Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Июнь в Москве выдался промозглым, как плохая осень. Дождь начался в четверг и не прекращался трое суток — мелкий, косой, с ветром, который задувал под зонты и за воротники. Хван смотрел на серое небо из окна кабинета, слушал, как вода барабанит по подоконнику, и думал, что в такую погоду даже покойников хоронить тоскливо. Аделаида Викторовна лежала на своем пледе, иногда поглядывала на окно, вздыхала и снова укладывала голову на лапы. Кирилл в пятницу не пришел. Написал утром: «Голова болит, останусь дома. Завтра увидимся». Хван ответил: «Лежи», — и весь день ловил себя на том, что поглядывает на дверь, за которой было тихо. Светлана Петровна заметила, спросила, не ждет ли он кого. Хван сказал, что нет, и она не стала уточнять. В субботу он заехал за Кириллом в одиннадцать. Дождь к тому времени не кончился, но стал реже — моросил, как сито. Кирилл вышел на крыльцо в растянутой толстовке и мятых штанах, лицо бледное, под глазами тени, волосы торчат в разные стороны. Забрался в машину, откинулся на спинку, пристегнулся с видом человека, который делает это на автомате. — Ты выглядишь, — сказал Хван, — как покойник, которого не успели накрасить. — Спасибо, — сипло сказал Кирилл. — Ты прямо как Гэри. — Кто? — Гэри. Из «Голяка». Тоже гробовщик. Только у него глаз стеклянный и он злой. — У меня глаз не стеклянный, и я не злой. — А выглядишь так, будто сейчас укусишь. Хван завел двигатель, выехал со двора. Кирилл молчал, смотрел на стекло, на котором собирались капли, сливались в ручьи и стекали вниз. В салоне было тепло, пахло кофе, который Хван купил по дороге, и сыростью, которую Кирилл принес с собой. — Куда поедем? — спросил Хван. — Выставка? Кино? Может, прогуляемся по парку, если дождь кончится? Кирилл помолчал. Потом сказал, не поворачивая головы: — Я хочу лежать на диване и тупить в телик. — В смысле? — В прямом. — Кирилл повернулся к нему. — Я не хочу никуда идти. Я хочу лечь под плед, смотреть какую-нибудь ерунду и чтобы меня никто не трогал. Можно, я у тебя это сделаю? У меня дома диван жесткий, а у тебя мягкий. Хван смотрел на дорогу. Дворники мели по стеклу, впереди загорелся красный, он сбросил скорость. Кирилл ждал. — Лежать на диване, — повторил Хван. — Смотреть телевизор. — Да. — Весь день? — Весь день. Может, и вечер. Хван подумал. Не о том, хочет ли он этого — он знал, что не хочет. Он хотел, чтобы Кирилл был в порядке, чтобы перестал кашлять в кулак, чтобы лицо не было таким бледным. Но думал он о другом: еще полгода назад — да даже три месяца назад — такое предложение он встретил бы фразой «до свидания». Или молча развернул бы машину и отвез домой. Лежать на диване, смотреть телевизор — это было именно то, от чего он бежал. То, чего не хотел. Ни с кем. Зеленый. Он нажал на газ. — Хорошо, — сказал Хван. — Поехали. Кирилл посмотрел на него. Хван чувствовал этот взгляд, но не поворачивался. Выехал на набережную, прибавил скорость. Дождь бил в лобовое, дворники не успевали. — Ром, — сказал Кирилл. — Что? — Ты серьезно? — Я сказал — поехали. Значит, поехали. Кирилл замолчал. Хван видел краем глаза, как он откинулся на спинку, как уголки его губ приподнялись — не улыбка, а только намек. И в груди стало тепло. Не то, от чего хотелось действовать, а то, от чего хотелось просто сидеть и чувствовать. Дома Хван разулся, повесил куртку, прошел в гостиную. Кирилл за ним, шаркая тапками, которые Хван купил ему неделю назад, — серые, мягкие, на пару размеров больше, чем нужно. Кирилл надевал их, когда оставался, и они смешно болтались на ногах, но он не жаловался. — Ложись, — сказал Хван, кивая на диван. — Я принесу плед. Кирилл рухнул на диван, вытянулся, закрыл глаза. Хван достал из шкафа плед — толстый, шерстяной, который сам почти не использовал, — накинул на него. Кирилл зарылся лицом в ткань, вздохнул. — Хорошо, — сказал он. — Твой диван — лучшее место на земле. — Ты говорил, что лучшее место на земле — моя кровать. — Это разные категории. Кровать — для другого. Диван — для такого. Он устроился, поджал ноги, натянул плед до подбородка. Аделаида Викторовна, до этого лежавшая на своей лежанке, поднялась, подошла к дивану, посмотрела на Кирилла. — Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл, — я заболел. Мне нужен покой. Собака смотрела на него. Потом запрыгнула на диван, улеглась у его ног и положила голову ему на колено. Кирилл погладил жесткую шерсть. — Спасибо, — сказал он. — Вы — единственная, кто меня понимает. — Я тебя понимаю, — сказал Хван, садясь в кресло напротив. — Ты меня терпишь. Это разные вещи. Хван спорить не стал. Взял пульт, включил телевизор. Кирилл открыл глаза. — Что будешь смотреть? — спросил Хван. — Найди «Голяка». — Что? — «Голяка». Сериал. Британский. Там про парня с биполяркой и его друзей. Очень смешно. Хван набрал название в поиске. Нашел. Нажал на первую серию. На экране замелькали титры, потом открылась картинка — английская провинция, пабы, поля, странные люди. — А где гробовщик? — спросил Кирилл, когда пошли первые сцены. — Откуда я знаю. — Ты гробовщик. Должен знать своих коллег. — Это не мои коллеги. Это британский сериал. Кирилл фыркнул, но не ответил. Лежал, смотрел на экран, иногда комментировал: «Этот похож на твоего поставщика», «Этот — на того клиента с цыганами». Хван слушал, не перебивал. Гэри появился в конце второй серии. Вышел из-за стойки в своем похоронном бюро, и Кирилл сел на диване. — Вот! — ткнул он пальцем в экран. — Смотри! Хван посмотрел. На экране стоял мужчина — худой, жилистый, с искусственным глазом, который смотрел куда-то в сторону, и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Одет в черное, волосы зачесаны назад; весь вид — человека, который спит плохо, злится быстро и нормальным быть не планирует. Говорил отрывисто, резко, с таким выражением, будто все вокруг его бесили. — Это ты, — сказал Кирилл. — Я не похож. — Похож. Тот же взгляд, та же манера говорить. Только он злой, а ты спокойный. Но если присмотреться — одно и то же. — У него глаз стеклянный. — У тебя нет, но если бы был — смотрел бы так же. Хван смотрел на экран. Гэри что-то говорил главному герою — быстро, зло, с жестами. Потом ушел, хлопнув дверью. — Он неприятный, — сказал Хван. — Он гробовщик, — сказал Кирилл. — Они все неприятные. Ты — исключение. — Спасибо. — Не за что. — Кирилл снова улегся, натянул плед до подбородка. — Давай дальше. Они смотрели сериал. Хван не вникал в сюжет — слишком много персонажей, слишком быстрый монтаж, — но сидел и слушал, как Кирилл иногда смеется — сипло, с кашлем, — как комментирует, иногда поворачивается к нему через плечо, чтобы сказать что-то, и снова утыкается в экран. К трем часам Кирилл замолчал. Хван подумал, что уснул, но тот лежал с открытыми глазами, смотрел на телевизор. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — Ты голодный? — Не очень. — А я голодный. Закажи пиццу. С сыром и ветчиной. — Тебе нельзя жирное. Ты болеешь. — Я не болею. Я в недогриппозном состоянии. Пицца не повредит. Хван взял телефон, нашел ближайшую пиццерию, заказал две — одну с сыром и ветчиной, вторую с курицей и овощами. Кирилл следил за ним, потом сказал: — Ты себе овощную? — Тебе нельзя жирное. Будешь овощную. — Я хочу с ветчиной. — Будешь овощную, — повторил Хван. — Или не будешь ничего. Кирилл хотел возразить, но передумал. Отвернулся к телевизору, натянул плед на голову. Хван смотрел на него — на то, как торчат волосы из-под пледа, как пальцы сжимают край ткани. Протянул руку, стянул плед с лица. — Не дуйся, — сказал Хван. — Я не дуюсь. Я обижаюсь. Это разные вещи. — Овощная тоже вкусная. — Ты так говоришь, потому что не любишь пиццу. — Я люблю пиццу. Но я люблю, когда ты не кашляешь по ночам, больше. Кирилл посмотрел на него. Из-под пледа виднелись только глаза — усталые, но с тем самым блеском, который Хван уже знал. — Ты заботишься обо мне, — сказал Кирилл. — Нет. Я забочусь о своем сне. — Врешь. — Вру, — согласился Хван. Кирилл улыбнулся. Вылез из-под пледа, устроился на спине, положил голову Хвану на колено. Хван замер — не привык, чтобы его так использовали, не знал, куда деть руки. Кирилл поймал его взгляд. — Руку дай, — сказал он. — Зачем? — Подержишь меня. Чтобы не упал. — Ты лежишь. — А вдруг упаду. Хван положил руку ему на плечо. Кирилл взял ее, переложил себе на грудь, накрыл своей. Пальцы были холодными, но не дрожали. — Так лучше, — сказал Кирилл. — Ты теплый. — У меня всегда теплые руки. — Я знаю. Поэтому я тебя и держу. Когда привезли пиццу, Хван поставил коробки на журнальный столик, открыл овощную и подвинул к Кириллу. Сам, вместо того чтобы возвращаться в кресло, сел на свободный край дивана. Кирилл приподнялся, взял кусок, откусил. Жевал, даже не глядя на вторую коробку, где лежала ветчина. — Ну как? — спросил Хван. — Вкусно, — сказал Кирилл. — Но если бы я ел ветчину, было бы вкуснее. — Не дразни. — Я не дразню. Я констатирую. Он съел два куска, запил чаем, который Хван заварил, пока ждал доставку. Потом снова улегся, положил голову ему на колено и прикрыл глаза. На экране шла четвертая серия, Гэри снова появился — ругался с кем-то по телефону, потом выключил свет в бюро и ушел, оставив витрину темной. — Смотри, — сказал Кирилл, тыкая Хвана пальцем в бок. — Опять ты. — Я не такой, — сказал Хван. — Ты такой же. Только у тебя глаз не стеклянный и ты не ругаешься матом на клиентов. Но внутри вы одинаковые. — Внутри я другой. — Какой? — Не знаю. Терпеливый. Кирилл открыл глаза. Посмотрел на него снизу вверх. — Терпеливый, — повторил он. — Это точно. Другой бы меня выгнал уже на первой серии. — Выгнал бы. — А ты? — Я смотрю на вторую пиццу. Которая для тебя, но ты ее не ешь. — Я овощную ем. — Ты хочешь ветчину. — Хочу. — Кирилл улыбнулся. — Но не буду. Потому что ты заботишься о моем здоровье. — Я забочусь о своем сне. — Да-да. Я помню. Он закрыл глаза. Дыхание стало глубже, рука на груди Хвана расслабилась. Хван сидел, не двигаясь, смотрел на экран, где что-то происходило, но не вникал. Чувствовал, как тяжелеет голова Кирилла на его колене, как тепло разливается по ноге, по бедру, поднимается выше. Аделаида Викторовна спала в ногах, поджав лапы, иногда вздыхала во сне. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, собирались в ручьи, отражали свет фонарей. Хван подумал о том, что еще полгода назад за такое предложение — лежать на диване, смотреть сериал, есть пиццу — он расстался бы с человеком, не задумываясь. Не потому, что был жестоким. Потому что не хотел этого. Не хотел чужого присутствия в своем пространстве, не хотел делить диван, не хотел смотреть чужой вкус, не хотел чувствовать чужое тепло у себя на колене. А теперь сидел, придерживая рукой дремлющего Кирилла, и чувствовал, что это — правильно. Не то, что он планировал, не то, к чему стремился, а что-то, что оказалось нужнее всех планов и стремлений. Кирилл пошевелился, не открывая глаз. — Ром, — сказал он. — М? — Ты чего не ешь? — Не хочу. — Врешь. Ты хочешь есть, просто не хочешь меня будить. — Не хочу есть. — Врешь, — повторил Кирилл. Открыл глаза, сел, потянулся за коробкой с овощной пиццей, взял кусок и протянул Хвану. — Ешь. Хван взял. Откусил. Пицца была почти холодной, но сыр тянулся, тесто оставалось мягким. Кирилл смотрел, как он жует, и улыбался — сонно, расслабленно. — Вкусно? — спросил он. — Вкусно. — А с ветчиной было бы вкуснее. — С ветчиной было бы вкуснее, — согласился Хван. Кирилл засмеялся — тихо, без кашля. Снова улегся, на этот раз уже не на колено, а рядом, прижавшись плечом к плечу. Натянул плед на двоих, нашел под ним руку Хвана, переплел пальцы. — Давай досмотрим, — сказал он. — Там еще серия есть. — Давай. Они смотрели сериал. Гэри появлялся еще два раза — ругался с поставщиком, потом стоял в своем бюро, перебирая какие-то бумаги, с таким видом, будто весь мир ему должен. Кирилл тыкал Хвана пальцем в бок каждый раз, когда он выходил на экран, и говорил: «Смотри, смотри, это ты». Хван закатывал глаза, но не возражал. К концу седьмой серии Кирилл уснул. Голова свесилась набок, рот приоткрылся, пальцы разжались. Хван поправил плед, укрыл его плотнее, выключил телевизор. Сидел, смотрел на спящего. Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. — Что? — спросил Хван шепотом. Собака смотрела. В ее глазах было то, что Хван видел каждый раз, когда они оставались втроем: усталое принятие. Как будто она говорила: «Ну вот, дожили. Лежим, смотрим телевизор, едим пиццу. А еще называют себя серьезными людьми». — Иди сюда, — сказал Хван, похлопав по дивану рядом с собой. Аделаида Викторовна посмотрела на Кирилла, который спал, свернувшись калачиком, потом на Хвана. Спрыгнула, обошла журнальный столик и легла с другой стороны, у его бедра, положив голову ему на ногу. Хван погладил жесткую шерсть. — Хорошая девочка, — сказал он. Собака закрыла глаза. Хван сидел, смотрел в окно, за которым моросил дождь, слушал, как дышит Кирилл — ровно, спокойно, без кашля. И чувствовал, что это, наверное, и есть то, чего он когда-то не хотел. И то, без чего теперь уже не мог.