником этого спасительного покоя является человек, принесший в мою жизнь хаос. Это умиротворение пахнет предательством, но я вдыхаю его снова и снова, не в силах оторваться от этой свежести. Грань между спасением и гибелью стирается, оставляя лишь этот невыносимо прекрасный запах лилий на кострище моей памяти. — Серьёзно? — спрашиваю я, не открывая глаз. — Тебе места в аудитории мало? — Да нет, просто хочу с тобой сидеть, — его бархатный голос снова пробуждает внутри тёплый ручей. — Тем более ты так и не ответил на мой вопрос. — Если не ответил, значит… — начинаю я, но в этот момент дверь распахивается. — Доброе утро. Я задержался, поэтому сразу приступим к лекции, а в конце пары я вас отмечу, хорошо? — Антон Вадимович залетает в аудиторию, запыхавшись, а народ согласно кивает. — Отлично, сегодня мы продолжаем разговор о фонологии как о разделе языкознания, который изучает звуковую систему языка не с точки зрения их физического звучания, а с точки зрения их функции в различении значений. Прежде всего необходимо чётко разграничить фонологию и фонетику. Фонетика описывает акустические и артикуляционные свойства звуков: как они производятся, как распространяются и как воспринимаются… «Звуковая система», «дифференциальные признаки», «различение значений»... Термины кружатся вокруг меня, как птицы. Я пытаюсь сосредоточиться на функции фонемы, но пространство аудитории начинает плыть. Стены становятся прозрачными, и я вижу не ряды парт, а тени того самого переулка. Пока в поле зрения снова не появляется листок. [Значит что?] Я смотрю на этот ровный почерк и чувствую, как в висках начинает пульсировать. Он не отступит. Он вскрывает мою оборону так же легко, как заходит в этот кабинет. 

[?] 

Вывожу я один короткий символ, надеясь, что он отразит всю мою глухую ярость. [Ты сказал, что если не ответил, то значит… что?]

[Значит, что не хочу с тобой разговаривать] 

Мой почерк рваный, я почти протыкаю бумагу стержнем. Каждое слово дается с трудом, словно я проталкиваю камни через горло.  [Почему? Что плохого в том, что я хочу сдружиться?]

[Что непонятного в том,

что я не хочу?]

Я кожей чувствую его недоумение. Оно кажется мне самой изощренной издевкой. Его «невинное» желание подружиться — это как попытка пожать руку человеку, которого ты только что сбросил со скалы.  [Это из-за того, что ты гей? А я слишком красив, чтобы просто дружить со мной?] Мир на секунду замирает. Звук голоса преподавателя пропадает, сменяясь гулом крови в ушах. Мои ладони мгновенно становятся ледяными, покрываясь потом. Откуда? Кто мог сказать? Или это его «чуйка» — инстинкт, который безошибочно находит изъян в человеке? 

[Что? С чего ты это взял?]

[Да так, слухи ходят по универу] Слова на бумаге начинают двоиться. Слухи. В моем измененном сознании это слово раздувается до размеров приговора. Я вижу, как студенты вокруг оборачиваются, как их лица превращаются в безликие маски судей. 

[Ясно]

[Ну так что?]

[Это просто слухи,

и с гомофобами я дружбы

не вожу]

[Слишком правдоподобные слухи… С чего ты взял, что я гомофоб?] Я смотрю на этот вопрос, и перед глазами вспыхивает картинка десятилетней давности. Тот парень, которого они убили. Я помню его лицо, бледное от ужаса в свете тусклого фонаря, и помню их — молодых, сильных, уверенных в своем божественном праве карать. «С чего я взял?» Да хотя бы с того, что ты и твои друзья с такой легкостью забрали жизнь человека, который просто любил «неправильно». Который не вписывался в ваши стандарты нормальности. Кто вообще установил эти критерии? Почему горстка людей решает, какая любовь имеет право на вдох, а какая — заслуживает только смерти в грязной подворотне? Я чувствую, как меня начинает трясти. Диссоциация накрывает с головой: мне кажется, что я сижу не на лекции, а на скамье подсудимых, и Марк мой единственный обвинитель. Я вижу его глаза и не понимаю, как такая божественная красота может быть оболочкой для такого отродья. Это тупик, ловушка сознания: Бог не мог дать такое лицо дьяволу. Или мог? — ...фонология же абстрагируется от конкретного звучания и рассматривает звуки как элементы системы, противопоставленные друг другу, — доносится голос Антона Вадимовича из какой-то другой, параллельной вселенной. Противопоставленные друг другу. Как мы с ним. Как жизнь и смерть. Как вечная память и удобное забвение. Я сжимаю ручку так сильно, что костяшки пальцев белеют, и пытаюсь сдержать рвущийся наружу крик. Грань между «здесь и сейчас» и «тогда» окончательно стирается, оставляя меня один на один с человеком, в чьих глазах я вопреки всякой логике вижу свою свободу, а его аромат вдруг становится для меня умиротворяющим, обволакивая сознание мягким коконом, точь-в-точь как в том сне. И это пугает меня до судорог, до паники. Это предательство собственного тела: как я могу находить покой в присутствии своего кошмара? Как мой пульс может замедляться от запаха человека, который должен вызывать только желание бежать? В сознании, словно фильм жанра хоррор, вспыхивают его руки — те самые, что сейчас изящно держат ручку, но на которых в моей памяти никогда не высохнет чужая кровь. Я заперт в этом противоестественном резонансе: между ужасом прошлого и пугающим теплом настоящего, которое медленно, капля за каплей, вытравливает мою волю к сопротивлению.

***

Шум университетской столовой сегодня казался особенно агрессивным — бесконечный лязг столовых приборов, гул сотен голосов и запах пережаренного масла сплетались в единый фронт, давящий на виски. Мы сидели за нашим привычным «большим» столом, оккупировав его доброй половиной группы.  Вокруг меня вихрем крутились разговоры о предстоящей сессии: кто-то уже паниковал из-за хвостов, кто-то высчитывал вероятность «автомата», а я просто смотрел в свою тарелку, пытаясь обнаружить в ней хотя бы крупицу аппетита. — Слушайте, надо нам немного выдохнуть, — предложил один из парней, отодвигая пустой поднос. — Давайте на выходных куда-нибудь выберемся? — Куда именно? — раздался за моей спиной бархатный голос, от которого у меня по привычке похолодело внутри. Марк подошел бесшумно, словно материализовался из самого воздуха. Не дожидаясь приглашения, он придвинул стул и сел рядом, вклиниваясь в наше пространство так естественно, будто занимал это место годами. По столу пробежала волна оживления; девчонки тут же поправили волосы, а разговоры стали на тон громче и эмоциональнее. — Есть вариант сходить в боулинг. Погонять шары, пива попить, — отозвался кто-то из ребят. Идея быстро обросла сторонниками. Все закивали, начали прикидывать время и бронировать дорожки в мессенджерах. Ритмичный стук шаров и грохот падающих кеглей в моем воображении тут же превратились в канонаду, от которой хотелось забиться в самый темный угол. — Я пас, — бросил я, не поднимая глаз. Голос прозвучал суше, чем мне хотелось бы. — На выходных много дел, не получится. — Макс, да брось, — Лёня посмотрел на меня с легким укором, в котором читалось беспокойство. — Ты и так из дома почти не выходишь. Дела подождут, а кукушка — нет. Подумай, ладно? Я коротко кивнул, лишь бы закрыть тему, чувствуя на себе внимательный, изучающий взгляд Марка. Он ничего не сказал, но его молчание было сильнее любых уговоров. Следующей парой был английский. Мы перешли в другой корпус. Аудитория встретила нас строгим взглядом преподавателя. Елена Викторовна не любила долгих вступлений. Стоило звонку отзвенеть, как она оперлась руками о стол и обвела нас взглядом, в котором читался предвестник шторма. — Итак, товарищи бездельники, экзамен не за горами, — начала она на безупречном английском. — И в этом семестре я решила отойти от классических билетов. Мы будем делать масштабный проект в паре, который покажет, на что вы способны в реальной коммуникации, а не в тепличных условиях заученных текстов. — Она начала расхаживать между рядами, диктуя условия, которые с каждым словом все глубже вбивали гвозди в мою надежду на спокойную сдачу. — Проект состоит из трех частей. Первая часть устная. Дискуссия или диалог на десять минут. Я буду оценивать не механическое чтение по ролям, а вашу способность взаимодействовать, реагировать на аргументы партнера, чувствовать его интонацию. Живое говорение. Вторая часть письменная. Совместное эссе на восемьсот-тысячу двести слов. Это глубокая аналитика, где вы должны продемонстрировать логику и умение строить единую аргументацию в четыре руки. И третья часть творческая. Видео или подкаст. Вы должны синтезировать всё, что мы изучали, и выдать качественный медиапродукт. — Она остановилась у окна, и солнечный зайчик на мгновение ослепил меня. — И опережая ваш вопрос, — добавила она, и в её голосе проскользнул смешок. — Чтобы избежать хаоса при выборе партнеров, я решила этот вопрос за вас. Вы будете работать в парах с теми, с кем сидите сейчас. То есть с соседом по парте. Мир вокруг меня на мгновение замер. Я медленно, словно через силу, повернул голову вправо. Марк сидел рядом, подперев подбородок рукой. В его гетерохромных глазах плясали искры странного, почти пугающего торжества. Он не выглядел удивленным. Он выглядел так, будто сам продиктовал Елене Викторовне этот вариант.  Мой личный кошмар и мой вынужденный напарник теперь имел официальное право вторгаться в мою жизнь не только на парах, но и за пределами университета. Судьба не просто подсунула мне его — она заперла нас в одной клетке. — Ну что, напарник? — негромко произнес он, и в этом слове мне послышался лязг затвора. — Поработаем?