Распад

      Неделю спустя я стояла перед зеркалом в своей каморке в Спальном Крюке и пыталась придать своему отражению хоть какое-то подобие нормальности. Это была безнадёжная затея. Карие глаза казались двумя потухшими угольками на бледном, исхудавшем лице. Длинные каштановые волосы висели безжизненными прядями — магические шампуни и бальзамы были теперь недоступной роскошью. Я заплела их в простую, тугую косу, которую убрала за спину. Моё тело, всегда стройное, теперь казалось не просто худым, а истощённым. Рёбра проступали под тонкой хлопковой блузкой, а некогда округлая грудь, третий размер, о котором Рон когда-то говорил с таким восхищением, теперь казалась меньше от недостатка питания и постоянного стресса.       Я надела своё самое простое магловское платье — серое, без каких-либо украшений, купленное в дешёвом магазине на окраине Лондона ещё в школьные годы, на случай «инкогнито». Оно висело на мне, как на вешалке. Застегнув последнюю пуговицу, я глубоко вздохнула, пытаясь загнать обратно подступающую панику. Сегодня был день, когда я должна была пересечь черту. Вернуться в обычный мир, оставив волшебную страшную сказку позади.       Ключ от комнаты я оставила на столе. Орден Мерлина, после той ночи раздумий, остался лежать на дне шкатулки, спрятанной в уже уменьшенном чемодане. Я не могла его продать. Ещё нет. Это было последнее, что связывало меня с тем, кем я была. Продать его означало бы окончательно капитулировать. Да и это был путь в никуда – денег от продажи хватило бы еще на месяц-два. А потом они все равно бы закончились.              ***              Дорога в магловский Лондон с непривычки казалась путешествием на другую планету. Я шла пешком от «Дырявого котла» до ближайшей станции метро, чувствуя, как каждый шаг отдаётся слабостью в ногах. Последние дни я ела в основном хлеб и пила воду. Энергии не хватало катастрофически.       Сама станция оглушила меня. Грохот поездов, шум толпы, резкие запахи масла, пота и чего-то химического. Я стояла, прижавшись к стене, и наблюдала, как люди стремительно несутся вниз по эскалаторам, точно знающие, куда и зачем. У меня кружилась голова. Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Даже в лесу, когда мы с Гарри и Роном бежали от Пожирателей, у меня был план. Были знания. Была магия.       Здесь не было ничего. Только я и этот чудовищный, движущийся механизм, в который я должна была снова встроиться.       С огромным напряжением я добралась до нужного района. Воздух здесь был другим — густым, спёртым, пахнущим выхлопными газами, жареным маслом из забегаловок и мокрым асфальтом.       «Бристоль». Вывеска мотеля мигала неоном цвета больной сирени даже днём. Здание было трёхэтажным, грязно-жёлтым, с облупившейся краской. Я стояла перед ним, сжимая в потной ладони тонкую пачку фунтов стерлингов, скопившуюся у меня за годы учебы и ужасный год скитания по лесам вместе с Гарри. Я чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.       Дверь в вестибюль скрипнула. За стойкой сидел пожилой мужчина с обвисшими щеками и глазами, похожими на две мокрые пуговицы. Он смотрел телевизор, не отрываясь.       — Здравствуйте, — мой голос прозвучал хрипло. — Мне нужна комната. На… на неделю.       Мужчина медленно перевёл на меня взгляд. Осмотрел с ног до головы. Его взгляд был безразличным. Как будто он видел таких, как я, каждый день. Отчаявшихся. Потерянных.       — Пятьдесят фунтов в неделю, — пробормотал он. — Вперёд. Уборка раз в неделю, постельное — своё или за доплату. Правила на стене.       Я молча отсчитала деньги. Они уходили из моих пальцев с физической болью.       — Ключ. Номер семь. На втором этаже, — он бросил на стойку старомодный ключ с грязным брелком.       Комната номер семь оказалась ещё хуже, чем я могла представить. Узкая. Одно окно с грязными занавесками, выходящее на пожарную лестницу и соседнюю стену. Кровать с просевшим матрасом, покрытым пятнами неизвестного происхождения. Тумбочка с окурком в пепельнице. И запах. Боже, этот запах! Смесь дешёвого освежителя воздуха, старого табака, пыли и чего-то кислого, затхлого — как будто здесь годами выдыхали своё отчаяние.       Я поставила чемодан на пол, села на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. Тишина здесь была иной, чем в Спальном Крюке. Она была унылой, прерываемой только гулом машин с улицы, скрипом половиц где-то сверху и… звуками. Из соседней комнаты. Приглушённые стоны, скрип кровати, чей-то низкий голос, что-то бормочущий.       Я вжалась в стену, обхватив плечи руками. Мне было холодно, хотя в комнате было душно. Я понимала, куда я попала. «Бристоль» был местом, куда приходят не жить, а существовать. На час, на ночь, на неделю между крахами. Место последнего прибежища.       Вечером в коридоре я столкнулась с соседом. Он был лет пятидесяти, седой, с одутловатым лицом и мутными глазами. На нём был растянутый свитер и мятые брюки. Он остановился, оглядел меня — медленно, с ног до головы. Его взгляд задержался на моей груди, на тонкой ткани платья.       — Новенькая? — сипло спросил он. Дыхание пахло дешёвым виски.       Я кивнула, стараясь пройти мимо.       — Скучно одной? — он сделал шаг вперёд, блокируя дорогу к моей комнате. — У меня есть бутылочка. Можешь составить компанию.       — Нет, спасибо, — пробормотала я, пытаясь протиснуться.       — Эй, не спеши, — его рука легла мне на предплечье. Прикосновение было влажным, липким. — Вижу, дела не очень. У меня есть немного денег. Могли бы скоротать вечер… без проблем.       В его глазах не было ни похоти, ни угрозы. Была лишь усталая, циничная деловая констатация. Он видел меня насквозь. Видел потрёпанное платье, осунувшееся лицо, страх в глазах. И делал логичный, с его точки зрения, вывод.       Ледяная волна прокатилась по моей спине. Не от страха — от осознания. Я выглядела так, что ко мне обращаются с такими предложениями. Я стала тем, к кому обращаются с такими предложениями.       — Я сказала нет, — на этот раз мой голос прозвучал твёрже. Я выдернула руку.       Мужчина пожал плечами, без особой досады.       — Твоё дело. Если передумаешь — я в одиннадцатом номере.       Он побрёл дальше, пошатываясь. Я вбежала в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Сердце колотилось где-то в горле. Самое страшное было в том, что предложение не было намеренно оскорбительным. Оно было… обыденным. Логичным. В этом мире, в этих стенах, я была товаром. Дёшевым и доступным. И это осознание обожгло меня сильнее любого заклинания Круциатус.              ***              Работу искать я начала следующим утром. Я снова облачилась в своё серое платье, стараясь придать лицу хоть какое-то выражение, кроме застывшего ужаса. Мои магические навыки были бесполезны. Нет, хуже — они были опасны. Одна случайная вспышка магии могла привлечь внимание, породить вопросы, на которые у меня не было ответов.       Я понимала, что ни на что приличное мне рассчитывать не приходится. У меня не было даже сертификата об окончании средней школы, не говоря уж про диплом колледжа. Диплом Хогвартса тут мог сойти только за глупую шутку. Мне оставалось только искать работу, на которой не спрашивают про твое образование.       Первой попыткой стало кафе «У Джека» — маленькая забегаловка с липкими столиками и запахом пережаренного масла. Менеджер, женщина лет сорока с крашенными рыжими волосами и острым взглядом, выслушала мою неуверенную речь о том, что я ищу работу официантки.       — Опыт есть? — коротко спросила она, не отрываясь от какого-то графика.       — Нет, но я быстро учусь, — сказала я, и это была правда. Я всегда быстро училась.       — Ладно, попробуем. Смена с восьми до четырёх. Минималка плюс чаевые. Начинаешь завтра.       Первые дни были чистилищем. Мой ум, всегда скачущий вперёд, анализирующий, строящий логические цепочки, оказался моим злейшим врагом. Пока я мысленно вычисляла оптимальный маршрут между столиками, учитывая траектории движения других официанток и повара с кухни, клиенты уже теряли терпение, хмурились, щёлкали пальцами. Пока я анализировала меню, пытаясь запомнить не только названия блюд, но и их состав (а вдруг у кого-то аллергия?), повар уже орал с кухни: «Заказ на столик пятый, Грейнджер, ты что, уснула?»       Я путала заказы. Проливала кофе. Разбила тарелку, когда пыталась донести сразу три — моя координация, обычно безупречная, отказывала под гнётом стресса и непривычных действий. Клиенты смотрели на меня с раздражением. Коллеги — с насмешкой или жалостью.       Но хуже всего было другое. За несколько дней я приноровилась. Я выполняла всё правильно. В точности, как меня учили. Но я делала это без души. Без той автоматической, сияющей улыбки, без лёгкого флирта с постоянными клиентами, без того самого «огонька», который, как я поняла, был здесь важнее скорости и точности. Я была машиной. Эффективной, но безжизненной. И это все видели.       Через три недели менеджер, та самая рыжая женщина, вызвала меня в крошечную заднюю комнату, заваленную коробками.       — Грейнджер, — сказала она, не предлагая сесть. — Ты хорошо стараешься. Но ты просто не вливаешься в команду. Понимаешь? Здесь нужны не просто руки, нужен… настрой. А у тебя его нет. Ты как будто всегда где-то далеко.       Я стояла, глядя на свои руки. На них появились маленькие ожоги от кипящего масла, порезы от ножей.       — Я понимаю, — прошептала я.       — Завтра не приходи. Зарплату за отработанные дни получишь в пятницу, — она повернулась к бумагам, давая понять, что разговор окончен.       Я молча сняла фартук с логотипом кафе, повесила его на гвоздь. Огонька во мне и правда не осталось. Только пепел. Пепел от сгоревшей гордости, от сгоревших надежд.              ***              Следующей работой стала уборка. Я устроилась в большой, безликий учебный центр — многоэтажное здание из стекла и бетона, где люди получали какие-то странные, на мой взгляд, сертификаты. Ирония ситуации была настолько горькой, что я едва могла её терпеть. Я, Гермиона Грейнджер, величайшая любительница знаний своего поколения, теперь по вечерам, когда здание пустело, мыла полы в классах и выносила мусор из библиотеки.       Мой начальник, сухопарый мужчина по имени мистер Эдгарс, выдал мне синий хлопковый халат, резиновые перчатки, швабру и ведро на колёсиках.       — График висит на доске. Основные правила: не трогать личные вещи, не задерживаться после окончания смены, не пользоваться лифтом для персонала в часы пик. Вопросы?       Вопросов не было. Только гнетущее чувство дежавю. Я снова была ученицей, только теперь не в Хогвартсе, а в каком-то тягучем кошмарном сне.       Работа была монотонной, почти медитативной. Я мыла полы длинными, размеренными движениями, чувствуя, как мышцы спины и плеч ноют от непривычной нагрузки. Протирала доски, с которых только что стёрли формулы, и думала о том, как когда-то сама писала на таких же досках заклинания и матрицы преобразований. Вытирала пыль со столов, за которыми учились другие, и ловила себя на мысли, что завидую им. Им было куда стремиться. У них были дипломы, эти дурацкие сертификаты, планы, будущее.       Платили копейки. Совсем копейки. Денег хватало ровно на комнату в «Бристоле» и на самую дешёвую еду. Я питалась теперь в основном консервами, которые ела холодными прямо из банки, стоя у раковины в своей комнате. Иногда позволяла себе хлеб с маргарином. Фрукты стали недостижимой роскошью. Получая зарплату за неделю, я позволяла себе горячий бургер в забегаловке на углу. Я теряла вес. Платье висело ещё свободнее, скулы заострились, под глазами легли тёмные круги.       Но самым страшным были не физические лишения. Самым страшным было превращение в невидимку. В тень. Когда я, в своём синем халате, с шваброй в руках, проходила по коридорам учебного центра, студенты и преподаватели смотрели сквозь меня. Я была частью интерьера. Ожившей шваброй. Меня не замечали, не видели. А если и видели — то с лёгким оттенком брезгливости, как смотрят на необходимое, но неприятное явление вроде мусорного бака.       Однажды, протирая пыль в кабинете физики, я увидела над столом преподавателя плакат с цитатой Исаака Ньютона: «Что мы знаем? Капля. Чего мы не знаем? Океан». Рука моя непроизвольно сжалась в кулак. Я всегда так хотела знать…       С силой выдохнув, я принялась тереть стол с такой яростью, как будто пыталась стереть не только пыль, но и эту мысль, и эту память, и саму возможность, которая когда-то была моей сутью. Пот катился по вискам. Перчатки скрипели по поверхности пластика.       В тот вечер, вернувшись в «Бристоль», я долго стояла под слабой струёй душа, которая едва смывала с кожи запах хлорки и пыли. Я смотрела на своё отражение в потёртом зеркале — на истощённое тело, на пустые глаза — и не видела в нём Гермионы Грейнджер. Я видела существо, которое медленно, но верно стирается с лица земли, как мел с той доски, которую я сегодня мыла.       Я стала призраком. В мире маглов у меня не было прошлого, не было будущего, не было даже настоящего — было лишь бесконечное, утомительное перемалывание часов в обмен на гроши, которых едва хватало, чтобы не умереть сегодня, но которых не хватило бы, чтобы выжить завтра.       Лёжа на просевшем матрасе, слушая скрип кровати из соседнего номера и далёкий гул города, я думала о том, что дно, которого я так боялась, оказалось не твёрдой поверхностью. Оно было вязким, тягучим, как болото. И я медленно, по сантиметру, погружалась в него, чувствуя, как холодная грязь заполняет лёгкие, замораживает разум, стирает последние остатки того, кем я была.       Я была в мире, который не хотел меня. И я сама уже почти не хотела себя. Оставалось только тело с инстинктом выживания. И этот инстинкт начинал шептать мне на ухо ужасные, немыслимые вещи. Вещи, о которых Гермиона Грейнджер даже подумать не могла.       Но Гермионы Грейнджер здесь не было. Была только голодная, замёрзшая, отчаявшаяся тень в комнате номер семь. И эта тень начинала прислушиваться к шёпоту.