Распад

      Треск раздался за спиной, когда я убирала пыль с книжной полки. Резкий, сухой, неожиданный. Я обернулась и увидела на каминной полке нашу свадебную фотографию в серебряной рамке — и зигзагообразную трещину, прорезавшую стекло ровно посередине. Трещина разделила наши улыбки: мою, счастливую и немного напряжённую, и Рона — широкую, беспечную. Стекло ещё держалось, но в нём уже читалась неминуемая гибель.       — О чёрт, — пробормотал Рон, входя в гостиную с кружкой чая в руках. Он остановился, увидев фотографию. — Снова? Это уже вторая рамка за месяц.       — Это не магия, — тихо сказала я, всё ещё глядя на трещину. — Просто старое стекло. Напряжение.       — Как и всё в этом доме, — резко бросил он, ставя кружку на стол так, что чай расплескался. — Напряжение, напряжение, вечное напряжение!       Внутри у меня что-то сжалось. Не больно — скорее, как будто кто-то натянул туго струну и оставил её дрожать.       — Рон, пожалуйста. Не начинай.       — Я не начинаю! — голос его сорвался на крик. — Ты начинаешь! Ты смотришь на эту чёртову рамку так, как будто это какой-то знак! Как будто наша жизнь — это учебник по предсказаниям, где ты ищешь скрытый смысл!       Он подошёл ближе. Его лицо, такое милое и знакомое, было искажено гримасой, которую я научилась узнавать за последние два года. Смесь обиды, гнева и того самого, неизбывного чувства, которое отравляло всё.       — Я просто констатирую факт, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Рамка треснула. Это физика, а не пророчество.       — Для тебя всё — физика! Всё — логика! Всё — факты! — он говорил теперь почти шёпотом, но каждый звук резал воздух. — А чувства? А просто… быть? Этого для тебя не существует, да?       Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Методика, которую я выработала, чтобы не кричать в ответ.       — Рон, мы это уже обсуждали. Тысячу раз.       — Обсуждали? — он фыркнул, и звук этот был полон такого презрения, что я открыла глаза. — Ты читала мне лекции! Лекции о том, как мне следует себя чувствовать! Как я должен справляться со своими «необоснованными эмоциями»!       Он использовал мои же слова против меня. И как всегда — вырвал их из контекста.       — Я пыталась помочь, — проговорила я. Голос предательски дрогнул.       — Помочь? — он засмеялся, и смех его был горьким, безрадостным. — Ты пыталась меня исправить, Гермиона! Ты с самого начала считала, что я не дотягиваю до тебя, да? Что ты, умнейшая ведьма столетия, снизошла до простого, глупого Рона Уизли?       Это было несправедливо. Чудовищно несправедливо. Но попробуй докажи это человеку, который уже всё для себя решил.       — Я никогда так не думала, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Никогда.       — А как же тогда? — он сделал шаг вперёд, и я почувствовала запах его нелепого одеколона — того самого, который когда-то вызывал у меня улыбку, а теперь лишь ассоциировался с ссорами. — Почему каждый раз, когда я предлагаю что-то простое — сходить в паб, посмотреть квиддич, просто поваляться на диване — ты смотришь на меня, как на отсталого ученика? Почему ты вздыхаешь, когда я что-то забываю? Почему ты поправляешь меня при друзьях?       — Потому что ты иногда ошибаешься, Рон! — не выдержала я. — И потому что некоторые твои «простые» идеи безответственны! Мы не подростки, у нас есть обязанности, карьера…       — Вот! — он торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Карьера! Твоя карьера! Ты живёшь ради неё! А я — я просто помеха в твоём великом восхождении к вершинам Министерства!       Это был старый, избитый аргумент. Но сегодня он прозвучал как последний гвоздь.       — Это не правда, — сказала я тихо. Но внутри что-то надломилось. Окончательно. — Я живу ради нас. Жила. Но ты… ты больше не веришь в «нас», да? Ты веришь только в то, что я тебя недооцениваю. Презираю. Считаю глупым.       Он замолчал. Глаза его, ярко-голубые, смотрели на меня с мучительной смесью любви и ненависти. Он любил меня. Наверное. Но его любовь душила нас обоих. Она была ревнивой, подозрительной, вечно жаждущей доказательств, которых я не могла дать — потому что никакие доказательства не могли исцелить его комплекс неполноценности, раздутый до чудовищных размеров.       — А как же иначе? — наконец произнёс он, и голос его сломался. — Ты проводишь вечера за документами. Ты говоришь с коллегами о вещах, которых я не понимаю. Ты… ты сияешь, когда говоришь о работе. А когда говоришь со мной… твой взгляд тускнеет.       Это была неправда. Нет, это была его правда. Искажённая линзой его собственных страхов.       — Я устала, Рон, — сказала я. И в моём голосе, видимо, прозвучало что-то такое, что он даже отшатнулся. — Устала оправдываться. Устала доказывать. Устала ходить по этому минному полю, где каждый мой шаг, каждое слово, каждый взгляд может оказаться ошибкой в твоих глазах.       Он смотрел на меня, и я видела, как страх мелькнул в его глазах. Страх потерять. Но было уже поздно.       — Что… что ты хочешь сказать? — пробормотал он.       — Я хочу сказать, что больше не могу, — слова вырывались сами, тихие, но неумолимые. — Я не могу жить с человеком, который видит во мне не жену, а вечного экзаменатора. Не могу дышать в этой атмосфере вечных подозрений. Ты ревнуешь меня к моей работе, к моим друзьям, к моим мыслям, Рон! К моим собственным мыслям!       — Я не… — начал он, но я перебила.       — Ты ревнуешь! Когда мы в прошлом месяце ужинали с Гарри, и ты весь вечер сидел насупленный, потому что я и Гарри заговорили о реформе законодательства! Ты думал, мы флиртуем?       Он покраснел. От стыда или злости — я не знала.       — Я просто… ты с ним говоришь иначе. Увлечённее.       — Потому что он понимает, о чём я! — выкрикнула я, наконец сорвавшись. — Потому что он не смотрит на меня, как на предательницу, когда я говорю о том, что меня волнует! Я не могу больше извиняться за свой интеллект, Рон! Не могу притворяться менее умной, менее амбициозной, чем я есть! Это убивает меня!       Тишина повисла в комнате, тяжёлая и густая. Рон стоял, опустив голову. Его плечи ссутулились.       — Значит, это правда, — прошептал он. — Я тебе не пара. Я всегда это знал.       В этих словах не было вызова. Была лишь горькая, беспросветная капитуляция. И это было хуже всего. Он не боролся. Он просто признавал своё поражение в войне, которую сам же для себя и придумал.       — Не в том смысле, в каком ты думаешь, — устало сказала я. — Мы просто… разные. И мы делаем друг друга несчастными. И я больше не верю, что это можно исправить.       Он поднял на меня глаза.       — Значит… конец?       Я кивнула. Сделать это было невыносимо больно, но под этой болью было странное, ледяное облегчение. Как будто я наконец вынула занозу, которая гноилась годами.       — Думаю, да.       Он не стал спорить. Не стал кричать. Он просто развернулся и вышел из комнаты. Я пошла на кухню, чтобы выпить воды. Через минуту я услышала, как в камине взметнулось пламя, когда он ушел.       Я вернулась в пустую гостиную и замерла, глядя на треснувшую фотографию. Потом медленно подошла, взяла её в руки. Стекло хрустнуло под пальцами, окончательно рассыпаясь. Я вынула фотографию, разорвала её пополам по линии той самой трещины. Свою половину положила на стол. Его — оставила рядом.       Так начался распад.              ***              Совиная почта принесла известие из Норы на следующий день. Не письмо от Молли — просто короткая записка от Артура, написанная деловым, сухим тоном, которого я никогда от него не слышала. Они ожидают меня в воскресенье в пять.       Я не хотела пользоваться камином, потому трансгрессировала на край участка. Дорога в Нору казалась долгой. Каждый шаг по знакомой тропинке отдавался тяжестью в груди. Дом казался теперь чужим, его стены враждебно выпирали из земли.       Молли открыла дверь сама. Она не улыбалась. Просто отступила, пропуская меня внутрь.       Кухня пахла так же — корицей, яблочным пирогом и сушёными травами. Но уют этот был теперь для меня закрыт. Как книга на незнакомом языке.       — Садись, Гермиона, — сказала Молли, не глядя на меня. Она хлопотала у печи, её спина была напряжённой прямой линией.       Я села. Стол передо мной был пуст. Ни чая, ни печенья. Просто полированное дерево.       — Рон рассказал, — начала Молли, всё ещё стоя ко мне спиной. Голос её дрожал, но не от слёз. От сдержанной ярости. — Он сказал, что ты бросаешь его.       — Это было взаимное решение, — попыталась я объяснить, но Молли резко обернулась.       — Взаимное? — её глаза, обычно такие тёплые, сверкали холодным огнём. — Мой мальчик разбит в пух и прах, Гермиона! Он не ест, не спит! Он говорит, что ты считаешь его глупым, недостойным тебя! И ты называешь это взаимным решением?       Я чувствовала, как по спине ползут предательские мурашки. Но слёзы не приходили. Только та же ледяная пустота.       — Молли, вы не всё понимаете. Наш брак… он давно был несчастливым. Рон… он постоянно ревновал, сомневался во всём…       — Ревновал? — Молли фыркнула. — К чему ему ревновать? Он отдал тебе всё! Своё сердце, свою жизнь! А ты… ты всегда смотрела на него свысока. Всегда. С самого начала.       Это было ударом ниже пояса. Она просто говорила его словами. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Разве она не видела? Разве она не замечала, как её собственный сын изводил себя и меня своими страхами?       — Я любила его, — прошептала я. — Но любить недостаточно, когда…       — Когда что? — Молли наклонилась ко мне через стол. Её лицо было искажено гневом. — Когда ты решила, что он недостаточно хорош для тебя? Для великой Гермионы Грейнджер? Той, которая всегда всё знает лучше?       — Это несправедливо, — вырвалось у меня. Голос сорвался. — Вы не знаете, каково это — жить с человеком, который в каждом твоём взгляде ищет подтверждение своей неполноценности!       — А ты искала способы эту неполноценность исправить? — Молли выпрямилась, сложив руки на груди. — Или ты просто сдалась?       — Нельзя исправить другого человека. Человек может измениться только сам, если сильно этого хочет.       Молли всплеснула руками:       — Рон не идеален, я знаю! Он вспыльчивый, упрямый! Но он добрый! И преданный! И он любил тебя! А ты… ты просто выбросила его, как старую мантию!       Больше я не могла слушать. Я встала, и стул с громким скрипом отъехал назад.       — Мне жаль, что вы так думаете, — сказала я, и каждое слово давалось с огромным усилием. — И мне жаль, что Рон страдает. Но я не могу больше жить в этой тюрьме. Даже ради вас. Даже ради него.       Я повернулась к выходу. Молли не остановила. Лишь бросила мне вслед:       — Ты сделала свой выбор, девочка. Теперь живи с ним. И не жди, что эта семья будет приветствовать тебя с распростёртыми объятиями. Ты разбила сердце моему сыну.       Дверь захлопнулась за мной с грохотом. Я стояла на пороге, глотая холодный воздух, и понимала — я только что потеряла вторую семью.              ***              Гарри пришёл на следующий день. Он стоял на пороге моей — нашей — квартиры, ссутулившись, руки в карманах.       — Привет, — сказал он неуверенно.       — Привет, — я пропустила его внутрь. Он прошёл в гостиную, огляделся — словно искал следы битвы. Их не было. Всё было чисто, аккуратно, стерильно.       — Как ты? — спросил он, не садясь.       — Жива, — я пожала плечами. — Ты?       — Джинни… — он начал и замолчал, проводя рукой по волосам. Знакомый жест беспокойства. — Она… она не понимает. Она говорит, что семья должна держаться вместе. Что Рон — её брат. И что я…       — Должен быть с семьёй, — закончила я за него.       Он посмотрел на меня, и в его зелёных глазах читалась такая мука, что мне стало его жаль.       — Гермиона, я… я не знаю, что делать. Вы оба — мои лучшие друзья. Но Джинни… она говорит, что если я буду поддерживать тебя, это будет предательством. По отношению к Рону. К ним всем.       — Она права, — тихо сказала я. И это была правда. В мире Уизли я стала врагом. И Гарри, муж Джинни, член их семьи, не мог быть на моей стороне. Это были новые правила. Жестокие, но неоспоримые.       — Нет, не права! — он вдруг вспыхнул. — Ты моя семья тоже! Мы прошли через ад вместе! Как я могу просто…       — Можешь, — перебила я. Голос мой звучал ровно, бесстрастно. — Ты выбрал Джинни. Ты выбрал эту жизнь. И я… я не хочу быть камнем преткновения. Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы дома.       — Я не могу просто отказаться от тебя, — прошептал он.       — Тебе и не придётся, — я сделала шаг к нему, положила руку на его плечо. Оно было напряжённым, как тетива. — Просто… давай сделаем паузу. Пока всё не уляжется. Ты будешь с семьёй. А я… я буду решать свои проблемы.       — Какие проблемы? — насторожился он.       Я отвела руку.       — Карьерные. Финансовые. Обычные. Не волнуйся.       Он хотел что-то сказать, но замялся.       — Обращайся, — наконец сказал он глухо. — Если тебе что-то понадобится… что угодно…       — Я знаю, — я улыбнулась. Это была слабая, печальная улыбка, но искренняя. — Спасибо, Гарри.       Он обнял меня. Крепко. И в этом объятии было прощание. Не навсегда — но на неопределённый срок. Пока не изживут себя обиды, гнев, боль.       Когда он ушёл, тишина в квартире стала ещё невыносимее.       Я собрала все вещи Рона и все подарки Молли и Артура, тщательно их упаковала, уменьшила и отправила с почтовой совой в «Нору».       На следующий день я подала на развод. Я приготовилась к попыткам Рона поговорить. К препятствиям и скандалам со стороны Уизли. К затягиванию рассмотрения дела из-за обычной для Министерства раздутой бюрократии. Возможно, к изматывающему заседанию суда или какой-то комиссии. Но через несколько дней министерская сова просто принесла мне официальное уведомление о том, что брак расторгнут.              ***              Через два дня меня уволили из Министерства. Начальник вызвал меня в свой кабинет утром и, глядя в стену над моей головой, очень вежливо сообщил, что больше не нуждается в моих услугах. Он сочувственно говорил что-то о реструктуризации, оптимизации и сокращении фондов, пока я пыталась понять, какого черта происходит. Я объективно была самым результативным сотрудником отдела. Это даже не мое личное мнение, а факт, который этот самый начальник неоднократно озвучивал на совещаниях. Но, похоже, это не имело никакого значения. Он сообщил, что зарплата за отработанные в этом месяце дни уже ждет меня в бухгалтерии, куда я смогу зайти перед уходом.       Когда он закончил, я попрощалась и пошла к своему столу, чтобы забрать чашку и немногочисленные личные вещи. Стопку документов, с которыми я работала, и свои заметки я положила на соседний стол, за которым работал теперь уже бывший коллега. Честно говоря, я сомневалась, что он потрудится в них заглянуть.       Получив расчет в бухгалтерии – скромную сумму за полторы недели работы, я камином вернулась домой. Быть в квартире во время рабочего дня было странно. Тишина и бессмысленность происходящего давили на меня. Я прошла на кухню, механически заварила чай, а потом сидела за кухонным столом, с остывающей чашкой в руках, несколько часов, бездумно глядя в окно.       На следующий же день я начала поиск работы. Я составила самое идеальное резюме, какое вообще возможно. Гермиона Грейнджер. Выпускница Хогвартса с отличием. Кавалер Ордена Мерлина первой степени. Бывший сотрудник отдела в Министерстве магии. Опыт работы в области законодательства, права, контроля магических существ, исследований.       Первой попытка стал «Ежедневный пророк». Я отправила сову с резюме на имя редактора, Барнаби Ли. Ответ пришёл через день. Вежливый, холодный отказ. «К сожалению, в настоящее время у нас нет вакансий, соответствующих вашему профилю».       Затем — издательство «Обскурус». Они как раз готовили к выходу новую академическую серию по истории магии. Идеально. Сова улетела. Вернулась с письмом, в котором сообщалось, что «на данный момент штат укомплектован, но мы сохраним ваше резюме в нашем архиве».       Магическая библиотека. Книжный магазин «Флориш и Блоттс». Даже аптека — я готова была варить зелья! Везде один ответ. Иногда вежливый, иногда — с налётом едва скрываемого злорадства. Слухи, должно быть, уже разошлись. «Гермиона Грейнджер, бросившая Рона Уизли, ищет работу. Ни за что не возьмём — проблемы с репутацией».       Отчаяние начало подкрадываться тихой, настырной тенью. Я расширила круг поисков. Отправила запросы в Хогсмид — может быть, там нужен помощник в каком-то магазине. Ответы были те же.       Последней каплей стал визит в Министерство — не в мой бывший отдел, а в Отдел магических игр и спорта. Чиновник, пухлый мужчина с безразличным лицом, пробежал глазами моё резюме и фыркнул.       — Переквалификация, мисс Грейнджер? После отделов правопорядка и контроля — к нам? Сомневаюсь, что вам будет интересно оформлять лицензии на метлы.       — Мне нужна работа, — просто сказала я.       — У нас нет вакансий, — он отодвинул резюме, как отодвигают грязную тарелку. — И, если честно, с вашей… репутацией… вряд ли найдётся отдел, который рискнёт. Министерство сейчас очень внимательно относится к имиджу своих сотрудников.       Это был самый прямой ответ за все время. Я встала, взяла своё резюме и вышла, не сказав ни слова. По коридорам шла, высоко подняв голову, но внутри всё дрожало от унижения и гнева.              ***              Деньги таяли. Сначала незаметно — траты на еду, на необходимые зелья, на свечи… Потом — более ощутимо. Пришлось отказаться от подписки на магические издания. От покупки новых книг, пергаментов, чернил... От всего, что не было абсолютно необходимым для выживания.       Наконец, наступил день, когда я осознала: в этой квартире я больше не могу оставаться. Аренда съедала последнее. Я провела ночь почти без сна, в полудреме считая и пересчитывая галеоны, сикли и кнаты. Утром приняла решение.       Переезд в Спальный Крюк был похож на падение в колодец. Комната, которую я сняла за гроши, находилась на последнем этаже полуразрушенного дома. Одно окно, заляпанное грязью, выходило на глухую кирпичную стену соседнего здания. Сквозняк гулял по щелям в раме. Запах — сырости, старой штукатурки и чужого отчаяния.       Я принесла два чемодана: один с книгами, самыми необходимыми, остальные пришлось продать букинисту, второй — с одеждой и немногочисленными личными вещами. Поставила их в угол. Села на краешек кровати. Пружины жалобно заскрипели.       Именно здесь, в этой каменной коробке, меня впервые за последние годы накрыл настоящий, животный страх. Не абстрактная тревога, а физическое ощущение опасности. Как во время войны. Как будто земля уходит из-под ног, и падение будет долгим, бесконечным, пока не разобьёшься о самое дно.       Я завела тетрадь. Стала записывать каждую трату.       *Хлеб — 2 сикля.*       *Сыр (самый дешёвый) — 5 сиклей.*       *Яйца (полдюжины) — 3 сикля.*       *Свеча (одна, будет гореть три вечера) — 1 сикль.*       Ела один раз в день. Обычно утром. Готовила на крошечной горелке, которая горела так слабо, что кипячение воды для чая занимало двадцать минут. Чаще ела холодное. Вареное яйцо. Салат из сезонных овощей. Сухари. Иногда — яблоко, купленное на последние кнаты.       Я научилась заворачивать половинку булки в салфетку, чтобы съесть её на следующий день. Научилась растягивать кусочек сыра на три приёма пищи. Научилась пить теплую воду, когда хотелось чая, потому что чайные листья стоили денег.       По ночам я лежала на жёстком матрасе, укрывшись единственным тонким одеялом, и смотрела в потолок. Трещины на штукатурке складывались в причудливые узоры. Иногда мне казалось, что это карты — карты неизведанных земель, куда я забрела и не могу найти дорогу назад.       Я думала о Роне. Не с тоской, а с легким чувством вины и облегчения одновременно. Вины — потому что причинила ему боль. Облегчения — потому что больше не слышу его упрёков, не ловлю на себе его ревнивый взгляд.       Думала о Молли, о её полных гнева глазах. «Ты разбила сердце моему сыну».       Думала о Гарри. О том, как он стоял в дверях, разрываясь между мной и своей новой жизнью.       Но больше всего думала о будущем. О том, что деньги кончатся через месяц. Два, если буду есть через день. А потом — что? Улица? Голод? Смерть?       Однажды ночью, когда холод пробирался сквозь одеяло и заставлял зубы стучать, я встала, подошла к своему чемодану. На самом дне, под стопкой белья, лежала небольшая шкатулка. Я открыла её. Внутри, на бархатной подушке, лежал Орден Мерлина первой степени. Золотая звезда с рубином в центре. Награда за подвиги, за храбрость, за верность.       Я взяла его в руки. Металл был холодным. Тяжёлым. Когда-то эта тяжесть была почётной. Теперь она была просто весом бессмысленного металла.       Я не плакала. Слёзы казались непозволительной роскошью. Я просто сидела на полу, в холодной комнате, сжимая в руке символ всего, чем я когда-то была. И чего больше не было.       Распад был завершён. От Гермионы Грейнджер осталась оболочка — голодная, замёрзшая, загнанная в угол. А впереди была только тьма и необходимость как-то выжить в ней.       В ту ночь я впервые подумала о том, что, возможно, гордость — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. И это осознание было страшнее любого дементора.