Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Хван Роман Юрьевич не любил мероприятия и праздники. Это не было ни принципиальной позицией, ни мрачной философией, ни следствием детской травмы, где вместо Деда Мороза пришел пьяный отец. Просто праздники — это шум, суета, люди, которые ведут себя громче и глупее обычного, и необходимость делать вид, что тебе весело.Хван давно перестал делать вид. В его возрасте и с его профессией можно было не улыбаться, когда не хочется. Похороны он, что логично, мероприятиями не считал. Похороны были работой. Четкой, понятной, ритуализированной. На похоронах не пели дурацких песен под караоке, не плясали, не заставляли участвовать в конкурсах с ложками и завязанными глазами. На похоронах люди молчали или говорили тихо. Иногда плакали. Но плач Но плач Хвана не раздражал. В плаче была правда. В плясках правды не было. Лучший вечер для Хвана выглядел так:темная квартира на двадцатом этаже, в башне за тем же двором, куда выходил задний фасад особняка на Садовой; за окном — огни города, которые он видел, но не слышал. На столе — ужин, который он приготовил сам, потому что доверял только своей руке. Никаких ресторанов, там обязательно можно было встретить знакомых, с которыми разговаривать после работы хотелось меньше всего. Бокал хорошего коньяка «Камю» или «Хеннесси». В подарок ему часто тащили алкоголь — от дешевой водки до коллекционных бутылок, которые обычный человек не купил бы себе никогда. Хван сортировал это без сантиментов: часть убирал в шкаф, часть раздаривал на Новый год тем немногим, кому вообще что-то дарил. Лучшее оставлял себе. И телевизор. Не новости или сериалы, только документалка. Лучше всего — про животных. Пингвины, лемминги и киты. Ровный, без эмоций, голос диктора за кадром. Картинка красивая, и, главное, далекая. В этом было что-то успокаивающее: даже у зверей есть ритуалы, которые они выполняют без лишней суеты. И никто не надевает костюм лабубу. До того как в соседнем крыле особняка обосновался Лебедев, Хван мог рассчитывать на такой вечер почти в любой день, если не случалось ночных выездов. Просто прийти домой, закрыть дверь, выдохнуть. Тишина, коньяк, пингвины. Теперь тишина кончилась. Вчера, например, он вернулся с работы около шести. День был обычный: два выезда, кремация, жена того парня, погибшего в ДТП, держалась, но руки у нее тряслись, и Хван молча поставил перед ней стакан воды. Не говорил «успокойтесь» и не обещал, что все будет хорошо, просто поставил воду. Женщина выпила, подписала бумаги. Хван позвонил в крематорий, подтвердил время. Всё. По дороге он заехал в «Азбуку вкуса», взял рибай, спаржу и бутылку красного сухого — коньяка в тот вечер не хотелось. Дома переоделся в темно-серые домашние штаны и черную футболку с длинным рукавом — его домашняя форма почти не отличалась от рабочей ни цветом, ни стилем, только ткань была мягче. Включил на кухне подсветку и достал сковороду-гриль. Мясо уже зашипело, когда снизу, со двора, донесся звук. Сначала Хван подумал, что у кого-то заглох двигатель. Низкое, басовитое гудение, потом резкий срыв в визг. Потом музыка. Не просто музыка, а та, которую включают на детских утренниках или свадьбах, когда гости уже пьяные, а ведущий выжимает из зала последние силы. «Биба, биба, биба, ба-ба-ба». Хван выключил конфорку и подошел к окну. Стеклопакеты у него были хорошие, немецкие, тройные. Он специально ставил такие, чтобы не слышать город.Но сегодня опрометчиво оставил один на проветривании и теперь слышал, как во дворе творилось нечто, совсем уже потерявшее стыд. Он отодвинул штору и посмотрел вниз. Из его окна двор был виден как на ладони. Не настолько близко, чтобы различать выражения лиц, но достаточно, чтобы узнавать машины, силуэты и чужую манеру двигаться. Прямо между его темно-синим «Мерседесом» и белой «Газелью» с цветочным логотипом стоял микроавтобус с открытой дверью. На крыше были закреплены колонки, и из них на весь двор орало то самое «биба-биба». А вокруг микроавтобуса скакали четыре фигуры. Хван прищурился. Костюмы. Ярко-зеленые, лохматые, с длинными ушами или рогами, сверху было не сразу понять. Существа с огромными головами из поролона и пенопласта, в которых угадывалось что-то между мультяшным зверьем и коммерческим бредом. На одном был жилет с блестками, на другом — ядовито-розовый парик поверх поролоновой башки. Все четверо, не обращая внимания ни на прохожих, ни на машины, ни, кажется, на здравый смысл, мутузили друг друга. Хван видел много странного за свою жизнь. Но аниматоров в костюмах, которые отвешивали друг другу подзатыльники и тычки ниже пояса в такт музыке, он, кажется, еще не наблюдал. Один из зеленых, в блестящем жилете, резко развернулся и с размаху влепил своему коллеге пониже спины. Тот ответил тем же. Третий, выше остальных, попытался их разнять, но получил от обоих и по ушам, и по поролоновой заднице. Четвертый, самый мелкий, прыгал вокруг, периодически подскакивая к первым двум с таким энтузиазмом, что даже с двадцатого этажа было ясно: сцена уже совсем не детская. Хван медленно выдохнул. Первая мысль была: «Это происходит на самом деле». Вторая: «Где полиция, когда она действительно нужна». Потом из здания выскочил Лебедев. Хван узнал его сразу — по фигуре, по движениям, по яркой клетчатой рубашке, которая в последние дни мелькала перед глазами с завидной регулярностью. Кирилл что-то кричал, размахивая руками. Даже отсюда было видно, что жестикулировал он в основном нецензурно. Аниматоры замерли на миг. Потом тот, что в жилете, дернулся в сторон Кирилла — видимо, просто перенаправил агрессию. Кирилл шагнул вбок, легко уйдя с линии удара. Увернулся и от второй попытки, нырнул под руку, вынырнул с другой стороны, что-то резко сказал. Тот, который был выше всех, попытался схватить его за шиворот. Кирилл развернулся, сделал два быстрых шага, оказалась у него за спиной и хлопнул по поролоновой голове. Не сильно, но, судя по всему, достаточно, чтобы сбить настрой. «Как с собаками», — подумал Хван.— «Не давить в лоб, сбить импульс и переключить». Он не собирался смотреть дальше, хотел вернуться к стейку, который стыл на сковороде, и к вину, которое уже не хотелось. Но не ушел. Стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел, как Лебедев за несколько минут разбирает драку аниматоров в зеленых костюмах. Это было любопытно. Кирилл не орал на них, не угрожал и не читал нотации. Он просто возглавил это. Хлопнул в ладоши резко, видимо громко, точно в такт музыке, которая продолжала долбить из колонок. Потом быстро заговорил, отрывисто жестикулируя и отдавая команды. Один из аниматоров попытался возразить. Кирилл схватил его за локоть, наклонился, сказал что-то прямо в поролоновый глаз и тот вдруг замер, а потом задергался, видимо от смеха. Через три минуты все четверо уже стояли кружком и слушали его. Через пять минут хлопали друг друга по поролоновым плечам, обнимались, как старые друзья, и грузились обратно в микроавтобус. Кирилл сел за руль. Музыка сменилась на что-то бодрое, с басами. Микроавтобус развернулся, едва не снеся мусорные контейнеры, и выкатился со двора. Хван остался у окна. Стейк остыл. Вино выдохлось. Пингвины ждали на паузе. Он вернулся на кухню, выключил вытяжку и посмотрел на сковороду. Мясо еще можно было спасти, если разогреть, но это было уже не то. Хван терпеть не мог разогретое мясо. Он все-таки переложил стейк на тарелку и поставил в микроволновку на минимальную мощность — чисто технически, чтобы не выбрасывать. Достал из холодильника спаржу, отрезал жесткие концы, бросил в кипящую воду. Заварил свежий чай, вина уже не хотелось. Сел ужинать в тишине, которая после получаса наблюдения за дворовым цирком казалась неестественно плотной. Чай был горячим, а стейк — резиновым.Хван жевал медленно, глядя в стену, на которой висела черно-белая фотография: старая ритуальная процессия, где-то в Европе, начало века. Длинные пальто, цилиндры, траурные ленты. Никаких зеленых костюмов. Никакой музыки. Тишина, застывшая в серебряном отпечатке. ООн допил чай. Вымыл посуду и включил телевизор. Пингвины как раз шли к воде. Мерно, спокойно, без лишних движений. Диктор рассказывал о климатических изменениях; голос у него был ровный, как ЭКГ покойника. Хван откинулся в кресле, прикрыл глаза. В голове все еще мельтешили зеленые существа, подсрачники и Лебедев, привычно уворачивающийся от ударов. «Интересно, — подумал Хван, уже засыпая под пингвинье бормотание, — куда они поехали». И сразу одернул себя — знать этого он не хотел. Чем меньше он знает о делах Лебедева Кирилла Ильича, тем спокойнее его жизнь. Ему не нужно знать, куда увозят четырех взрослых мужиков в зеленых поролоновых костюмах. Ему не нужно знать, какой сегодня праздник, какой будет завтра и почему во вторник в соседнем офисе орет музыка, а в четверг там репетирует хор, будто собранный из жертв караоке-баттла. Ему нужно, чтобы было тихо, с пингвинами и с коньяком. На следующее утро Хван приехал на работу раньше обычного. Светлана Петровна еще не пришла. В приемной пахло утренней прохладой и кофе, который он сварил себе сам. Вчера кто-то налил воду в кофемашину куда не надо, и ему пришлось немного повозиться, чтоб получить напиток. Он сидел в кабинете, листал каталог новых гробов — производитель предлагал модели из массива дуба с ручной резьбой; цены кусались, но качество было приличное. Хван делал пометки на полях, когда услышал шаги на лестнице. А точнее легкий и задорный топот человека, который всегда опаздывает, но каким-то образом все равно успевает. Хван не поднял головы. Он и так знал, кто это. Щелкнул замок, дверь в приемную открылась, внутренняя, из тамбура: Кирилл уже освоился и знал, как открывать общую дверь. — Доброе утро! — голос был бодрым до неприличия. — Кипяток есть? Свой кофе у меня с собой. Хван поднял глаза. Кирилл стоял в дверях приемной, заглядывая в кабинет. Сегодня на нем была футболка с надписью «Жених — зверь», поверх легкая куртка цвета хаки. Волосы торчали сильнее обычного, под глазами залегли тени, но улыбка была на месте. — Чайник на тумбе, — сказал Хван. — Вода в кулере. — Спасибо, спаситель, — Кирилл уже доставал из кармана пакетик растворимого кофе. — Вы не представляете, какой вчера был день. Хван представил, очень хорошо представил. Но вслух сказал: — Не представляю. — Четыре заказа в разных концах города, — Кирилл насыпал кофе в кружку, залил кипятком, размешал. — Утром юбилей в Чертанове, потом свадьба в Сокольниках, потом презентация в центре, а вечером... — он усмехнулся, — вечером аниматоры поругались. Хван молчал. — Вы бы видели, — Кирилл вошел в кабинет и устроился на стуле у стены, не спрашивая разрешения. Хван не прогнал. —Четыре мужика в костюмах лабубу. Для детского праздника. И они прямо перед выездом начали выяснять, кто сегодня больше заработал. Так выясняли, что я их еле растащил. А потом еще уговаривал сесть в машину и поехать на заказ, потому что дети ждут. «Лабубу», — мысленно повторил Хван. Значит, все-таки лабубу. — Растащили? — спросил он нейтрально. — А, ерунда, — Кирилл отмахнулся. — У них просто энергия через край, а в этих башках дышать нечем, соображают они уже плохо. Их надо просто переключать. Я сказал: кто сегодня лучше всех отпляшет, тот и король лабубу с премией. Они через пять минут уже ржали. Дети были в восторге, плясали парни просто загляденье. Он попытался допить кофе одним глотком, зашипел, обжегшись, но все равно опустошил чашку. — Спасибо. Пойду, у меня в десять встреча. Сосед, вы святой человек, что пускаете кофе попить. Я вам как-нибудь организую что-нибудь. Может, скидку на свадьбу? — он хохотнул. — Хотя вы, наверное, не по этой части. Хван посмотрел на него спокойным, долгим взглядом. — Я не хожу на свадьбы, — сказал он. — Почему? — Кирилл даже остановился у двери. — Потому что я работаю с людьми, которые пережили потерю, — Хван говорил ровно, без нажима. — Я устаю от людей. И от мертвых тоже. А на свадьбах люди слишком стараются быть счастливыми. Мне это неинтересно. Кирилл помолчал секунду. Потом улыбнулся какой-то более живой и искренней улыбкой. — Ну, — сказал он, — если передумаете, приходите. Я вам покажу, как люди слишком стараются быть счастливыми. Может, вам даже понравится. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Хван остался один, в кабинете снова стало тихо. На столе лежал каталог дубовых гробов с ручной резьбой. За стеной Кирилл уже что-то громко говорил по телефону — Хван различал только различал только быстрые переливчатые интонации. Он вернулся к каталогу, обвел ручкой благородно-сдержанную модель «Антей» достаточно строгую, без лишних деталей. Подходящая вещь для тех, кто ценит тишину. И подумал еще, что вчерашние лабубу действительно были зелеными. И что у них, кажется, были длинные уши. И что Лебедев ловко уворачивается от ударов.