Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Особняк на Садовой стоял в неуютной старомосковской полосе, где элитная архитектура начала века со временем осела в коммерческую пыль. Двухэтажное здание из красного кирпича с облупившейся лепниной когда-то было богатым купеческим домом; советская власть превратила его в коммуналки, а девяностые распилили на две коммерческие половины. Левая дверь вела в «Ритуал». За правой же была бесконечная череда арендаторов, менявшихся с завидной регулярностью. Хвану Роману Юрьевичу было плевать на соседей до тех пор, пока они не мешали работать. За пятнадцать лет он пережил под боком туристическое агентство, обанкротившееся через полгода, стоматологию, где пациенты орали так, что венки на витрине начинали выглядеть символично, контору по продаже китайского ширпотреба, чьи менеджеры курили в тамбуре и сыпали пеплом на его идеально чистый порог, и ювелирный магазин, закрывшийся после того, как владельца посадили за контрабанду. Хван пережил всех. Он был как старый корень, медленно и неизбежно прорастающий сквозь бетон. Утро двадцать третьего сентября началось как обычно. В семь сорок он открыл дверь ключом, снял с сигнализации, прошел через приемную с пластиковыми стульями и столиком, на котором лежали каталоги гробов — «Харон», «Ника», «Классика». В кабинете было чисто и прохладно, пахло бумагой, дезинфекцией и привычным, въевшимся в стены запахом: сухие цветы, лак, ткань и что-то еще. Тишина, наверное. У тишины тоже бывает запах. Роман снял пальто, повесил его на плечики за дверью и остался в темно-сером костюме и белой рубашке — ни намека на траурные перегибы и черную драму в образе. Просто мужчина, который выглядит так, будто собрался на совещание, а не в морг. Впрочем, и на совещание, и в морг он ходил одинаково собрано, спокойно и без лишних эмоций. В зеркале на дверце шкафа мелькнуло его крупное лицо с тяжелой челюстью, высокими скулами, черными волосами, зачесанными назад, и глазами, которые должны были быть карими, но на деле были почти черными, глубоко посаженными, с доставшимся от отца восточным разрезом. Хван Роман Юрьевич был наполовину корейцем, но в Москве его обычно принимали просто за очень серьезного мужчину неясного происхождения, с которым лучше не спорить. Он не был красавцем в модельном смысле. Слишком крупный, тяжелый и собранный. Но женщины на похоронах иногда смотрели на него дольше, чем на своих усопших, а мужчины начинали говорить тише. Хвана это не трогало, он был похоронщиком, а не экспонатом. В восемь ровно он включил кофемашину и достал папку с заказами на сегодня. Два выезда. В десять — обычный: пенсионерка, кремация, родственников мало, все тихо. В четырнадцать — сложный: внезапная смерть, молодой мужчина, ДТП, состояние плохое, нужен закрытый гроб, но жена настаивает на прощании. Хван мысленно прокрутил варианты: сделать акцент на закрытой крышке, объяснить все тактично. Работать с такими он умел: спокойный голос, немногословность и уверенный взгляд, действующий как якорь для скорбящих. К восьми двадцати он перелистнул страницу ежедневника, где аккуратным почерком были записаны контакты водителей, крематория и кладбищенской администрации. Ниже стояла пометка: «Позвонить Павлу Сергеевичу. Вопрос по 12-му участку». Хван поставил кружку с кофе на стол. В левой половине здания всегда было тихо: здесь работали только он, его помощница Светлана Петровна, приходившая к девяти, и водители, которые в это время обычно были в гараже. Правая половина последние три месяца пустовала, и это его устраивало. После ювелиров, устроивших скандал из-за парковки и в итоге съехавших ночью, Хван особенно ценил отсутствие соседей. В восемь тридцать он услышал грохот. Сначала он подумал, что где-то обвалилась штукатурка. Старое здание, всякое бывало. Но звук оказался металлическим, с вибрацией, прошедшей через стену и заставившей звякнуть стекло в рамке с лицензией. Хван поднял голову от бумаг и посмотрел на стену, за которой была правая половина особняка. Там что-то тяжелое рухнуло на пол. Потом раздался очень громкий и очень быстрый мужской голос: — Нет, нет, нет, это не сюда! Это не сюда, я сказал! Туда, в угол! Нет, блядь, не в этот угол, в дальний! У меня там сцена будет! Ты вообще картинку видишь?! Хван медленно выдохнул. Ну вот. Новые соседи. Он вернулся к бумагам, решив, что разберется позже. В конце концов, шум во время переезда — явление временное. Перетерпит. Он и не такое переживал. Через десять минут грохот повторился. Потом что-то заскрежетало по полу. Потом тот же голос рявкнул: — Осторожно, там стекло! Стекло! Это зеркальный фон, если уроните, я с вас это вычту! Хван аккуратно отложил ручку, встал, вышел в приемную, прошел через тамбур к входной двери и выглянул на улицу. У правого крыльца стоял грузовик с надписью «Эвент-логистика» и открытым кузовом, полным коробок, конструкций из металлических труб, свернутых баннеров и декоративных элементов в пленке. Двое грузчиков тащили в дверь огромное зеркало в раме под старину. На крыльце стоял мужчина. Худой, даже очень худой — из тех людей, кто, кажется, состоит из постоянного движения.. Джинсы сидели на нем мешком не из-за размера, а из-за того, что этому размеру было нечем держаться. Светлая футболка с принтом музыкального фестиваля. Поверх — расстегнутая клетчатая рубашка, слишком яркая и цветная. Русые волосы коротко подстрижены, с нарочитой небрежностью торчат в разные стороны, будто он сушил их феном на максимальной мощности, мотая головой. Он что-то быстро говорил грузчикам, жестикулируя так, будто дирижировал оркестром, играющим в десять раз быстрее, чем нужно. Поворачивался, замечал следующую коробку, мгновенно переключался, снова размахивал руками. Потом увидел Хвана. — О, сосед! — Голос был громким, живым, с той особой театральностью, которая въедается в профессии, где приходится постоянно держать зал. — Доброе утро! Простите за шум, мы быстренько, честное слово! Хван посмотрел на него без улыбки, с длинной паузой, от которой большинство людей начинало нервничать. Мужчина не занервничал. Он широко, с хитринкой улыбнулся и протянул руку. — Лебедев Кирилл. Новый сосед. Свадьбы, юбилеи, корпоративы — всё веселое, что есть в вашей жизни, теперь от меня. Хван взглянул на протянутую руку, потом медленно поднял взгляд к лицу. Рука была тонкая, с длинными пальцами — такими удобно жестикулировать, крутить микрофон, открывать шампанское и, возможно, дергать струны. Лицо — живое, подвижное, с острым подбородком, чуть вздернутым носом и светло-карими, почти желтыми глазами. Хван не спеша пожал руку. Ладонь Кирилла почти потерялась в его ладони. — Хван, — сказал он ровно. — Похоронное бюро. И увидел, как лицо Кирилла на миг замирает — на долю секунды, нужную чтоб информация успела сопоставиться с вывеской над входом и с тем фактом, что он только что радостно жал руку человеку, чей бизнес — смерть. Но пауза была настолько короткой, что заметил бы ее только тот, кто привык читать людей по микрореакциям. А Хван привык. — Ну, — Кирилл хмыкнул, не смутившись, а скорее как будто подзарядившись от неловкости момента, — у нас с вами, получается, полный спектр человеческих эмоций. От «горько» до... ну, вы поняли. Хван не ответил — то ли не понял, то ли понял, но не счел нужным реагировать. — Грузовик перекрывает подъезд, — сказал он вместо этого. — У меня в десять выезд. — О! — Кирилл обернулся, словно только сейчас заметил проблему. — Сейчас, ребята! — крикнул он грузчикам. — Быстрее давайте, в темпе! Соседу выезжать, мы ему не мешаем, мы же культурные люди! Грузчики зашевелились быстрее. Кирилл снова повернулся к Хвану, все еще улыбаясь, и он отметил про себя: улыбка у того быстрая, но не дежурная. Она меняется, подстраивается, живет своей жизнью. Профессиональная привычка держать контакт лицом, даже когда внутри. — Вы надолго? — спросил Хван полуутвердительно, но все же требовался ответ. — Надеюсь, надолго, — легко ответил Кирилл. — Аренда на год, если все пойдет по плану. А почему спрашиваете? Боитесь, что я вас шумом замучаю? — Я не боюсь, — Хван говорил медленно, без нажима, но плотно, делая каждое слово весомым. — У меня работа, которой обязательны тишина и такт. Скорбящим родственникам не нужен шум из-за стены. Кирилл моргнул, но смысл уловил сразу. — Так я же не каждый день переезжаю, — он развел руками. — Сегодня погремим, завтра уже будет тишина. Ну, почти. Работа у меня тоже, сами понимаете, не самая тихая. Но днем я чаще на выезде. А вы, я так понимаю, вообще работаете без выходных? Хван не ответил. посмотрел на грузчиков, таскавших очередную коробку, и на Кирилла, стоявшего на крыльце — тонкого, быстрого, яркого, как конфетти на черном фоне. — Ладно, — сказал Хван, развернулся и пошел обратно в свой офис. Он успел сделать три шага, когда услышал за спиной: — А у вас кофе есть? Я свой не нашел, а без кофе я человек-амёба. Хван остановился, но не обернулся. — Я заплачу! — добавил Кирилл с интонацией, которая, видимо, должна была обезоруживать. — В приемной стоит кулер, — сказал Хван. — Кофе в ящике слева. Сахар и сливки — в контейнере. И ушел в кабинет. Через пять минут он услышал, как открылась дверь его офиса. Не входная, а внутренняя, из тамбура. Хван нахмурился. У него было четкое правило: приемная — для посетителей, кабинет — личное пространство. Дверь была приоткрыта, и в щель просунулась голова. — Извините, я там нашел кофе, но ваш кулер — это какое-то древнее орудие пыток. Она не включается, я уже нажал все кнопки, — Кирилл говорил быстро, сбивчиво, как будто внутри у него работал мотор, который не выключался никогда. — Можно у вас просто кипятка? Я свой растворимый возьму, он у меня где-то в сумке, я помню... Хван посмотрел на часы. Восемь сорок пять. До первого выезда — час пятнадцать. — Заходите, — сказал он ровно. Кирилл вошел в кабинет и на секунду замолчал, оглядываясь. Кабинет был небольшим и сдержанным: темная мебель, никаких украшений, кроме одного сухого венка из дубовых листьев на стене, сделанного на заказ много лет назад. На столе — ежедневник, ручка, телефон. На полке — папки с подписями: «Похоронные принадлежности», «Крематорий», «Транспорт», «Особые случаи». Шторы задернуты не до конца, и полоса утреннего света ложилась на пол. Кирилл у порога впервые притих настолько заметно, что это бросалось в глаза. — Кофемашина на тумбе, — Хван кивнул в угол, где стояли профессиональная кофемашина, чайник, кружки, заварка и сахарница. — Вода в чайнике есть. — Спасибо, — Кирилл уже двигался к чайнику, на ходу вытаскивая из кармана джинсов маленькую пачку растворимого кофе. — Я вам должен, честное слово. Первый день, полный хаос. Организаторы — это люди, которые устраивают хаос другим, а не живут в нем постоянно. Он говорил, пока наливал воду, включал чайник, вытряхивал пакетик и искал ложку. Хван наблюдал за ним из-за стола, не двигаясь. Кирилл двигался слишком много для утра, слишком быстро и слишком шумно. Но не настолько, чтобы раздражать; просто непривычно. Как будто в тишину кабинета впустили яркую быструю птицу, которая не умеет сидеть на месте. — А вы давно здесь? — спросил Кирилл, размешивая кофе. — В этом здании? — Пятнадцать лет, — ответил Хван. — Ого. — Кирилл присвистнул. — То есть вы тут старожил. А я сразу понял, что место хорошее: центр, транспортная доступность, отдельный вход, своя парковка. Правда, агент сказал, что у вас тут кладбище за углом, но меня это не смутило. Я вообще не суеверный. Хван ничего не ответил. Он смотрел, как Кирилл : быстро и жадно пьет кофе, обжигаясь, но не останавливаясь,к ак двигаются его тонкие нервные пальцы вокруг кружки, как он морщится от горечи, но сахар не добавляет, просто пьет дальше. — У вас сегодня что-то серьезное? — спросил Кирилл, кивая на ежедневник. — Или просто работа? — Работа, — сказал Хван. — А, ну да. — Кирилл хмыкнул. — У вас, наверное, всегда работа. В отличие от меня: у меня сезон начинается через две недели, а пока — подготовка, репетиции, встречи с клиентами. Я, знаете, не просто тамада. Я — полный цикл: сценарий, подрядчики, декорации, музыка, свет. Клиент приходит и говорит: «Хочу, чтобы было красиво», а я должен собрать это «красиво» в бюджет, который обычно вдвое меньше хотелок. Он говорил легко, быстро, как будто они были старыми знакомыми. Хван не поддерживал разговор, но и не обрывал его. Просто сидел, сложив руки на столе, и слушал. — Но ничего, — Кирилл допил кофе и поставил кружку. — Я привык. Деньги любят счет, а свадьбы — когда все горит, а ты вывозишь. У меня, знаете, есть правило: если за три минуты до выхода невесты ничего не пошло не так, значит, я что-то упустил. Он громко засмеялся. Хван даже не улыбнулся. — Спасибо за кофе, — Кирилл кивнул в сторону чайника. — Я вам должен. Может, когда-нибудь организую что-нибудь. Скидку на свадьбу. Хотя вам, наверное, неактуально, — он снова хмыкнул собственной шутке. — Ладно, не буду отвлекать. Удачи с работой. Вышел он так же быстро, как и вошел. Дверь за ним закрылась, вернулась тишина. Хван несколько секунд сидел неподвижно. Потом медленно выдохнул и вернулся к бумагам. Через полчаса он вышел на улицу — грузовик уже уехал, дверь в правую половину была закрыта. На крыльце валялся обрывок упаковочной пленки и один серебристый воздушный шарик, с надписью «Любовь...». Шарик слабо шевелился на ветру, зацепившись за перила. Хван посмотрел на шарик, потом на вывеску своего бюро — черные буквы на сером фоне: «Ритуал». Потом на дверь соседа, где пока еще не было вывески, только кусок скотча с номером телефона, написанным маркером. Он снял шарик с перил и аккуратно бросил в мусорный контейнер у входа. Сел в свой темно-синий «Мерседес», не катафалк, обычный седан, но в его салоне пахло так же, как в кабинете: чистотой, тишиной и сухими цветами. Завел двигатель. Выехал со двора, пропуская вперед белую «Газель» с логотипом цветочного магазина, свернувшую к правому крыльцу. «Ну что ж, — подумал Хван, выруливая на Садовое кольцо. — Поживем — увидим». В зеркале заднего вида мелькнула фигура в яркой рубашке — Кирилл выскочил на крыльцо, замахал руками, что-то крикнул водителю «Газели». Быстрый и яркий. Хван перевел взгляд на дорогу. Впереди был рабочий день: два выезда, кремация, разговор с женой того молодого мужчины из ДТП, звонок Павлу Сергеевичу по поводу двенадцатого участка — и тишина. Много тишины. А за тонкой стеной теперь обосновался человек, чья профессия и есть шум. Хван не знал, хорошо это или плохо. Но чувствовал: тишина, к которой он привык за пятнадцать лет, уже не будет прежней.