Довези меня до дома

Жизнь за решеткой проходила нельзя сказать, что спокойно, это была тюрьма в конце концов, с ее неписаными законами, опасными соседями и вечным, давящим чувством, что ты не человек, а просто номер в общей системе, но размеренно. Подъем в шесть утра, когда еще даже не рассвело. Завтрак: жидкая каша, чай, кусок хлеба. Работа: на кухне, в прачечной. Прогулка: круг за кругом по серому, залитому бетоном двору, огороженному колючей проволокой, где небо кажется недосягаемым. Тренировка: в тесном спортзале, где железо пахнет потом и кровью. Библиотека: единственное место, где можно забыться и спрятаться от реальности. И отбой: в десять вечера, когда свет гаснет, и ты остаешься один на один с темнотой, с мыслями, с тем, что ты натворил. Каждый день — как день сурка. Одно и то же. Те же лица, те же стены, тот же запах. Занка смирился. Не привык, нет, привыкнуть к такому невозможно. Со временем чувство вины стало утихать. Не ушло никуда, оно осталось, вросло в него, стало как память о том, кем он был и что сделал. Но оно перестало быть острым. Перестало душить по ночам. Перестало заставлять просыпаться в холодном поту с криком, застрявшим в горле. Оно превратилось в тупую, ноющую боль, которая всегда с ним, которая будет с ним до конца жизни. Он готов к этому. Он заслужил это. В тюрьме он зарекомендовал себя как тихий, отстраненный парень. В конфликты не лез, даже когда провоцировали, даже когда кто-то пытался проверить его на прочность. Он просто отворачивался и уходил. Ни с кем особо не контактировал, здоровался, отвечал на вопросы, но не больше. Всегда был сам по себе. Он показывал хорошую динамику реабилитации — психологи отмечали его спокойствие, его готовность сотрудничать, его отсутствие агрессии. Но они не видели того, что происходило с ним ночью. Не видели, как он мечется в постели, сжимая простыню, как просыпается с криком, как потом долго сидит, прижавшись к холодной стене, и смотрит в одну точку. Несмотря на частые приступы бессонницы, кошмарных снов и изредка панических атак он держался. Он ни с кем не виделся на свиданиях. Знал, что к нему приходят, но не мог заставить себя выйти к ним и посмотреть в глаза. Не сейчас, он еще недостаточно наказал себя. Поэтому Занка отказывался. Каждый раз. Говорил надзирателю: «Передайте, что я не могу». И возвращался в камеру, садился на койку, сжимал голову руками и ненавидел себя. Единственный человек, с которым он согласился на встречу, — это была Кека. Потому что он обещал ей тогда, в особняке, в оружейной, с пистолетом в руке рассказать все. И он сдержал свое слово. Они встретились уже в стенах колонии. Сестра приехала издалека. Он знал, что дорога заняла несколько часов, что она отпросилась с работы, что ей пришлось переступить через себя, чтобы войти в это серое, унылое здание, где пахло отчаянием. Комната для свиданий была такой же, как все: бетонные стены, грязный пол, тусклый свет, и мутное стекло, с мелкими царапинами. Они сели друг напротив друга, взяли в руки телефоны. Занка смотрел на сестру. На её идеальную осанку, на строгий костюм. На её непроницаемое, как маска, которую она носила годами лицо. Он рассказал ей все. От начала до конца. О том, как выживал после ухода из дома — случайные заработки, ночевки в машине, страх перед полицией и перед теми, кто мог принять его за бездомного и избить просто так. О Джаббере. О том, как они встретились, как дрались, как не могли дышать друг без друга. О Колине. О долге, об угрозах, о том вечере в бильярдной, когда пуля вошла в чужое бедро, а он сам чуть не сошёл с ума. О подпольных боях, о крови, о синяках, которые не успевали заживать. О ссоре, той самой, последней, когда слова были острее ножей. О том, что он совершил. О кладбище. О теле, закопанном в чужую могилу. Он говорил, а его голос был ровным, будто он читал чужую историю, будто это случилось не с ним. Но внутри, все равно где-то кололо от каждого слова. Кека внимательно слушала. Ее лицо оставалось непроницаемым. Выучка, годы службы, привычка скрывать эмоции, но он видел. Видел, как дрогнули её пальцы, сжимающие трубку. Как на секунду замерло дыхание. Как в глазах мелькнули тени эмоций, которые она пыталась скрыть, но не могла. — Как солдат, я тебя не осуждаю, — сказала она наконец, и голос её был почти безжизненным. — Ты защищал то, что тебе важно. Любыми способами. Это то, чему нас учили. Это то, что мы умеем. — Она сделала паузу, перевела дыхание. — Но как твоя сестра… Она не закончила. Тяжело и протяжно вздохнула, и он впервые увидел усталость в её глазах. — Я не знаю, что мне думать, — сказала она. — Ты разочарована? — тихо спросил Занка, опуская глаза вниз. Он не мог смотреть на неё. Голос его едва заметно дрожал, но она услышала. — В каком-то смысле — да, — она потерла переносицу, и этот жест был таким непохожим на ту Кеку, которую он знал. — Но ты правильно поступил, что не стал убегать, что принял наказание. Занка молчал. Слова застревали в горле. Он хотел сказать что-то важное, но не знал, что. — Отец хотел отправить меня на границу. Брови Кеки нахмурились. На её лице появилось выражение, которое он не мог прочитать, не то боль, не то гнев, не то что-то ещё. — Я знаю, — сказала она, и голос её стал жестче. — Он всё ещё зол. Срывается на всех подряд. Гока позавчера был дома. Сказал, что отец поднял руку на мать. Занка застыл в оцепенении. Внутри всё оборвалось. Он представил свою маленькую, хрупкую мать и отца, который заносит над ней руку. Кровь застыла в жилах. — Брат же сделал хоть что-то? — спросил он, и голос его прозвучал сдавленно. — Нет, — чуть тише ответила Кека. Занка сжал кулаки от злости. Такой сильной, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он всё прекрасно понимал. Понимал страх Гоки перед отцом. Тот самый, парализующий страх, от которого немеют ноги и отказывает голос. Он сам испытывал его сотни раз. Но всё равно было паршиво. Паршиво от того, что брат не защитил мать. Паршиво от того, что он сам не мог этого сделать. Паршиво от того, что ничего не изменилось. — Она хочет уйти от него, — сказала Кека, и в её голосе звучала сталь. — Мы с Гокой поможем ей. Уже нашли адвоката. Собрали документы. Занка кивнул. Молча. Потому что слов не было. Потому что всё, что он мог сказать, было бы лишним. — Когда мы перестанем его бояться? — спросил он сдавленно, и этот вопрос был для них всех. — Полагаю, когда у него не будет над нами власти, — ответила Кека. — Я собираюсь оставить службу. Занка резко вскинул голову. Его глаза расширились, в неверии. — И что ты будешь делать? — спросил он, и голос его сорвался. — Хочу открыть свое охранное агентство, — она говорила спокойно, будто это было самым обычным делом. — Гока тоже думает уйти. Так что если тебе нужна будет работа после выхода — я помогу. — Почему? — вырвалось у него. Он не понимал. Не понимал, зачем она это делает, после всего, после его побега, после позора, после того, как он предал их всех. Кека посмотрела на него. Долго. Внимательно. И в её глазах он увидел то, что не видел никогда. Не жалость. Не снисхождение. А что-то другое, почти теплое, смешанное с виной. — Потому что раньше ничего не делала. Занка опустил голову. Его плечи едва заметно задрожали, но Кека видела. Она всегда видела. — Спасибо, — прошептал он. Больше она не приходила, но Занка периодически получал от нее передачки. Этого для него было уже достаточно. —---- Занка часто получал письма от Джаббера. Он всегда читал их. Сразу. Не откладывая. Жадно, проглатывая каждое слово, каждую запятую, каждую кривую букву. Занка бережно хранил эти письма. Складывал в старую, потертую папку, которую спрятал под матрас. Перечитывал их в самые тяжелые ночи, когда казалось, что он не выдержит и не дотянет до утра. Но он ни на одно не ответил. Ни разу. Просто не знал, что написать. Не находил слов. Он отсидел 4 года. 4 долгих, мучительных, но заслуженных года. И вот, наконец, через неделю он выйдет на свободу. В день, когда он узнал об этом когда надзиратель вызвал его и сухо, без эмоций, сообщил: «У тебя свидание с комиссией. Похоже, выходишь», — он не почувствовал ничего. Пустота. Только где-то глубоко, на самом дне, что-то дрогнуло. Что-то, что он прятал все эти годы. Надежда. В тот же день он написал свое первое письмо Джабберу. Сидел в библиотеке, в самом дальнем углу, и долго смотрел на чистый лист бумаги. Пальцы сжимали ручку так, что побелели костяшки. Он перечитал написанное несколько раз, переписал заново, снова перечитал. В итоге оставил одно предложение. «В среду выхожу. Ты не обязан этого делать, но я бы хотел поговорить.» Он запечатал конверт, отдал надзирателю и пошел на прогулку. Ходил по кругу, смотрел на небо, на колючую проволоку, на вышки с автоматчиками, и думал о том, что скоро все это останется позади. А впереди — неизвестность. Жизнь, которую он не забыл, как жить. —--- На КПП ему выдали его старую одежду ту самую, в которой он приехал сюда четыре года назад. Джинсы, которые стали чуть свободнее, потому что он похудел. Футболка, выцветшая и мятая, пахнущая не домом, а казенным складом.Кофта на молнии. Документы аккуратно сложенные в пластиковый файл. И напутствие от дежурного: «Надеюсь, больше тебя здесь не увидим». Занка кивнул, взял вещи и вышел. Оказаться за стенами учреждения было странно. Не так, как он представлял. Не эйфория, не облегчение, не слезы радости. Просто странно. Воздух был другим. Свободным. Он пах бензином, пылью, весенней зеленью и это было так непривычно после четырех лет запаха хлорки и пота. Небо было огромным. Бесконечным. Он смотрел на него и не мог наглядеться. В тюрьме небо всегда казалось чужим. Он до конца не понимал, что ему теперь с этим делать. Со свободой. С тем, что он может идти куда хочет, делать что хочет. Осознание никак не доходило. Он тупо пялился в небо, стоя на одном месте, и чувствовал, как ветер треплет его волосы, как солнце греет лицо, как птицы поют где-то вдалеке. Продолжительный гудок авто с трудом заставил обратить на него внимание. В тюрьме он привык к громким и резким звукам, так что казалось, что если прямо сейчас рядом с ним начнет приземляться вертолет, то он и бровью не поведет. Но этот гудок был настойчивым. Занка медленно, будто во сне, повернул голову на источник звука. На парковке, в нескольких десятках метров от него, стояла черная Toyota Corolla. Его машина. Та самая, которую он оставил Джабберу четыре года назад. Те же номера. Та же краска, чуть выцветшая на солнце. Та же царапина на бампере. Зеркало было на законном месте. Сердце пропустило удар. Или, наоборот, забилось чаще он не понял. Он нерешительно двинулся к ней. По мере его приближения водительская дверь открывалась все больше. Сначала он увидел руку — смуглую, сильную, с массивными кольцами на пальцах. Потом ногу — в черных широких джинсах и серых, потертых кроссовках. А потом из машины вылез весь человек. Джаббер. Занка застыл на месте. Джаббер тоже. Они тупо таращились друг на друга, не в силах сделать шаг, не в силах сказать слово, не в силах поверить, что это происходит наяву. Ого. Джаббер выглядел почти так же, как четыре года назад, но одновременно казался незнакомым. Будто Занка видел его впервые. Все те же дреды аккуратно заплетенные в пучок на затылке. Все тот же пирсинг — но, кажется, его стало меньше. На лице по крайней мере точно. Из всего его старого ассортимента остался только прокол в брови. Джаббер стал будто бы чуть более худым — плечи уже не такие широкие, руки не такие массивные. Но все также был в хорошей спортивной форме, мышцы виднелись из-под его белой, обтягивающей майки. Скулы стали более острыми, под глазами залегли темные тени. Он не спал, наверное, всю ночь. Или не спал много ночей. Взгляд Занки скользнул ниже. И замер. Маленькая козлиная бородка. Какой пиздец. — Что у тебя на лице? — вырвалось у Занки прежде, чем он успел подумать. И тут же он мысленно отвесил себе пощечину. Ахуенные первые слова после четырех лет разлуки. Просто молодец, Занка. Джаббер заморгал. Непонимающе, будто пытался переварить услышанное. — Что? — переспросил он. А потом его взгляд скользнул выше, на голову Занки, и на его лице появилось выражение не то изумления, не то веселья. — А у тебя что на голове? Ты Гока? Занка невольно провел рукой по коротко стриженным волосам. В тюрьме им сбривали волосы, опасаясь эпидемии вшей. Это было унизительно, но привыкаешь ко всему. Как только начала собираться комиссия по поводу его УДО, волосы Занки перестали трогать. Зачем? Он и так выйдет, все знали, что с его характеристикой это не проблема. За это время они успели немного отрасти сантиметра на четыре и теперь торчали смешным, неуправляемым ершиком в разные стороны. Занка смотрел на себя в зеркало перед выходом и действительно видел колоссальное сходство с Гокой. Это вызывало смешанные чувства. Он всегда думал, что больше похож на мать и сестру. Они еще некоторое время тупо молча стояли. Ветер трепал их волосы, солнце светило в глаза, где-то вдалеке проехала машина. Потом Джаббер прокашлялся нарочито, громко, привлекая внимание. Его рука сжалась в кулак у рта, он прочистил горло и посмотрел на Занку, с тем самым вызовом, который Занка помнил так хорошо. — Давай по новой, — сказал он в кулак, и голос его звучал непривычно серьезно, но в уголках глаз уже плясали чертики. — Да, — согласился Занка. Он сглотнул. Пальцы дрожали, ладони вспотели, и он, сам не зная зачем, в неловком жесте поднял руку. — Привет, — выдавил он, и слово вышло сдавленным, будто он разучился говорить. Джаббер сделал шаг ближе к нему. Занка смотрел, как сокращается расстояние между ними. Резко, со всей силы, кулак прилетает Занке прямо в нос. Удар был сильным, с той самой злостью, которая копилась четыре года. Занка не удержался на ногах, пошатнулся и с глухим стуком плюхнулся на землю. Рука сама взлетела к лицу, пальцы схватились за нос, из которого уже начинала течь кровь. Она заливала губы, подбородок, капала на светлую футболку. — Привет, мудак ебучий, — со смешком проговорил Джаббер. В голосе его не было злобы только облегчение, и какая-то дикая смесь радости и веселия. — Заслужил, — обреченно выдохнул Занка. Он сидел на земле, зажимая нос, чувствуя, как кровь сочится между пальцами, и не мог сдержать улыбку. Он заслужил. За все несказанные слова. За каждое письмо без ответа. За каждый пропущенный визит. За каждый день, когда он прятался от Джаббера за бетонными стенами и собственной трусостью. — Я же обещал, что набью тебе рожу при встрече, — Джаббер стоял над ним, руки в боки, довольный, и улыбался по кошачьи. Занка не понимал почему он выглядел таким радостным, но спрашивать не стал, не хотел портить это. Так было даже лучше. За тупыми шутками можно было скрыть бурю бушующую внутри. Если Джаббер хочет веселиться, то Занка его поддержит. — Вообще-то, ты писал, что переломаешь мне колени, — медленно поднимаясь с земли, проговорил Занка. — Планы поменялись, — Джаббер пожал плечами, и его ухмылка стала еще шире. — Буду я тебя еще тащить потом. Хуй там! Занка выпрямился, поднял голову и наконец посмотрел Джабберу прямо в глаза. Впервые за столько лет. И не увидел там ничего из того, чего боялся. Ни страха. Ни разочарования. Ни ненависти. Только щенячий восторг от встречи, который Джаббер пытался спрятать за бравадой и дурацкими шутками. Только немного обиды, которая копилась четыре года. Сердце защемило. Так сильно, что на секунду перехватило дыхание. — Чего уставился, придурок? — буркнул Джаббер, отводя взгляд. — Засмотрелся на этот пиздец у тебя на роже, — ответил Занка, и в его голосе, несмотря на попытку казаться равнодушным, прозвучала такая теплота, что он сам испугался. Он был безумно рад его видеть. Безумно. И эта радость заполняла его полностью, вытесняя пустоту и страх. — Это стиль, — Джаббер намеренно, с театральной важностью, провел пальцами по своей бородке, поглаживая. — Гоке-младшему, не понять. Занка скривился от сравнения с братом и от этой дурацкой бородки. — Прыгай в тачку, малышка, — Джаббер хлопнул ладонью по крыше машины. — Так и быть, подвезу. Ты, наверное, забыл, как это сидеть в нормальной машине, а не в автозаке. Занку перекосило от испанского стыда. Малышка. Какая нахуй малышка? И вообще это его машина. — За четыре года ты отупел окончательно, — сказал он, держась за нос, и прошел к пассажирской двери. Он открыл дверь, наклонился, выудил из бардачка новую пачку салфеток, вытащил несколько, свернул трубочкой и затолкал в нос. Кровь пошла слабее. Потом он сел в машину. Старую, родную, пахнущую табаком, кофе и Джаббером. Все как четыре года назад. Кожаное сиденье скрипнуло под его весом, и этот звук вдруг показался ему самым прекрасным в мире. Джаббер сел за руль, завел двигатель. Машина ожила. Джаббер поправил зеркало заднего вида, бросил быстрый взгляд на Занку и только потом тронулся с места. — На права сдал? — спросил Занка, запрокидывая голову назад, упираясь затылком в подголовник. Салфетки, заткнутые в нос, уже промокли насквозь, кровь все еще сочилась, но медленнее, и он старался держать голову так, чтобы она не заливала горло. Голос звучал гнусаво и это раздражало. — Ага, — Джаббер довольно улыбнулся, выезжая с парковки и вливаясь в поток машин. Его профиль был расслабленным, счастливым. — Только заебался штрафы оплачивать за отсутствие страховки. Первые полгода меня останавливали через раз. Думали, угнал. — А чего не написал о том, что права получил? — Занка повернул голову к окну, смотрел на мелькающие деревья, на дома, на людей, которые шли по своим делам. — Чтобы ты сказал мне убрать руки от твоей тачки и купить свою? — Джаббер хмыкнул, перестраиваясь в левый ряд. — Не-не-не. Я тебе еще во вторую нашу встречу сказал, что сделаю дубликат ключей. Я сделал. И тачку не отдам. Она теперь моя. Ты мне ее подарил, забыл? — Я поменяю замки, — спокойно сказал Занка, но в голосе проскользнула знакомая, давно забытая нотка, с которой они всегда начинали свои вечные, бессмысленные препирательства. — Я тебе голову с жопой местами поменяю, — парировал Джаббер без тени злобы. Он достал из кармана пачку сигарет Winston Blue, выудил одну, потом еще одну, протянул Занке. Тот взял, сунул в губы, склонился к зажигалке, которую Джаббер поднес почти вплотную. Щелчок. Огонь. Глубокий, обжигающий вдох. Дым заполнил легкие, и это ощущение было таким родным, что у Занки защипало в глазах. — Рассказывай, — Джаббер затянулся, выпустил дым в приоткрытое окно, — сколько раз очко дырявили на нарах? Много желающих было? — Нисколько, — ответил Занка, тоже выпуская дым. Было неудобно курить с салфетками в носу. — Моя анальная девственность в целости и сохранности. Можешь не переживать. — Жаль, — протянул Джаббер с притворным сожалением. — Я надеялся, что не один буду дырявым. — Надейся дальше, — Занка усмехнулся. Криво, одними уголками губ. Они некоторое время ехали в молчании, покуривая. Джаббер вел машину уверенно, спокойно. Он изменился. Стал взрослее. Не такой буйный. Занка смотрел на его профиль, на сжатые губы, на эту дурацкую бородку, и не мог отделаться от мысли, что четыре года — это много. Слишком много. Он пропустил целую жизнь. — Ну хули ты молчишь? — Джаббер прервал тишину, не отрывая взгляда от дороги. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Занка отвел глаза. — Про тюремную жизнь! Мне же интересно! Как тебя там, нормально кормили? С кем ты там общался? Дрался? Не дрался? Что ты вообще делал четыре года? Ты же не удосужился сделать это в письменном виде. — Да тут рассказывать нечего, — стушевался Занка, было стыдно. Он опустил голову, уставился на свои руки, на пальцы, сжимающие сигарету. Рассказать было что. Про ночи, когда он не спал. Про кошмары, от которых просыпался в холодном поту. Про панические атаки. Про то, как он учился не чувствовать. Но он не хотел портить настроение ни себе, ни Джабберу. — На что четыре года жизни потратил? Непонятно, — Джаббер затянулся, и дым, выходящий из его ноздрей, смешался с уличным воздухом. — Ну, хоть татуху набил? — Набил, — ответил Занка, ухмыляясь в сигарету. Он смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, но краем глаза видел, как Джаббер резко оживился, как его брови взлетели вверх. — Да ну! Покажи! — он почти подпрыгнул на сиденье, и машина на секунду вильнула. Занка не ответил. Он медленно, торжественно, снял левый рукав кофты, а потом закатал рукав футболки. Под ней открылась кожа, покрытая черными, густыми линиями. Рисунок шел от запястья, поднимался выше, уходил под футболку, терялся где-то на плече, и невозможно было понять, где он начинается и где заканчивается. Странные, незамысловатые фигуры — геометрические узоры, какие-то символы, линии, которые пересекались, расходились, сходились вновь. — Еба-а-ать! — восторженно протянул Джаббер, и его глаза загорелись. Он косился то на дорогу, то на руку Занки, явно рискуя врезаться во что-нибудь. — Ты всю руку забил! Это больно было? — Бывало, — сухо ответил Занка. — А что она означает? — Джаббер кивнул на татуировку. — Символизм какой-то? — Ничего, — пожал плечами Занка. — Зачем тогда бил? — не унимался Джаббер. — Просто… проникся атмосферой, — сказал Занка, и голос его дрогнул. Он никогда не признается, что это был один из его способов заглушить моральную боль физической. Что он сидел в чужой, пропахшей антисептиком комнате, сжимал подлокотники кресла, пока игла входила под кожу, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Что после каждого сеанса ему становилось ненадолго легче. — А у вас что тут происходило? — неловко спросил Занка после короткой паузы. — Ну, большую часть я тебе в письмах описал, — Джаббер пожал плечами, перестраиваясь в правый ряд. — Про переезд, про работу, про то, как Сью пошла в школу, как Дэрил сломал руку… — перечислял он. — Про знакомство с твоей мамой… — Стой, что? — Занка резко повернулся к нему, и кровь, которая почти перестала течь, снова хлынула из носа, заливая салфетку. — Что? — Джаббер бросил на него быстрый взгляд, нахмурился, полез в бардачок за новой пачкой салфеток, протянул. — Про маму ты не рассказывал, — Занка вытащил старые, пропитанные кровью салфетки, выбросил в пепельницу, заткнул нос новыми. — А, забыл видимо, — Джаббер снова пожал плечами. Занка видел, он не забыл, он специально не рассказал. — После того как ты, сукин сын, отправился, ничего не сказав, за решетку, она каким-то образом нашла мой номер. Он сделал паузу, вспоминая. — Ну, я приехал. Помог с переездом, когда она развелась с твоим отцом. Там, знаешь, документы, коробки, этот ваш генеральский бар, который она забрала из принципа… — он усмехнулся. — Так и заобщались. Прекрасная женщина. Ты знал, что она зовет меня «милый»? У Занки дернулся глаз. Он представил эту картину: свою мать, такую изящную, воспитанную, и Джаббера, с его дредами, пирсингом и козлиной бородкой. И как она называет его «милый». Захотелось то ли заплакать, то ли вывернуть содержимое своего желудка. Он пока не решил. — Кстати, — Джаббер повернулся к нему, и в его глазах загорелся знакомый, ехидный огонек, — не хочешь объяснить, откуда она узнала, что я твой парень? Я, помнится, никому об этом не рассказывал. Кроме Рие. — А я не рассказал, да? — удрученно выдохнул Занка и откинулся на сиденье, закрывая глаза. Он вспомнил тот разговор. Ночь в телефонной будке, холод, запах мочи и сигарет, и свой дрожащий голос. — Ты много чего не рассказал, — голос Джаббера стал тише. — И последствия твоего поганого рта придется разгребать еще долго. — Я отвечу за это, — тихо сказал Занка, не открывая глаз. — Ты мне за все ответишь, скотина, — Джаббер начал загибать пальцы, и в его голосе снова появилась знакомая, веселая нотка, но Занка слышал как за ней прячется боль. — За то, что не рассказал. За то, что кинул на произвол судьбы. За то, что оставил одного. За четыре года молчания. За то, что не приходил на свидания. — Все, прошу, прекрати, — простонал Занка, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, жгучая волна вины и стыда. — За то, что заставил меня ждать, — не унимался Джаббер, и в его голосе уже слышалось что-то другое — не обида, а скорее… облегчение. Эти слова ждали своего часа четыре года. — За то, что я каждую ночь просыпался и проверял телефон нет ли звонка. За то, что я каждый месяц ездил на свидания, а ты не выходил. За то, что я прочитал твое последнее письмо сто раз, потому что больше ничего не было. За четыре года без секса, в конце концов! — Да понял я, понял! — Занка прикрыл лицо руками. — Хорош! Джаббер удовлетворенно замычал и наконец замолчал. В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была вполне комфортной. Не такой тяжелой. — Возвращаясь к моему вопросу, — сказал Занка, убирая руки от лица. — Как там мама? Ребята? Дэрил, Сью? — Вот и узнаешь, — Джаббер усмехнулся. — Мы скоро приедем. — Мы к тебе едем? — Занка приподнял бровь. — Неа, — Джаббер покачал головой. — Ты еще слезно не извинялся на коленях, чтобы я впустил тебя в свой дом. Так что мы к твоей маме едем. Там что-то типа вечеринки в твою честь. Все придут — Рие, Энджин, Рудо, Льюис, мелкие, даже Кека обещала. Хотя я не согласен с вечеринкой. Надо было тебя распять на заднем дворе за все твои грехи, а не стол накрывать. Занка лишь устало выдохнул. — Почему именно дома у моей мамы? И как все оказались там? — спросил он, хотя уже догадывался. — Ну, в отсутствии сына мать решила принять активное участие в его жизни, — Джаббер пожал плечами. — С друзьями его познакомиться. Я подсобил с Энджином и его отпрысками. Она без ума от этого мужика, кстати. Говорит, такой воспитанный, красивый молодой человек. — Какой ужас… — Занка провел татуированной рукой по лицу. — Ага, — согласился Джаббер. — Твоя мама теперь моя лучшая подруга. За четыре года мы тебе кости поперемывали, будь здоров. Я всю твою подноготную узнал. От малых она, кстати, в полнейшем восторге. Обожает нянчиться с ними. Говорит, что они ей как внуки. — Это звучит как бредовый сон. — Занка, некоторое время молчал, переваривая информацию. — А отец? — Без понятия. — пожал плечами Джаббер. — Я пытался узнать у твоей мамы, но, видимо, секретничать это у вас семейное. Знаю только, что развелись. Занка кивнул. Машина остановилась. Двигатель чихнул на прощание и заглох. Они вышли из машины. Сначала Джаббер, потянувшийся, разминающий затекшую спину, потом Занка. Впереди стоял небольшой одноэтажный домик белого цвета. Довольно милый, с палисадником, где росли яркие, еще не распустившиеся до конца цветы, с резным крыльцом и старой, потертой скамейкой. Дом, который его мать купила после развода, в котором начала новую жизнь. Занка только начал идти к двери — медленно, нерешительно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как Джаббер его окликнул. — Стоять, — голос Джаббера был твердым, почти командным. Он схватил Занку за капюшон, по-хозяйски развернул к себе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Это мой второй дом, — Джаббер ехидно ухмыльнулся, и в его глазах загорелись озорные чертики. — Понимаешь, к чему я клоню? Занка нахмурился. Он понял. Конечно, понял. Это же Джаббер. — Я не буду делать это, — сказал он, и голос его прозвучал тверже, чем он сам ожидал. — Будешь, — Джаббер скрестил руки на груди, и его улыбка стала еще шире. — Будешь, будешь. Или мне снова начать перечислять все твои проебы? У меня список большой. Я, знаешь ли, четыре года копил. — Джаббер, — Занка сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное со стыдом, — я не буду этого делать. — С чего же мне начать? — Джаббер задумчиво почесал бородку, притворяясь, что размышляет. — Может, с того, что о твоей явке с повинной я узнал не от тебя, а от твоей матери? Или… — Я понял, — прервал его Занка, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. — Не думай, что я теперь буду выполнять все твои хотелки. Это не навсегда. — Посмотрим, — Джаббер пожал плечами с таким видом, будто уже знал, что победил. — Можешь начинать. Я жду. Занка вдохнул. Глубоко, шумно, как перед прыжком в ледяную воду. Деваться было некуда. Занка медленно, нехотя, чувствуя, как подкашиваются ноги, опустился на колени. Земля была холодной и влажной, сырость пробиралась сквозь ткань джинсов, холодила кожу. Смотреть Джабберу в глаза было невыносимо. Стыд жег изнутри, заставлял опускать голову, прятать лицо. — Прости меня, пожалуйста, — неловко промямлил Занка, глядя в землю. — Не, так не пойдет, — Джаббер покачал головой, и в его голосе слышалась плохо скрываемая усмешка. — Ты не искренен. Давай, мужик, еще раз. С чувством, с толком, с расстановкой. Занка покраснел. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как горят уши, как стыд разливается по всему телу, заставляя сжиматься в комок. Он выставил руки перед собой в молебном жесте. — Мне очень жаль, — пробубнил он, все еще не поднимая глаз. — Все еще не то, — Джаббер склонил голову набок, разглядывая его, как экспонат в музее. — Давай больше красноречия! Надо же тебя как-то научить разговаривать. А то ты у нас любитель засунуть язык в жопу. Занка сглотнул. Он поднял глаза, но не на Джаббера, а куда-то в сторону, на цветы, на небо, на белый домик с голубыми ставнями. Собрался с мыслями. И заговорил. — Прости меня, пожалуйста, — сказал он, и голос его дрогнул. — За все ошибки, которые я совершил. Намеренно или не очень. За все слова, которые не сказал, и за все, что сказал зря. За то, что убежал, не попрощавшись. За то, что не отвечал на письма. За то, что не приходил на свидания. За то, что заставил тебя ждать. За то, что был не уверен в тебе и в себе, в том числе. Он замолчал на секунду, переводя дыхание. — Я искренне раскаиваюсь в содеянном. Обещаю исправиться и больше не допускать подобного. Впредь я всегда буду говорить правду. И только правду. Своевременно. Никаких секретов. Никаких недомолвок. Никаких побегов. Прости меня, пожалуйста. Я конченный идиот. Я знаю. Он закончил свою речь и облегченно выдохнул, будто с плеч свалилась гора. Щеки горели красным, глаза щипало, но он не плакал. А потом он услышал звук щелчка фотокамеры телефона. Он резко вскинул голову вверх. Джаббер стоял над ним, держа в руке телефон, и на его лице сияла самодовольная, до жути знакомая улыбка. — Ты что, сфоткал меня? — голос Занки сорвался на хрип. — Ага, — Джаббер кивнул, разглядывая экран. — На память. Редкие моменты признания собственной неправоты. Такое не каждый день случается. Надо увековечить. Он убрал телефон в карман и довольно похлопал по нему. — Рие покажу, — добавил он с такой гордостью, будто выиграл в лотерею. — Она со смеху помрет. — Я тебе сейчас ебальник набью, — процедил Занка, чувствуя, как внутри закипает злость. На Джаббера. На себя. На эту дурацкую ситуацию, в которую он сам себя загнал. — А, а, а, — Джаббер покачал пальцем перед его носом, как нашкодившему ребенку. — Ты передо мной еще не все грехи искупил. Так что не бубни. Сначала отработай, потом угрожай. Он наклонился и похлопал Занку рукой по щеке снисходительно, как провинившегося щенка. Занка недовольно отвернулся, чувствуя, как к лицу снова приливает кровь. Он быстро поднялся с колен, отряхнул штаны. На джинсах остались мокрые, темные пятна. — Пошли уже, — буркнул он, не глядя на Джаббера. — Идем, идем, — Джаббер встал рядом, и его рука обхватила плечи Занки. — Только учти, я это фото буду использовать как компромат. — Ты идиот, — сказал Занка, но в его голосе не было злости. Только усталость и облегчение. — В точку!— подтвердил Джаббер. Они подошли к двери. Занка поднял руку, чтобы постучать, но замер. Сердце колотилось где-то в горле. За этой дверью — его мать. Рие. Энджин. Рудо. Дети. Те, кто ждал. Те, кто, возможно, ненавидел. — Боишься? — тихо спросил Джаббер. — Да, — так же тихо ответил Занка. — Хорошо, — Джаббер сжал его плечо. — значит все делаешь правильно. Занка кивнул. И постучал. Он видел словно в замедленной съемке, как открывается дверь. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь тяжелыми, толчками в висках, в груди, в кончиках пальцев. Внутри всё сжималось от страха. Хотелось развернуться и просто убежать в машину, на парковку, за решетку, куда угодно, лишь бы не видеть этих глаз. Но он дал слово. Больше он не будет бегать. Дверь открыла его мать. Она стояла такая маленькая и хрупкая на пороге, и смотрела на него так, будто видела призрака. Годы брали свое, но она была все также красива, какой он запомнил ее. Может, даже красивее в этой новой, свободной жизни, без отца, без вечного страха, без необходимости быть чьей-то тенью. Под глазами у нее появились тонкие морщинки, которых раньше не было. Волосы были выкрашены в чуть более насыщенный цвет, чем ее натуральный, скрывая появляющуюся седину. Она очень красивая. Грудную клетку сдавило так, что стало трудно дышать. Занка сделал резкий, судорожный вдох, смотря в ее удивленные, счастливые глаза, из которых уже начинали течь слезы. Они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Она не вытирала их. Просто стояла и смотрела на него, боясь моргнуть. Он стоял в полнейшем ступоре, не зная, что сказать и что сделать. Слова застряли в горле, превратившись в непроглатываемый ком. Руки висели вдоль тела. Она первая бросилась к нему в объятия. Её хрупкие руки обхватили его со всей силой, на которую она была способна, вжимаясь лицом ему куда-то в грудь. Она пахла домом, ванилью, стиральным порошком, чем-то еще, что он помнил с детства. Глаза начало щипать, но он держался. Сжимал зубы, сжимал кулаки, сжимал всё, что мог, лишь бы не разрыдаться. Какая же она все-таки была маленькая. Он чувствовал, как она утыкается ему в грудь, как её голова едва достает до его ключиц. Все еще находясь в ступоре, он медленно, неловко положил свою чуть дрожащую руку ей на спину. Почувствовал тепло её тела, услышал её всхлипы, ощутил, как она дрожит. Рука медленно поглаживала ее спину. Она отстранилась первой не потому, что хотела, а потому, что нужно было посмотреть на него, убедиться, что он настоящий, целый. Схватила его лицо в свои ладони, встав на носочки, и принялась крутить, внимательно осматривать. — Боже, с тобой все хорошо? — её голос дрожал, переходил на шепот. — Почему у тебя нос разбит? Тебя там били? Кто это сделал? Я позвоню адвокату, я… — Нет, мам, все хорошо, — перебил он, чувствуя, как её пальцы касаются его разбитого носа, заставляя морщиться от боли. — Меня Джаббер ударил. Она замерла. Медленно, очень медленно перевела сердитый взгляд на виновника, который стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за этой сценой. Джаббер натянул на лицо самую невинную улыбку, на которую был способен, и выставил руки перед собой в защитном жесте. — Он правда заслужил это, — сказал он, и его голос, несмотря на попытку звучать весело, дрогнул. — Четыре года ждал. Не мог не ударить. Мать посмотрела на него, потом на Занку, потом снова на Джаббера. В её глазах мелькнуло что-то, не то строгость, не то понимание, не то усталость от этих двоих. — Я все понимаю, мальчики, — сказала она, и голос её стал тверже. — Но не нужно калечить друг друга. Чтобы последний раз что-то такое было. Вы меня поняли? Они кивнули. Джаббер быстро, с готовностью. Занка медленно, с трудом. Это была самая наглая ложь в их жизни. Они оба знали, что продолжится. Снова и снова. Потому что по-другому не могли жить. Он обещал не врать и тут же нарушил обещание. Но мать, кажется, не поверила ни на секунду. Просто сделала вид. — Скажи мне, как ты, сынок? — она вытерла слезы рукавом своего пушистого свитера, и на светлой ткани остались мокрые пятна. — Голодный, наверное? Там кормят? Я слышала, там еда ужасная. — Нормально кормят, — солгал он снова. Еда была ужасной. Но он не хотел, чтобы она волновалась. — Проходи, раздевайся, — она подтолкнула его в спину, заставляя переступить порог. — Стол уже накрыт. Все ждут тебя. Джаббер, милый, найди тапочки, — добавила она. — У меня полы холодные, не хочу, чтобы вы простудились. Занку чуть не вывернуло от этого «милый». Он перевел полный осуждения взгляд на Джаббера. Тот, заметив его реакцию, довольно подмигнул и, посвистывая, пошел вглубь дома, видимо, искать тапки. Какая мразь. Хотелось пнуть его под зад. Он переступил порог, и дверь за ним закрылась. Он вернулся домой. Не в тот дом, где прошло его детство, где отец кричал, а мать плакала. В другой. Новый. Теплый. Где пахло яблочным пирогом, где его ждали. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и почувствовал, как внутри, в той самой пустоте, которую он носил в себе четыре года, что-то начинает медленно заживать. — Ты решил подстричься? — спросила мама, и её голос был таким тёплым, что Занка почувствовал, как внутри оттаивает что-то. — Тебе идёт. Подровнять немного, и вообще отлично будет. Она улыбнулась, и морщинки у её глаз стали глубже, а Занка вдруг понял, как сильно скучал по этой улыбке. — Нет! — раздался громкий, возмущённый голос из коридора. — Тёть, вы что несете? Хуже только налысо! Джаббер появился в дверях, держа в руках две пары пушистых тапок, с какими-то смешными мордочками. — Я смотрю на него и вижу Гоку! — продолжал вопить Джаббер, не обращая внимания на то, что его голос разносится по всему дому. — Очень мужественно выглядит, — мама пожала плечами, и в её голосе слышалась легкая насмешка. — Это ведь неплохо, что Занка похож на него. Они всё-таки братья. Да и Гока очень красивый мужчина. — Тёть, не в обиду, — Джаббер подошёл ближе и почти торжественно поставил тапки на пол, — но вашего среднего я больше всех недолюбливаю. Для меня он страшноватый. Тупо большой, квадратный и с идиотским взглядом, короче, мрачный тип.Так что никакой стрижки, — он ткнул пальцем в сторону Занки, — пусть обратно отращивает как было. Чтобы я не видел этого ужаса. Он замолчал, потому что мама, не говоря ни слова, ущипнула его за бок. Джаббер ойкнул, подпрыгнул и обиженно потёр укушенное место. — Как всегда бессовестный, — беззлобно сказала она, покачав головой. В её голосе не было ни капли недовольства только привычная, ласковая усталость от этого шкодника. Она уже привыкла. Привыкла к его манере говорить то, что думает, не выбирая выражений. Даже если речь шла о её детях. Занка смотрел, как его мать улыбается Джабберу, как она поправляет ему воротник кофты, как она шлёпает его по руке, когда он показывает ему издевательский жест. Смотрел, как невыносимый Джаббер с его тупой бородкой смеётся, подыгрывает. Как он наклоняет голову, когда мама говорит ему что-то важное. Как он слушает. Внутри Занки разливалось странное тепло. С одной стороны, он был невероятно рад, что всё сложилось так хорошо. Что мама приняла Джаббера. Что она не отвернулась, не испугалась, не спросила: «Зачем тебе этот?». Что она называет его «милый» и щиплет за бок и вообще ведёт себя так, будто он часть семьи. С другой стороны... Это был Джаббер и этим все сказано. Занка чувствовал, как внутри закипает странная, детская ревность. К маме, которая теперь делит его парня с ним. К Джабберу, который украл у него маму. — Ты чего застыл? — Джаббер подошёл к нему, пихнул в плечо. Он заглянул ему в лицо, склонив голову набок, и его фиолетовые, такие родные глаза сузились в прищуре. — О-о-о, — протянул он, и в его голосе зазвучало ехидное торжество. — Я вижу это в твоих глазах. Не бойся, скоро она начнет звать меня «сынок». — Я тебя ненавижу, — ответил Занка, и голос его прозвучал хрипло. — А твоя мама меня любит, — парировал Джаббер, и его ухмылка стала шире. Он положил руку Занке на плечо, тяжело навалился, облокачиваясь. Занка резко развернулся к нему. Он схватил Джаббера двумя пальцами за эту ебучую бородку, за это безобразие, которое так и хотелось вырвать с корнем, и начал тянуть. Не сильно, но уверенно, с удовольствием. — Ой! — Джаббер дёрнулся, но не отстранился. Он двигался за рукой Занки, как послушная марионетка, морщась, но не пытаясь вырваться. — Ой, блять! Ты чего? — Еще одна шутка про маму, — Занка наклонился ближе, и на его лице появилась довольная ухмылка, — и я оторву ее. К чертям собачьим. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Хотя, знаешь, — добавил он, и голос его стал мягче, но от этого не менее угрожающим, — я в любом случае сделаю это. В жизни хуже ничего не видел. — Ты просто в зеркало не смотрел, — ответил Джаббер, пытаясь оторвать его руки от своей бородки. Его пальцы скользили по запястьям Занки, но хватка была железной. — Твоя стрижка — преступление против человечества. Гока, блять, отдыхает. Занка пнул его в ногу. Не сильно, но с чувством. Джаббер ойкнул еще раз, подпрыгнул на месте и чуть не потерял равновесие, но удержался, вцепившись в руку Занки. — Что, вина уже отпустила? А? — выкрикнул Джаббер, и его голос был полон веселья. Занка застыл. Слова ударили больно. Больнее, чем удар по носу. Он отпустил бородку, пальцы разжались сами собой, и рука безвольно повисла вдоль тела. Внутри всё оборвалось. Он стоял, глядя в одну точку на полу, на эти дурацкие пушистые тапки с мордочками. Джаббер прав. Он забылся. — Мальчики, успокойтесь, — раздался голос мамы. Она заметила заминку. Увидела, как изменилось лицо Занки, как он побелел, как его плечи опустились. — Хватит. Вы не в песочнице. Пойдемте уже за стол. Джаббер сделал шаг назад, потирая покрасневший подбородок. — Ладно, — сказал он, и голос его стал тише. — Забудь. Я не всерьез. Ты же знаешь, я всегда несу чушь. Он провел рукой по спине застывшего Занки легко, будто извиняясь. — Пошли, — сказал он. И начал удаляться в сторону кухни, неловко почесывая шею. Его движения были скованными. Он явно чувствовал себя виноватым. Занка последовал за ним. Шаг за шагом, будто шёл на эшафот, а не в уютную, пахнущую выпечкой кухню. И чем ближе он подходил, чем чётче слышались голоса оттуда, тем сильнее накатывало волнение. Ладони вспотели, ноги стали ватными, и каждый новый шаг давался с трудом. Он завернул за угол — и мир замер. Помещение было светлым, уютным, с белыми занавесками на окнах, с деревянным столом, накрытым клетчатой скатертью, с блюдом, на котором еще дымился пирог с яблоками. Но Занка не видел ничего этого. Он видел только их. Тех, кто сидел за столом, кто стоял у окна, кто замер с чашкой в руке. Занка застыл на месте. Как тогда, на парковке. Как тогда, на пороге, когда мать открыла дверь. Он хотел открыть рот, чтобы выдавить из себя хоть что-то — «привет», «здравствуйте», «я вернулся», — но слова застревали в горле. А потом быстрый топот шагов. Занка не успел среагировать. Чьё-то тело врезалось в него, ударило в грудь, обхватило руками и ногами, едва не сбив с ног. Он кое-как удержал равновесие, инстинктивно выставил руки, чтобы не упасть, и опустил взгляд вниз. Каштановая копна волос. Знакомый запах, который он помнил с первой их встречи. Рие. Она вцепилась в него так, будто боялась, что он исчезнет, снова сбежит. — Ты такой идиот, — бубнила она ему в грудь, и её голос дрожал. — Такой идиот. Я тебя ненавижу. — Прости, — шепнул Занка, и голос его прозвучал хрипло. Он положил свою ладонь ей на голову. — Прости меня. — Я была готова ворваться в здание тюрьмы, — продолжала она, не разжимая объятий, — и разбить твою тупую голову об стену. — Я был бы не против, — чуть дрожащим голосом сказал он, пытаясь сдержать слёзы, которые предательски жгли глаза. Сердце щемило, но в этой боли было что-то светлое. Он был так рад наконец-то обнять её спустя долгие четыре года. Все чувства смешались в странный коктейль из вины и облегчения. — Это, кстати, правда, — раздался знакомый, мягкий голос. — Она действительно хотела это сделать. К ним подошёл Энджин. За четыре года он будто не изменился вовсе. Занка осматривал его в поисках хоть каких-то отличий от старой версии, но не находил ничего. Тот же Энджин, который когда-то учил его кататься на коньках, который верил в него. Он подозрительно хорошо сохранился. — Рад тебя видеть, — сказал Энджин, и в его голосе слышалась искренняя теплота. — Хотя, честно, тоже настучал бы тебе по шапке. Особенно за то, что не дал нам помочь себе. Он протянул Занке свою широкую, теплую ладонь. Дрожащая, холодная рука Занки пожала её, и странное тепло окунуло его, заставило мышцы расслабиться, а дыхание стать глубже. Добрые глаза Энджина сейчас, казалось, могли растопить всё, что замёрзло в душе за эти годы. Кажется, слеза всё-таки скатилась по щеке. Занка быстро смахнул её тыльной стороной ладони, надеясь, что никто не заметил. Но, кажется, заметили все. Наконец Рие нехотя отлипла от него, будто ей физически больно было отпускать. Она сделала шаг назад, но её руки всё ещё лежали на его плечах. Занка наконец смог рассмотреть её. Она изменилась, так, что сердце сжалось от нежности и боли одновременно. Стала чуть выше, может, на пару сантиметров, но в её осанке появилась какая-то взрослая уверенность. Подростковая худоба ушла. Два хвостика, которые она раньше заплетала по бокам, исчезли, превратившись в распущенные пряди чуть выше плеч. Перед ним была теперь не девушка, которая когда-то таскала его на тренировки и подкалывала при каждой встрече. Перед ним была вполне себе взрослая, красивая женщина с острым взглядом и большими зелёными глазами, в которых плескались и радость, и облегчение, и немного обиды, и ещё что-то, что он не мог прочитать. Занка скучал. Очень скучал. А теперь видеть её уже такой взрослой, такой чужой и одновременно родной было немного больно. Он столько пропустил. Она ведь уже закончила университет, устроилась на работу, пережила взлеты и падения, а он не был рядом. — Ты… э-э-э… ты выглядишь красиво, — выдавил Занка, чувствуя, как его лицо заливается краской. Слова звучали неуклюже, это не то что он хотел сказать, но лучшее, что смог придумать на ходу. — Тебе идет. Правда. — Зато ты выглядишь как урод, — раздался низкий, хрипловатый голос из-за плеча Рие. Занка вскинул голову, не совсем понимая, кому принадлежит этот звук. — Да ну… — выдохнул он, не веря своим глазам. Перед ним стоял Рудо. Честно говоря, Занка узнал его только по ершу из волос на голове, такому же непослушному, торчащему в разные стороны. Всё остальное изменилось до неузнаваемости. Он вырос. Причем очень сильно. Настолько, что почти был ростом с самого Занку, а может, и догонит уже к следующему году. Плечи, раньше такие узкие и мальчишеские, стали шире, крепче. Детская пухлость исчезла с лица, оставив вместо себя острые скулы и четкую линию челюсти. Голос больше не пищал, не ломался — это был уверенный, низкий тембр. А еще… — У вас у всех какие-то проблемы с растительностью на лице? — спросил Занка с усмешкой. У Рудо на подбородке и над верхней губой красовался этот мерзкий, девственный пушок. — Я говорила ему сбрить это убожество, — вставила Рие, не скрывая ехидства. — Но он думает, что это делает его мужчиной. — У меня хотя бы что-то растет, — буркнул Рудо, скрещивая руки на груди и бросая на сестру испепеляющий взгляд. — В отличие от некоторых. Ты себя видел? — Согласен, — хохотнул Джаббер, подходя ближе и облокачиваясь на плечо Занки. — Не парню с лицом младенца предъявлять мужикам за бороду. Ты сначала свою отрасти, потом критикуй. — Не хочу ничего слышать от козла, — парировал Занка, поворачивая голову к Джабберу и щурясь. Так уж повелось, что мужчины в семье Ниджику были обделены генетикой и о растительности на лице могли только мечтать. — Но Рудо прав, — Рие вздохнула, но в её глазах плясали чертики. — Ты выглядишь, мягко говоря, не очень. Похудел, да и это подобие стрижки… Занка лишь вздохнул, и этот вздох был полон облегчения. Он скучал по этим тупым разговорам. По их перепалкам, по привычному, уютному хаосу. По тому, как они пилили друг друга, не щадя самолюбия. Он не знал, будет ли всё, как прежде. Не знал, сможет ли вернуться в этот круг, где все изменились, а он застыл на месте. Но сейчас, в этом тепле, в этом шуме, ему казалось, что, возможно, он справится. — А Кека не пришла? — спросил он, оглядывая комнату в поисках сестры. — Ее вызвали на работу, — ответила мама, подходя ближе. Она улыбалась той мягкой, грустной улыбкой, которую Занка помнил с детства. — Но она сказала, что позвонит, как только освободится. Занка кивнул. Он понимал. Кека всегда была верна своему долгу. Он смотрел на на маму, которая хлопотала у духовки, на Энджина, который уже разливал чай, на Рие, которая спорила с Джаббером о чем-то неважном, на Рудо, который демонстративно закатывал глаза, и сердце сжималось от нежности. Такой сильной, что перехватывало дыхание. Он не знал, заслужил ли это. Не знал, имеет ли право стоять здесь, с ними, после всего, что сделал. Но они дали ему этот шанс. Они ждали. Они прощали. И он был благодарен. Тут кто-то требовательно дернул его за штанину. Занка опустил взгляд и, наверное, только сейчас он действительно понял, что такое отсутствовать четыре года. На него снизу вверх смотрели две пары заинтересованных глаз. Знакомые, такие же, как в день ссоры, но одновременно совершенно другие. Дэрил и Сью. Боже. Как они выросли. Они уже доставали ему почти до груди. Исчезла та беспомощная детская хрупкость, которую он помнил. Они стали крепче, увереннее. Сейчас им было по десять лет, тот возраст, когда дети уже не дети, но еще не подростки. Сью смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалось что-то похожее на узнавание и неуверенность. Его не было четыре года и логично было предположить, что они забыли, но все равно было больно. Она выглядела так, будто в своей голове собирала обрывки давно просмотренного фильма, но с каждой секундой, что то менялось в ее взгляде. — Ты ведь Занка? — неуверенно спросила она, крепче прижимая к себе плюшевого кота. Её голос был тихим, и в нём слышалась такая хрупкая надежда, что у Занки всё внутри оборвалось. Эти слова ощущались как беспощадный удар под дых. Она не помнила. Или помнила, но не была уверена. Четыре года это целая вечность для маленькой девочки, которая только начала жить. Он мог быть для нее чужим человеком, который когда-то давно появился в её жизни, а потом исчез. Занка зажмурился, глубоко вдохнул и медленно опустился на одно колено перед детьми. Теперь он был почти одного роста с ними. Его глаза на уровне их глаз. Уязвимый и открытый. — Да, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты меня помнишь? Слова вышли сдавленными, с плохо скрываемой надеждой, от которой становилось больно. Он так хотел, чтобы она помнила. Чтобы они оба помнили. Чтобы те несколько месяцев, что он был в их жизни, оставили след. — Очень давно ты играл с нами, — ответила Сью, и её пальцы теребили уши плюшевого кота. Она смотрела на него, и в её взгляде, таком серьёзном для десятилетней девочки, были проблески узнавания. — Ты встречался с Джаббером, — вставил свои слова Дэрил, и его голос был твёрже. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Занку снизу вверх. Он стал так похож на Джаббера — те же темные, густые брови, тот же нос, идентичные глаза. Только дредов не хватало. И усмешки. Взгляд Дэрила был наполнен узнаванием. Он помнил его. Помнил обиду. — Вернулся, да? — спросил он. — Вернулся, — выдохнул Занка, чувствуя, как внутри снова поднимается та самая, знакомая пустота. — Ты даже ни одного сообщения с фронта не отправил! — в голосе Дэрила появилась претензия, такая обиженная, детская, от того, что его кинули. — Ни одного! Я всё время просил Джаббера узнать, когда ты вернёшься, а он только вздыхал и говорил «не могу». — Что? — Занка непонимающе нахмурился. Сообщения с фронта? О каком фронте он говорит? Он перевёл взгляд на Джаббера тот стоял у стола, раскладывая приборы, и делал вид, что ужасно занят. Его плечи были напряжены, он избегал смотреть в сторону Занки. — Фронт, — повторил Дэрил, будто это было самое очевидное в мире. — Ты же на войне был? Джаббер сказал. Занка еще раз посмотрел на старшего Вонгера. Тот пожал плечами мол, что я мог сделать, надо же было детям что-то объяснять. Отлично. Теперь из-за этого идиота ему придётся врать детям. Врать тем, кто верит ему безоговорочно. Тем, кто считает его героем, хотя на деле он обычный убийца, отсидевший срок. — Да, — сказал он, прокашлявшись. Голос прозвучал неестественно. — Там просто... не ловит связь. Спутники не работают. Только рации. Военные частоты. — Я пытался по рации! — не унимался Дэрил. — Джаббер нашёл старую, мы её настроили, но никто не отвечал! Занка бросил ещё один быстрый взгляд на Джаббера тот усиленно резал хлеб, делая вид, что происходящее его не касается. — У военных... секретная частота, — выдавил Занка, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — Её нельзя использовать гражданским. Нас бы засекли враги. Дэрил задумался. Его брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую полоску, он переваривал информацию. И, кажется, был удовлетворен таким ответом. Потому что кивнул и его лицо просветлело. — Ты должен нам рассказать всё, что ты там делал! — выпалил он, и в его глазах загорелся тот самый детский восторг, который Занка помнил так хорошо. — Ты же стрелял по врагам? Тебе дали медали? Ты ездил на танке? А вертолетом управлял? А из гранатомета стрелял? — Всё, всё, успокойся, — Занка положил руку ему на макушку, потрепал короткие волосы. — Я обязательно тебе всё расскажу. Потом. Он отвернулся в сторону, чтобы не видеть этих сияющих, доверчивых глаз. Было стыдно до тошноты врать им. Они не знали правды. — И научишь всему! — продолжал Дэрил, не замечая его состояния. — Я вообще-то скучал! Ты обещал меня научить драться, помнишь? А потом пропал. — Первые пару месяцев он только и делал, что каждый день ныл: «Когда Занка вернётся?», — выкрикнул Джаббер с другого конца комнаты. Он расставлял посуду, делая вид, что не слушает, но Занка знал, он слышал каждое слово. — Днём и ночью. У меня до сих пор в ушах стоит: «Когда, когда, когда». — Научу, — тихо сказал Занка, опуская руку. — Научу всему, что умею. Чему хорошему он мог научить ребёнка? Стрелять? Драться? Убивать? Прятать чувства? Выживать в аду, который сам создал? Всё, что он умел это ломать. — Почему ты не сказал? — тихо спросила Сью. Она все еще прижимала к себе кота, но её взгляд стал мягче. — Джаббер очень грустил. Мы все грустили. Занка сглотнул. Ком в горле был таким большим, что, казалось, никогда не рассосётся. — Прости, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я... я не успел попрощаться. Всё случилось... очень быстро. Очередная ложь. Ему так стыдно. Девочка кивнула доверчиво, принимая его слова как истину. Он погладил её по темным волосам и медленно поднялся с коленей, быстро отвернувшись, чтобы не видеть, как они смотрят на него с восхищением. Глаза щипало, челюсть начинала дрожать. Джаббер подошел сзади, положил руку на плечо. Занка почувствовал, как его пальцы с мелкими шрамами на костяшках мягко сжались. А потом он наклонился к самому его уху, обдавая горячим дыханием. — Послушай, — прошептал он, и в этом шепоте была отчаянная просьба. — Я знаю, что ты чувствуешь, но не надо. Не сейчас. Прими это как данность. Ты расскажешь им правду. Позже. Когда они будут готовы. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Возможно, тогда мы вдвоем опиздюлимся за вранье. Но пока, прошу, не говори. Занка кивнул, не в силах произнести ни слова. Он задержал дыхание, до боли зажмурил глаза, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Ему нужно было успокоить расшатанные нервы, унять эту дикую, колотящуюся в висках дрожь, не разрыдаться здесь, перед всеми, не показать свою слабость. — Давай за стол, — продолжил Джаббер, и его голос стал чуть громче, чуть спокойнее. — Никто тебя пока здесь мелкие допытывать не будет. Хоть поешь спокойно. Он погладил как бы невзначай большим пальцем по плечу Занки, коротко, но с этой захватывающей дыхание нежностью. А потом развернулся и пошел к столу, оставляя его одного с мыслями. Занка протяжно вздохнул, медленно обернулся и замер. Картина этого застолья грела душу. Мама хлопотала у стола, подкладывая всем добавку, поправляя салфетки, подливая чай. Энджин увлеченно что-то рассказывал Рие, жестикулируя, а она, прикрыв рот ладонью, звонко, искренне, так как он помнил, так как он любил смеялась. Рудо делал вид, что его всё это бесит, но сам украдкой улыбался, глядя на сестру. Дети что-то оживленно обсуждали с Джаббером, который уже успел занять свое место во главе стола и теперь подливал им чай. Занка понимал, что после всего будет извиняться и объясняться ни один десяток раз. Он готов к этому. Так и должно быть, так правильно. Но это потом. А сейчас... сейчас он чертовски голоден. И мамина стряпня пахнет так вкусно, что у него текут слюнки. Он сделал шаг к столу, потом еще один. И сел на свободное место, чувствуя, как внутри отпускает. —------- Давно он так не наедался. Тарелки сменяли одна другую: горячий, наваристый суп; картофельное пюре с котлетами; салат из свежих овощей, хрустящий и сочный; а потом тот самый, яблочный пирог. Занка ел и не мог остановиться, чувствуя, как тепло разливается по телу, как возвращается жизнь. Играла тихая музыка, что-то негромкое, инструментальное. Все о чем-то переговаривались, спорили, смеялись, и Занка просто слушал этот уютный шум, наслаждался покоем. Его плеча легонько коснулись, и знакомый хриплый, чуть пьяный голос, с той самой ноткой, после которой не отказывают, прошептал прямо в ухо. — Давай прокатимся? Занка повернул голову. Джаббер стоял рядом, наклонившись к нему, и от него пахло сладковатым алкоголем с ягодными нотками. — Когда успел выпить? — удивился Занка, оглядывая стол. На скатерти не было ни бутылки, ни бокала, только чашки, тарелки, вазочка с печеньем. — Я знаю, где твоя мама хранит генеральский спирт, — прошептал Джаббер, и в его глазах заплясали чертики. — Мужик, там было такое вино... 1982 год! — Он довольно улыбнулся и потянул Занку за рукав. — Давай, поднимай свой зад. Прогуляемся. — А гости? — Занка понизил голос, кивая в сторону остальных. — Как-то некрасиво получается. Они пришли ради меня, а я ухожу. — Кайфолом, — недовольно цокнул Джаббер, закатывая глаза. Он оторвался от его уха, выпрямился и громким, почти театральным возгласом привлек внимание всех, кто сидел за столом: — Мы пойдем прокатимся! Никто же не против? В комнате на секунду повисла тишина. Молчание Джаббер с гордостью принял за знак согласия. — Вот и отлично! — он хлопнул в ладоши. — Стенд-ап! Он схватил Занку за капюшон толстовки и потянул вверх, заставляя подниматься из-за стола. Тот едва успел вытереть рот салфеткой, как его уже тащили к выходу. — Теть, можем не вернуться, — бросил Джаббер через плечо, даже не оборачиваясь. Голос его звучал так, будто он не спрашивал разрешения, а просто ставил перед фактом. — Так что мелкие, если что, на вас! За ними начали выходить с кухни все остальные. Кто из любопытства, кто чтобы проводить, кто просто потому, что не могли пропустить такое представление. Рие, привалившись плечом к косяку, смотрела на них с улыбкой. Энджин качал головой, но в глазах его светилась теплота. Дети выскочили вперед, чуть не попав под ноги. — Конечно, — ответила мама, поправляя прическу. Она смотрела на Занку, и в её глазах была такая нежность, что у него защемило сердце. — Но будьте аккуратнее. Не гоняйте. — Постой, — Занка наконец вырвался из хватки и остановился в коридоре, уперевшись ногами в пол. — Надо ведь попрощаться, если мы не вернемся. — Когда это тебя волновало? — пробубнил Джаббер, и в его голосе слышалась та самая, застарелая обида, которую он прятал за дурашливостью. Он с удвоенной силой потянул Занку за капюшон, разворачивая его к выходу. Очередной удар по совести. Точный и безжалостный. — Нахуй отсюда, — буркнул Джаббер, но в его голосе не было злобы. Только желание поскорее выбраться из этого дома, где слишком много глаз. — Джаббер, милый, язык, — сказала строго мама. Она не повышала тона, но ослушаться было невозможно. — Извините, теть, — без тени стыда ответил Джаббер, и его улыбка стала невинной, как у нашкодившего, но ни капли не раскаявшегося котенка. Он все-таки вытолкал Занку за дверь, быстро схватил свою кофту с вешалки и захлопнул дверь перед носом у гостей. — Ну, погнали? — спросил он, поворачиваясь к Занке. Глаза его блестели, на щеках играл румянец, и он казался таким молодым, таким беззаботным, будто не было этих четырех лет, будто они все еще те, какими были раньше. Занка расстегнул кофту и вдохнул полной грудью. Вечерний воздух прохладный и свежий заполнил легкие, прогоняя остатки усталости. — Как же там жарко, — выдохнул он, чувствуя, как пот стекает по спине. — Не пробовал раздеться? — Джаббер приподнял бровь, и в его голосе зазвучала ехидная нотка. — Или боишься, что мама узнает, что у сыночки бунтарский период начался и он набил татуху? — Не дай бог... — Занка уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как к щекам приливает жар. — И как ей рассказать об этом? Может, свести ее пока не поздно? — Да ладно тебе! — Джаббер хлопнул его по плечу. — Ну, хватит её разок культурный шок и не более. Как по мне, выглядит очень горячо. — Он подмигнул, проходя к пассажирскому. — Лови! Он кинул Занке ключи, и тот, по старой привычке, поймал их на лету. Холодный металл привычно лег в ладонь. — Не забыл ещё, как крутить баранку? — спросил Джаббер, усаживаясь на сиденье. — Надеюсь, что нет, — ответил Занка и направился к водительской двери. Они завалились в салон, каждый на свое место, как когда-то давно. Занка привычно обхватил кожаный руль, провел пальцами по его шершавой поверхности, вспоминая ощущения. Отрегулировал сиденье, поправил зеркало заднего вида. Завел двигатель тот знакомо заурчал. Выжал сцепление, переключил передачу, нажал на газ. Машина взревела и рванула с места, как ужаленная. Они оба дернулись назад. Занка вывернул руль в сторону, уходя от стоящей впереди машины, одновременно ударил по тормозам, слишком резко, авто замерло, заглохло, и их мотнуло по салону, так что они чуть не впечатались в лобовое стекло. — Ты мне педаль газа разболтал? — ошарашенно спросил Занка, уставившись на панель приборов. — Раньше она так не реагировала! Мы чуть не въебались! — Всего лишь ослабил! — восклицал Джаббер, хватаясь за дверную ручку. — Мужик, как ты вообще ездил так? Мне, чтобы дать газу, приходилось дыру в днище проделывать ногой! Педаль была такая тугая как... ну, как ты, блять! Зато теперь все как у людей. — Нормально я ездил! — огрызнулся Занка, все еще не веря, что машина, которую он знал как свои пять пальцев, вдруг стала чужой. — К ней теперь едва прикоснешься и уже 3000 оборотов. Джаббер, это уже не машина, а ебучая ракета! — Ну, значит, нам придется найти компромисс, — Джаббер откинулся на сиденье, закинув руки за голову. — Если мы хотим оба на ней ездить. — Не хотим, — отрезал Занка. — Хочешь, — Джаббер даже не взглянул на него, уставившись в потолок. — Это все еще моя машина! — Занка схватился за руль, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, вперемешку с весельем. — И? — Джаббер повернул голову и посмотрел на него с той самой ухмылкой, от которой хотелось то ли целовать его, то ли убивать. — Заяву накатаешь? Ну давай, давай по очереди будем сроки мотать. Занка открыл рот, чтобы возразить, но ответ так и не нашелся. Он обречено вздохнул. Потом завел двигатель, осторожно, боясь нажать на газ слишком сильно, и медленно тронулся с места. Машина ехала странными рывками, то дергалась вперед, то замедлялась, то снова ускорялась, но их это, кажется, уже особо не беспокоило. Занка покосился на Джаббера тот смотрел в окно, подперев голову рукой, и улыбался чему-то своему. Ветер развевал его дреды, за окном проплывали фонари, отбрасывая на его лицо тени, и он был таким невыносимо красивым и даже убогая бородка не портила его. — Так куда мы едем? — спросил Занка, поворачиваясь обратно к дороге. — Я покажу, — ответил Джаббер. — Тут сверни налево, а на следующем перекрестке прямо. Занка кивнул, не спрашивая больше. Джаббер выудил из кармана телефон, привычным движением разблокировал экран и включил музыку. Занка узнал этот гитарный риф с первых нот. Грязный, тяжелый, въедающийся в память так, что хотелось закрыть глаза и просто слушать. «Hell Guards». Та самая. Как в первую встречу. Как и во все последующие. — Знаешь… — Занка сглотнул, чувствуя, как ком в горле становится больше. — Я думал, ты будешь злиться, просто отвернешься и скажешь, что все кончено. — Я тоже, — ответил Джаббер, не поворачивая головы. Он смотрел в окно, в проплывающие мимо дома, в темное небо, в звезды. — Но за четыре года я прошел все стадии принятия по несколько раз. Десятки раз. И честно, я так заебался. Заебался злиться, беситься, ненавидеть. Просыпаться с мыслью «какой же он мудак» и засыпать с той же самой мыслью. Просто устал. — Он сделал паузу, провел рукой по лицу, будто стирая с него что-то невидимое. — А потом… потом я понял, что пиздец как скучаю. Обида не прошла, но я уже не злюсь. Я просто устал быть злым. — Спасибо… — голос дрогнул. — Спасибо, что подождал. Хотя я этого не заслужил. Ком в горле стал таким огромным, что, казалось, задушит его сейчас, прямо здесь, в машине, под эту гитару. — Еще как не заслужил, — усмехнулся Джаббер. — Но любовь зла полюбишь и козла. — Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. А потом сказал то, чего Занка боялся услышать больше всего. — Я пытался забыть. Правда пытался. У Занки все застыло внутри. Сердце, казалось, остановилось на мгновение, пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что застучало в ушах. В горле пересохло. — Были люди, — продолжил Джаббер, и голос его стал тише. — Я ходил на свидания. Встречал кого-то. Все было не таким. Они были не такими. И дальше пары бокалов не заходило. Знал бы ты, как я тебя ненавидел тогда. Думал: «Блять, какой же ты уебок. Даже за решеткой не даешь мне жить спокойно». — Он горько усмехнулся, покачал головой. — А потом я смирился. Понял, что твой дух меня не отпустит. — Прости… — шепнул он, сжимая руль так, что побелели костяшки. Он извинялся, но на деле чувствовал лишь облегчение после чужих слов. — Прости, что не дал тебе выбора. Прости что… Джаббер не дал ему закончить просто положил руку на его колено, коротко сжал, останавливая поток ненужных сейчас слов. — Не за то извиняешься, — сказал он, и в его голосе звучала усталая нежность. — Сверни тут во дворы. Будет быстрее. Занка послушно свернул, не глядя, доверившись чужому голосу. И только когда они въехали в узкую, плохо освещенную улицу, знакомую до боли, он понял. Это был район, в котором раньше жил Джаббер. Вот старые пятиэтажки с облупившейся краской, чьи фасады когда-то были белыми. Вот козырьки подъездов, под которыми они прятались от дождя. Вот скамейки без спинок, изрисованные, с прожженными сигаретами дырами. На них они сидели, курили, обсуждали всякую ерунду. Вон там, за углом остановка, у которой они встречались перед занятиями, когда Занка приезжал раньше и ждал, а Джаббер вечно опаздывал. А прямо по улице старый дом Джаббера, с темным подъездом, где пахло сыростью, и узкой лестницей, на которой они однажды чуть не подрались. Занка был готов поспорить, что помнит дорогу до Льюиса, каждый поворот, каждую выбоину на асфальте, каждый покосившийся фонарь. — Разве ты не переехал отсюда? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь ностальгии и горечи. — Переехал, — глухо ответил Джаббер. — Но нам не сюда. Газуй дальше. Занка нажал на газ. Машина послушно рванула вперед. —----- Улицы смутно узнавались, но Занка все еще не мог понять, куда они едут. Дворы сменялись дворами, но ни одно место не казалось конечным. Джаббер расслабленно курил в окно, выпуская дым наружу, и его профиль выглядел до невозможности красивым. Ветер трепал его дреды, редкие фонари бросали тени на лицо, и он казался Занке нарисованным. Занка сглотнул. Сухость во рту стала невыносимой. — Останови здесь, — сказал Джаббер через какое-то время. Он послушно съехал на обочину, заглушил двигатель. Они вышли из машины. Занка огляделся. Железные ворота поблескивали в тусклом свете одинокого фонаря. За ними угадывались ряды каких-то одинаковых камней. Он сделал несколько шагов туда, к воротам, вглядываясь в темноту, пока очертания не начали обретать форму. Кладбище. Занка застыл. Ноги приросли к земле, сердце ухнуло вниз, в живот. Воздух вдруг стал спертым, пропитанным запахом сырой земли. — Зачем мы здесь? — напряженно спросил он . — Посплетничать, — ответил Джаббер, не оборачиваясь. Он не спеша прошел в ворота, будто шел не на кладбище посреди ночи, а в соседний двор к старым знакомым. — Не боись, тут никто не кусается. Он исчез в темноте, и Занка, помедлив секунду, последовал за ним. Ноги слушались плохо, каждый шаг давался с трудом, будто земля тянула его вниз, напоминая о том, что он потерял здесь четыре года назад. Они шли между могил, молча, только ветер шумел в кронах деревьев да камни поскрипывали под ногами. Джаббер двигался уверенно, поворачивал то влево, то вправо, обходил старые надгробия, не глядя на них. Наконец он остановился. Занка подошел ближе и замер. Перед ним была ухоженная могила. Чистая, с аккуратно выложенной плиткой, с венком из живых цветов, которые еще не успели завянуть, и с памятником из черного полированного гранита.

Д. Вонгер

198Х — 201Х

Спасибо за жизнь

— Это… — тихо начал Занка, но не успел закончить. — Мама, — выдохнул Джаббер. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на памятник, не отрывая взгляда. — Соболезную, — тихо сказал Занка, и это было так мало, так ничтожно по сравнению с тем, что он хотел сказать. — А как?... — Передоз, — коротко ответил Джаббер. Занка перевел дыхание. Джаббер стоял рядом прямой, как струна, с каменным лицом, но он видел, как напряжены плечи. — Ты не писал об этом, — сказал Занка без тени укора, просто констатировал факт. — Не смог, — ответил Джаббер, и голос его дрогнул. Он достал пачку сигарет, выудил одну, прикурил дрожащими пальцами. Затянулся глубоко, жадно, будто табак мог заглушить ту пустоту, что разверзлась внутри. — Только недавно смирился с мыслью, что сам довел ее до могилы. — Что? — ошарашено спросил Занка, поворачиваясь к нему всем телом. Джаббер не ответил сразу. Он докурил сигарету почти до фильтра, затушил о подошву ботинка, спрятал окурок в пачку. Потом закурил новую, и только тогда заговорил. — Знаешь, — начал он, глядя куда-то в темноту, за могилы, за деревья, в ту самую пустоту, где жили его воспоминания, — отец состоял в группировке. Не в той детской банде, в которой мы с Кевом когда-то крутились, а в серьезной. С пушками, с разборками, с «крышами» и «общаками». Еще до моего рождения. Когда я родился, деньги уже были, не сказать чтобы огромные, но на жизнь хватало. Потом отец поднялся выше. Купил дом, машину, обеспечил нас с мамой. А она… она постоянно просила его уйти. Беспокоилась. Она на этой почве постоянно орала на него. А он орал в ответ. Они могли часами выносить друг другу мозг, а потом мириться, и все начиналось заново. Джаббер сделал глубокую затяжку, выпустил дым тонкой струей в ночное небо. — Мать в слезах умоляла его бросить все это, пойти на нормальную работу. А он ни в какую. Потом, когда отца не стало, а он, скорее всего, погиб не случайно, но хер кто что докажет теперь, мать будто сошла с ума. Занка закурил, давая Джабберу время собраться с мыслями. — Через время я тоже вступил в банду, — продолжил он, и в его голосе появилась горечь. — Сам не знаю зачем. Может, адреналин привлекал, может, так пытался справиться с утратой. Может, хотел таким образом быть ближе к отцу. Встал на его место. Мать, убитая горем, пыталась меня отговорить. Плакала, умоляла, говорила, что не переживет еще одного такого. Но я… я настолько погрузился в себя, что забил хуй на всех. На нее, на мелких, на то, что творится вокруг. Джаббер замолчал, провел рукой по лицу. — Шлялся хуй знает где, занимался сомнительными вещами. Всячески игнорировал ухудшающееся состояние матери. А она… мало того что муж умер из-за всей этой уличной херни, так еще и сын по его стопам пошел. Она с ума сходила, начала бухать как не в себя. А я вместо того, чтобы быть рядом и поддерживать, обозлился и совсем пропал из дома. Думал, что так будет легче. Что если не вижу, то и не больно. Он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Потом она познакомилась с ублюдками, которые подсадили ее на иглу. Когда я впервые увидел ее такой, с пустыми глазами, с дрожащими руками, с иглой в вену, понял, что натворил. Что я, блять, наделал. Голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Я сдал ее на лечение, но было уже поздно. Она уже не могла чувствовать себя хотя бы спокойно без наркоты. И я… я сдался. Пустил все на самотек. Пытался делать вид, что в этом нет моей вины, что не я довел мать. Что она сама выбрала этот путь. Занка смотрел на его острый, напряженный профиль. — Потом случилась та ситуация с Кевом, — Джаббер вытер лицо рукавом, не глядя на Занку. — И вдруг до меня дошло, к чему все эти игры могут привести. Я подумал про отца, про то, как он умер. Про мать, которая сломалась. Про мелких, которые остались без родителей. И понял, что не хочу для них такой судьбы. Мы потом с Кевом помирились, но в банде я оставался недолго. Подзаработал на первое время и ушел. Нужно было кормить мелких. Я же, блять, решил наконец стать заботливым братом.К матери все также хуево относился и продолжал ненавидеть себя. Так и не смог перестать. Он затушил сигарету о землю, аккуратно убрал окурок в пачку и поднял глаза на Занку. — Дальше ты сам знаешь. — Он помолчал, собираясь с мыслями, и спросил: — Понял, почему не хотел рассказывать? Занка молчал. Смотрел на памятник, на имя, выбитое в граните, на живые цветы, которые, наверное, принес сам Джаббер. И чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое, похожее на удушье. — Я бы не осудил, — тихо ответил он. — Знаю, — Джаббер криво, невесело усмехнулся, и в этой усмешке была такая горечь, что у Занки заныло сердце. Он замолчал, отвернулся, сделал шаг в сторону от могилы, потом другой. — Ну а ты? — спросил он, не оборачиваясь. — Покажешь где? Занка замер. Неизбежный вопрос повис в воздухе. Он знал, о чем спрашивает Джаббер. И знал, что должен ответить. — Да, — сказал он, и голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Идем. Он повернулся и пошел между могилами, туда, где в ту самую ночь, четыре года назад, его жизнь разделилась на «до» и «после». Он шел, и Джаббер шел за ним. Молча. И казалось, что сама земля под ногами дрожала от тяжести их шагов. Они встали. Могила отца Джаббера оказалась между ними. Черный гранит, строгие буквы, выбитые в камне, и плотная тишина. Луна скрылась за тучами, и кладбище погрузилось в густую темноту, только редкие звезды мерцали где-то высоко-высоко, все также равнодушные к человеческой боли. — Я читал приговор, — сказал Джаббер, и голос его был почти беззвучным, но в этой тишине каждое слово падало тяжелым камнем. — Хочу услышать это от тебя. Занка собрался с мыслями. Странно, но сейчас, после откровения Джаббера, после того, как они оба обнажили свои шрамы, подобрать слова было не сложно. Он четыре года репетировал этот момент. Тысячи ночей прокручивал в голове этот разговор. Он думал, что будет страшно. Думал, что язык прилипнет к нёбу, а слова застрянут в горле. Но сейчас, глядя на черный гранит, на имя, на даты, он чувствовал только странную пустоту. — Когда я ушел от тебя, — начал он, и голос его был ровным, — я бродил по улицам, сам не зная куда. Наткнулся на типа, который предложил подработать. Я согласился, подумал, что хватит на ночлег где-нибудь. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Оказалось, эти нарики были расхитителями могил. Я не знал. Когда мы пришли на кладбище, я понял, во что ввязался, но было поздно. И это была ебучая злая шутка судьбы, что из всех могил, из всех захоронений они выбрали именно эту. — Он кивком указал на надгробие, не смея поднять глаза. — Я не думал. Тело само все сделало. Я ударил его лопатой, когда он замахнулся на чужую могилу. И только потом, когда он упал и не встал, когда я увидел кровь, растекающуюся по земле, понял, что натворил. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле встает ком. — Я не знал, что делать. Я был так напуган. Меня накрыла паника. Я даже хотел покончить с собой взять ту же лопату и просто... — он не закончил, провел рукой по лицу. — Не смог. Испугался. А потом позорно, как последний уебок, спрятал труп. Выкапывал чужую могилу — вон ту, — он не поднимая головы, указал пальцем в темноту, — и рыдал. Рыдал, копал, таскал тело, а потом сидел на земле и не мог поверить, что это сделал я. Занка замолчал, переводя дыхание. — Потом ушел. Не помню, как дошел до какой-то телефонной будки. Позвонил матери, хотел признаться, рассказать все, но не смог. Опять испугался, в который раз уже. С дуру выпалил, что я гей. Просто чтобы сказать хоть что-то. Она, наверное, подумала, что я сошел с ума. Дальше плохо помню. А потом был Колин. И отец, который хотел отправить меня дальше убивать. Звонок тебе. Все. Он опустил голову, чувствуя, как стыд снова поднимается из глубины, но уже не такой острый, не такой душащий. Он рассказал. Всю правду. И теперь что бы ни случилось он был свободен. Джаббер кивнул. Медленно, задумчиво, переваривая услышанное. В его глазах не было осуждения только понимание и какая-то усталость. — И ты боялся, что я возненавижу тебя? — спросил он, и в его голосе не было вопроса, только констатация факта. — Я и так себя ненавидел на тот момент, — признался Занка, и голос его дрогнул. — Если бы еще и ты... я бы не пережил это. Я все еще ненавижу себя. Но вина уже не так сильно грызет, как раньше. Сейчас я понимаю, что зря боялся. Не тебе меня осуждать, никому либо еще. Я сам. — По трупу на рыло получается, — выдохнул в ночное небо Джаббер. И в этой странной, не почтительной фразе было столько принятия, что Занка невольно улыбнулся, в первый раз за весь разговор. Они помолчали. Тишина уже не была тяжелой. Будто все камни, что лежали на их плечах, наконец рассыпались в прах, и осталась только обнаженная боль, которую можно было, начинать потихоньку отпускать. — Все еще не могу понять, как ты додумался до того, чтобы закопать труп в чужой могиле, — сказал Джаббер, в голосе не было осуждения только умиротворенное любопытство. Будто они обсуждали не убийство, а какую-то бытовую нелепость. — Я запаниковал, — немного скомкано ответил Занка. — У меня не было времени думать. Был только страх. — Спасибо, — Джаббер положил свою теплую ладонь на плечо Занки. — Спасибо, что не дал им сделать это. Ты бы точно понравился моему отцу. — Даже если я уголовник? — Занка уловил это настроение забавной горечи, которая вдруг разлилась между ними, и сам почувствовал, как внутри оттаивает что-то. — Особенно если уголовник, — усмехнулся Джаббер. — Он только с такими и шатался. Они помолчали еще немного, молчание не было тяжелым. Все невысказанные слова наконец-то были сказаны. Все секреты раскрыты. Все раны обнажены. — Обещаю никогда больше не молчать, — сказал Занка, когда они уже начали уходить с кладбища, оставив там тяжелые воспоминания, похороненные вместе с мертвыми. Каждый шаг давался легче. Он шагал в новую жизнь туда, где не было места лжи и недомолвкам. — Я тоже, — слегка улыбнувшись, ответил Джаббер, и его улыбка была такой теплой, такой настоящей, что у Занки защемило сердце. Они сели в машину. Старая Corolla встретила их привычным скрипом сидений и запахом бензина. Занка повернул ключ в замке зажигания, и двигатель ожил, заурчал, радуясь возвращению хозяина. — Куда едем? — спросил Занка, уже зная ответ, но все равно хотел услышать его вслух. — Вези нас домой, — ответил Джаббер, откидываясь на сиденье и глядя на дорогу. — А ты пустишь? — Занка приподнял бровь. — Зависит от того, насколько усердно ты будешь извиняться на коленях, — подмигнул Джаббер, и в его глазах загорелись те самые чертики, которые он так любил и ненавидел. Занка закатил глаза, не выдержал этой щемящей сердце нежности. Повернулся, схватил Джаббера за кофту, рванул на себя, сокращая расстояние между ними, и грубо впился своими сухими, обветренными губами в такие же сухие, шершавые губы. В этом поцелуе не было нежности. Не было аккуратности. Была только боль, смешанная с облегчением. Была вина, смешанная с любовью. Были четыре года разлуки. Джаббер ответил так же жадно, так же отчаянно. Его пальцы вцепились в короткие, отросшие волосы Занки, с силой оттягивая их, заставляя запрокинуть голову и недовольно мычать. — Побрейся, — хрипло выдохнул Занка в чужие губы, когда наконец отстранился. — Отрасти патлы, — ехидно ответил Джаббер. Он дернул Занку за прядь волос,за что получил, несильный, но чувственный шлепок по бедру. — Фрик. — сказал Занка беззлобно, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Новое слово? — удивленно ответил Джаббер, приглаживая чужие взъерошенные волосы. Они смотрели друг на друга в полумраке салона: один — с короткими, смешно торчащими вихрами, другой — с вечным беспорядком из дредов на голове и козлиной бородкой, от которой Занка до сих пор внутренне вздрагивал. Ненависть и вина никуда не уйдут. Занка знал это. Они останутся с ним навсегда, где-то глубоко, под слоями новой жизни. Они будут напоминать о себе по ночам, в тишине, когда нечем занять руки, или в случайных разговорах. Но он научится жить с этим, нагонит упущенное. Он будет стараться. Особенно пока конченный мудак напротив целует его так, что душа уходит в пятки.