Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Хван планировал выходные. Не так, как планировал похороны — с ежедневником, списками и временными слотами, — а так, как планируют то, чего хотят: с предвкушением, с внутренним ощущением, что все будет правильно. В пятницу вечером они остались у него — Кирилл уже почти перестал кашлять, дышал ровно, лицо порозовело. Хван заказал суши, они все съели, выпили по бокалу белого, и Хван смотрел, как Кирилл слизывает соевый соус с пальца, как облизывает губы, как откидывается на спинку дивана, расстегивая верхнюю пуговицу джинсов. — Сыт? — спросил Хван. — Есть немного места для десерта, — сказал Кирилл. Смотрел в упор, и в глазах было то, что Хван уже научился распознавать без слов. Он не стал тянуть. Встал, подал руку. Кирилл встал, пошел за ним в спальню. В спальне было темно, только свет из коридора падал полосой на кровать. Хван включил ночник — тот самый, с мягким светом, который Кирилл называл «уютным». Стянул с Кирилла футболку, расстегнул джинсы, опустился на колени, стягивая их вместе с бельем. Кирилл стоял, положив руки ему на плечи, смотрел сверху вниз. — Раздевайся, — сказал Кирилл. — Я потом. — Сейчас. Хван поднялся, снял свитер, джинсы. Кирилл смотрел, как открывается его тело — плечи, грудь, живот, — и в его взгляде было то же самое, что у Хвана, когда он смотрел на Кирилла. — Ложись, — сказал Хван. Кирилл лег на спину, раскинул руки, смотрел в потолок. Хван навис сверху, поцеловал — медленно, неторопливо, чувствуя, как Кирилл выдыхает ему в рот, как пальцы вцепляются в плечи. Спустился к шее, к ключицам, к соскам. Кирилл выгибался, когда зубы прикусывали, язык обводил, дыхание сбивалось. — Ром, — выдохнул Кирилл. — М? — Я хочу. Сильно. — Знаю. Хван опустился ниже, взял член в рот. Кирилл застонал, пальцы в волосах, не тянут, просто лежат. Хван работал языком, рукой сжимал основание, слушал, как дыхание становится чаще, как Кирилл начинает двигать бедрами, не сдерживаясь. — Ром, я сейчас, — выдохнул Кирилл. — Не сейчас. Хван оторвался, спустился ниже, раздвинул ягодицы, провел языком по входу. Кирилл дернулся, вцепился в простыню. — Что ты... — Лежи. Хван работал языком, подготавливая, размягчая, чувствуя, как Кирилл под ним тает, как стоны становятся громче, как пальцы сжимают ткань. Смазка была на тумбочке, Хван взял, выдавил на пальцы, ввел один. Кирилл выдохнул, расслабляясь. Второй — застонал, выгибаясь. — Еще, — сказал Кирилл. — Успеется. Хван нашел простату, нажал. Кирилл закричал — негромко, сдавленно, как кричат, когда воздуха не хватает. Хван массировал, чувствуя, как под пальцами пульсирует, как тело выгибается, как член напряжен, тверд, капля смазки блестит на головке. — Ром, я сейчас, пожалуйста, — выдохнул Кирилл. — Я не могу больше. Хван ускорился, вошел третьим пальцем, растягивая, и Кирилл кончил — с криком, выгибаясь, сжимаясь вокруг пальцев, разбрасывая сперму по животу, по груди. Хван смотрел, не отрываясь, чувствуя, как собственное тело требует разрядки. Телефон зазвонил на тумбочке. Хван замер. Кирилл открыл глаза, мутные, не сфокусированные. — Ром? — Не бери, — сказал Кирилл. — Пожалуйста. Хван смотрел на телефон. Экран светился, вибрировал, двигался по деревянной поверхности. Знакомый номер. Тот, который нельзя игнорировать. — Я должен, — сказал Хван. — Сейчас? — Кирилл сел, сперма на животе блестела в свете ночника. — Ром, сейчас? — Это работа. Хван взял трубку. Говорил коротко, сухо: «Да. Когда? Где? Понял». Положил. Кирилл смотрел на него, и в его глазах Хван видел то, что не хотел видеть: обиду, смешанную с пониманием. И еще что-то, что он не мог разобрать. — Мне нужно ехать, — сказал Хван. — Я понял. — Кирюша... — Я понял, — повторил Кирилл. Лег на спину, смотрел в потолок. — Езжай. Хван встал, прошел в ванную, принес влажное полотенце. Вытер Кирилла — живот, грудь, пальцы. Кирилл не сопротивлялся, не помогал. Лежал, смотрел в одну точку. — Ты здесь останешься, — сказал Хван. — Я вернусь. — Может, мне лучше уехать? — Нет. Хван оделся — быстро, без суеты. Взял ключи, посмотрел на Кирилла. Тот лежал, отвернувшись к стене, плечи напряжены. Хван подошел, наклонился, поцеловал в затылок. — Я вернусь, — сказал он. Кирилл не ответил. На кладбище было сыро, дождь, который зарядил с вечера, к ночи не кончился, только стал реже. Хван приехал к часу, Борисыч с Немым уже ждали у служебного входа. Гости — две машины, черные, без номеров — подъехали через десять минут. Хван работал на автомате: ворота, участок, могила глубже обычного, тело в мешке, земля, доски, брезент. Говорил коротко, смотрел, чтобы все было чисто. Думал о Кирилле. Вернулся в половине четвертого. В квартире было тихо, только ночник в спальне горел, разливая мягкий свет. Кирилл спал на боку, поджав колени к груди, плед сбился, рука свисала с кровати. Аделаида Викторовна лежала на своей лежанке, подняла голову, когда Хван вошел, посмотрела. Не осуждала, просто смотрела. Хван разделся, прошел в душ. Стоял под горячей водой, чувствовал, как напряжение уходит из плеч, из спины, из рук. Потом вытерся, вернулся в спальню. Лег рядом, придвинулся к Кириллу, обнял. Тот пошевелился, не открывая глаз. — Вернулся, — сказал Кирилл. Голос сонный, хриплый. — Вернулся. — Все нормально? — Все нормально. Кирилл повернулся, уткнулся лицом в грудь Хвана, руку положил на его бедро. Через минуту дыхание выровнялось. Хван лежал, смотрел в потолок, чувствуя, как тело постепенно отпускает, как тяжелеют веки. И уснул. Проснулся от света — солнце било в окна, пробиваясь сквозь шторы, оставляя на полу желтые полосы. Хван открыл глаза. Кирилл сидел на кровати, обняв колени, смотрел на него. — Сколько времени? — спросил Хван. — Полдесятого. — Ты давно не спишь? — Часа два. — Кирилл усмехнулся. — Смотрел, как ты спишь. У тебя лицо во сне другое. Моложе. — Я не молодею во сне. — Молодеешь. Лет на десять. Хван потянулся, сел. Кирилл сидел рядом, голый, только простыня на бедрах, на плечах — следы от пальцев, на шее — засос. Хван смотрел на него, и в груди поднималось то, что он не мог назвать, но чувствовал все острее с каждым днем. — Кирюша, — сказал Хван. — М? — Иди сюда. Кирилл посмотрел на него. В глазах — то, что Хван видел прошлой ночью, до звонка. И что-то еще. Согласие. Хван протянул руку, Кирилл взялся, Хван потянул его к себе, усадил на бедра. — Что ты делаешь? — спросил Кирилл, но не сопротивлялся. Сидел, расставив колени по бокам от Хвана, руки на его плечах, лицо — близко, на уровне глаз. — То, что хотел сделать вчера. — А сегодня? — Сегодня тем более. Хван взял с тумбочки тюбик, выдавил на пальцы. Кирилл смотрел, как он растирает смазку, как опускает руку между ними, как пальцы входят внутрь. Кирилл выдохнул, прикрыл глаза. — Расслабься, — сказал Хван. — Я расслаблен. — Нет. Ты зажат. — Потому что я волнуюсь. — Чего? — Не знаю. — Кирилл открыл глаза. — В прошлый раз ты меня... пальцами. А сейчас... — Сейчас тоже пальцами. Потом — если ты захочешь — членом. Кирилл сглотнул. Хван двигал пальцами, растягивал, подготавливал. Второй рукой взял презерватив, разорвал упаковку зубами. Кирилл смотрел, как он надевает, как смазывает. — Ты уверен? — спросил Хван. — Да. — Посмотри на меня. Кирилл посмотрел. Хван взял его за бедра, приподнял, направил. Кирилл опустился — медленно, чувствуя, как головка входит, как растягивает, как заполняет. Замер, выдохнул, сжал плечи Хвана. — Больно? — Нет. — Голос сел. — Странно. Полно. — Привыкнешь. Хван не двигался, давая Кириллу время. Кирилл сидел, чувствуя, как член пульсирует внутри, как расширяется, как заполняет его целиком. Дышал глубоко, смотрел в глаза Хвану. — Можешь двигаться, — сказал он. — Сам. — Что? — Сам двигайся. Ты сверху. Тебе решать, как быстро, как глубоко. Кирилл двинулся — медленно, пробуя. Вверх, вниз, чувствуя, как член скользит, как давит на простату. Стон вырвался сам, не удержать. — Хорошо? — спросил Хван. — Да. — Кирилл двинулся быстрее. — Да, хорошо. Хван держал его за бедра, не ускорял, не направлял. Кирилл двигался сам, набирая темп, головка ударяла в простату с каждым движением, и он стонал, не сдерживаясь, голос срывался, глаза закрылись, голова откинулась. — Смотри на меня, — сказал Хван. Кирилл открыл глаза. Двигался, глядя на Хвана, чувствуя, как внутри нарастает, как тело перестает слушаться. — Ром, я сейчас, — выдохнул он. — Не сейчас. — Не могу. — Можешь. Хван перехватил инициативу. Перевернул Кирилла на спину, закинул ноги себе на плечи, вошел одним движением. Кирилл закричал — громко, не стесняясь, пальцы вцепились в простыню. — Ром! — Я здесь. Хван двигался — ритмично, глубоко, чувствуя, как Кирилл под ним выгибается, как сжимается вокруг, как пытается говорить, но слова не складываются. Хван нашел простату, надавил, и Кирилл закричал снова — громче, выше, голос сорвался на хрип. — Еще, — выдохнул Кирилл. — Еще, пожалуйста, Ром, еще... Хван ускорился. Кирилл цеплялся за него, ноги обхватили талию, руки — плечи, и он чувствовал, как внутри все сжимается, как нарастает волна, как тело перестает быть его телом. — Сейчас, — выдохнул Кирилл. — Сейчас, Ром, я... — Кончай, — сказал Хван. Кирилл кончил — с криком, выгибаясь, сжимаясь вокруг члена, разбрасывая сперму по животу, по груди, по рукам Хвана. Хван смотрел, как он кончает, и не мог остановиться — двигался, чувствуя, как тело Кирилла пульсирует вокруг, как мышцы сжимаются, как член, твердый, влажный, бьется между их животами. Кончил сам, через несколько толчков, уткнувшись лицом в шею Кирилла, чувствуя, как тот дрожит под ним, как пальцы впиваются в спину, как дыхание сбито, часто, горячо. Они лежали, не двигаясь. Хван чувствовал, как Кирилл под ним расслабляется, как мышцы отпускают, как пальцы разжимаются. Приподнялся, посмотрел на него. Кирилл лежал, раскинув руки, глаза закрыты, лицо мокрое — от слез или пота, Хван не разобрал. — Ты плакал? — спросил Хван. — Не знаю. — Голос хриплый, сорванный. — Я не помню. Хван вынул, снял презерватив, выбросил. Принес влажное полотенце, вытер Кирилла — живот, грудь, лицо, бедра. Кирилл не двигался, только смотрел на него. Когда Хван лег рядом, Кирилл повернулся на бок, прижался спиной к его груди. Хван обнял, укрыл пледом. Лежал, чувствуя, как сердце Кирилла бьется в такт его сердцу, как дыхание выравнивается. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — Я сейчас разговаривать не могу. Совсем. Слова есть, а голоса нет. — Ничего. Я подожду. Они лежали молча. Солнце поднялось выше, полосы света переместились, легли на подушку, на плечо Кирилла, на руку Хвана. Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на них, вздохнула и снова улеглась. — Ром, — сказал Кирилл. — М. — Я могу говорить. — Хорошо. Кирилл повернулся, посмотрел на Хвана. Глаза были красными, лицо — расслабленным, без той вечной готовности бежать, что была раньше. — Я тебя люблю, — сказал Кирилл. — Я это понял еще в больнице. Когда ты пришел с мандаринами. Но думал, что если скажу, ты испугаешься. Или не поверишь. Или скажешь, что это пройдет. — Не сказал бы. — А что бы сказал? Хван смотрел на него. На красные глаза, на припухшие губы, на волосы, которые торчали во все стороны. На человека, который полгода назад был просто шумным соседом. А теперь — лежал в его постели, в его квартире, смотрел на него и говорил, что любит. — Я бы сказал, — Хван замолчал, подбирая слова. — Что ты дурак. — Это я знаю. — И что я тоже. Кирилл замер. Смотрел, не дыша. — Я тебя люблю, Кирюша, — сказал Хван. — Я не знаю, с какого момента. Может, с того дня, когда ты нашел общий язык с цыганами. Может, когда ты упал в обморок от бомжа в гробу. Может, когда я понял, что не могу работать без твоей трескотни по утрам. — Я не трещу, — сказал Кирилл. — Трещишь. Но я привык. — И что теперь? — Теперь ты мой. И если ты даже подумаешь о том, чтобы куда-то отсюда деться, я тебя... — Что? Хван усмехнулся. Провел рукой по его волосам, откинул со лба. — Кремирую, — сказал он. — И поставлю на полку. Чтобы никуда не делся. Кирилл засмеялся — тихо, грудью, потому что сил на громкий смех не было. Прижался лицом к груди Хвана, обнял, затих. — Не надо меня кремировать, — сказал он. — Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Хван лежал, чувствуя, как Кирилл дышит — ровно, спокойно, без кашля. Как тело расслабляется, как пальцы перебирают волосы у него на груди. За окном светило солнце, и в квартире было тепло, уютно, пахло потом, спермой и еще чем-то — тем, что Хван не мог назвать, но чувствовал, когда Кирилл был рядом. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — А полка? — Что — полка? — Она еще нужна? Хван подумал. — Нужна, — сказал он. — Для запаса. — Какого запаса? — Всякое бывает. Мало ли, с кем ты заговоришь на выставке. — Я больше ни с кем не заговариваю. — Проверим. Кирилл засмеялся снова, уткнулся лицом в плечо. Хван обнял его, прижал к себе, чувствуя, как тепло разливается по телу, как напряжение, которое копилось месяцами, наконец отпускает. — Кирюша, — сказал Хван. — М? — Завтра я куплю круассаны. С сыром. — Хорошо. — И с шоколадом. — Тоже хорошо. — И Аделаиде Викторовне — легкое. Собака подняла голову, посмотрела на них. В ее глазах не было осуждения — только спокойствие и легкое нетерпение. Как будто она говорила: «Ну наконец-то. Я уже думала, вы никогда не договоритесь». — Она нас одобряет, — сказал Кирилл. — Она нас всегда одобряла. — С чего ты взял? — Она к тебе пришла. Когда ты лежал в коридоре. Ткнула носом в ухо. Потом лапой тронула. А потом посмотрела на меня. Как будто сказала: «Делай что-нибудь, идиот». — И ты сделал. — Сделал. Кирилл поднял голову, посмотрел на Аделаиду. Собака лежала, положив голову на лапы, смотрела на них. — Спасибо, Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл. — Что не дали ему меня похоронить. Собака моргнула. Хвост стукнул по лежанке. — Она говорит «пожалуйста», — сказал Хван. — Ты теперь и за собак переводишь? — Я перевожу то, что она сказала бы, если бы умела говорить. — А что она сказала бы сейчас? Хван посмотрел на Аделаиду. Собака смотрела на него, и в ее взгляде было то, что он видел каждый раз, когда они оставались втроем. — Она сказала бы, — Хван замолчал, подбирая слова. — Что мы наконец-то перестали дурить. И что пора завтракать. Кирилл засмеялся, сел на кровати. Потянулся, хрустнул позвоночником, провел рукой по волосам, пытаясь пригладить. — Завтрак, — сказал он. — Это я одобряю. — Лежи, — сказал Хван. — Я сделаю. — Ты умеешь готовить? — Я умею заказывать доставку. Кирилл смотрел, как Хван встает, как надевает штаны, как выходит из спальни. Откинулся на подушки, закрыл глаза. Аделаида Викторовна поднялась, подошла к кровати, положила голову на край. — Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл, не открывая глаз. — У нас теперь все хорошо. Правда. Собака вздохнула. Легла рядом с кроватью, положив голову на лапы. Кирилл опустил руку, погладил жесткую шерсть. И улыбнулся.