Довези меня до дома

Некоторое время они ехали в давящем молчании. Каждый отходил от произошедшего по-своему: Джаббер смотрел в окно на мелькающие огни ночного города. Адреналин отпускал, оставляя после себя пустоту и тяжесть в мышцах. Занка вел машину, сжимая руль так, что побелели костяшки, и его взгляд был прикован к дороге. Тишина между ними выстроилась стеной. Стеной, которую Джаббер пока не решался рушить. Слишком много всего произошло. Слишком много слов было сказано, слишком много не высказано. Занка первым нарушил неловкое молчание. — Можешь вытащить мой телефон из сумки? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, будто издалека. Он не смотрел на Джаббера только на дорогу. Джаббер молча выполнил просьбу. Расстегнул сумку, нащупал телефон, передал Занке, стараясь не касаться его руки, хотя безумно хотелось. Занка попытался включить телефон нажал на кнопку, раз, другой. Экран оставался черным. Он раздраженно цыкнул и швырнул аппарат на заднее сиденье, даже не глядя, куда тот упал. — Вызови скорую туда, — сказал он, и его голос был ровным. — Нахуя? — непонимающе спросил Джаббер, нахмурившись. Он повернулся к Занке, пытаясь поймать его взгляд, но тот упорно смотрел прямо перед собой. — Просто сделай это. Прошу, — выдохнул Занка, и в этом «прошу» было слишком много отчаяния. Он водил взглядом по дороге, по салону, по своим рукам на руле куда угодно, лишь бы избежать любого контакта с Джаббером. Словно боялся, что если их взгляды встретятся, то что-то сломается. Джабберу это не нравилось. Совсем не нравилось. — Ты понимаешь, что если они увидят типа с прострелом, то будут обязаны вызвать ментов? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все клокотало. — Ты хочешь завести на нас дело? — Если ты не можешь, то дай мне телефон, — отрезал Занка, и в его голосе звучала сталь. — Зачем ты это делаешь? — Джаббер начинал понемногу закипать, но сдерживался из последних сил. Чувство вины все еще давило на плечи тяжелым грузом, не позволяя выплеснуть все негодование наружу. — Так захотелось посмотреть на небо за решеткой? Или ты решил, что тюремная романтика это то, чего нам не хватало в отношениях? — Ты можешь хоть раз, блять, сделать то, о чем я тебя прошу?! — вспылил Занка, и его голос сорвался на крик. Он крепче вцепился в руль, пальцы побелели, вены выступили на коже. Джаббер нахмурился еще сильнее, чувствуя, как внутри закипает ответное раздражение. Но он подавил его. Сделал глубокий вдох, медленный выдох. — Я сделаю, — сказал он твердо, — если ты объяснишь мне зачем. Занка медлил с ответом. Джаббер видел его осунувшийся профиль острые скулы, запавшие щеки, темные круги под глазами. Видел, как он поджимает губы, как борется с нежеланием отвечать и… желанием разрыдаться? Было заметно, как Занка начал чаще моргать, как жмурится на секунду, как его челюсть зашлась мелкой, едва заметной дрожью. — Мне так будет легче…, — выдавил он из себя, и голос его прозвучал сдавленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из горла клещами. Джаббер смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Он кивнул. Просто не мог отказать ему, когда он был таким…таким сломленным. — Это выйдет нам боком, — выдохнул Джаббер, понимая, что спорить бесполезно. — Останови у ближайшей будки. Не хочу со своего вызывать. Занка кивнул. Впереди, на обочине, маячил красный купол таксофона, подсвеченный тусклым фонарем. Занка припарковался, и Джаббер вышел из машины, чувствуя, как ночной холод обжигает разгоряченное лицо. Он подошел к будке, зашел внутрь, нашарил в кармане монету. Он сунул монету в щель, набрал номер, продиктовал адрес спокойно, четко, без лишних эмоций. — Мужчина получил огнестрельное ранение в бедро, — сказал он в трубку. — Кровотечение сильное. Нужна помощь. Оператор задал несколько вопросов — имя, номер телефона, обстоятельства. Джаббер сбросил вызов, не дожидаясь конца. Вернулся в машину, сел на пассажирское сиденье, хлопнул дверью. — Сделано, — сказал он коротко. Занка кивнул, завел двигатель, и они снова тронулись в путь. В салоне снова повисла тишина, немного мягче чем была раньше, но все еще давящая. — Нам в любом случае придется все обсудить, — заговорил Джаббер, нарушая тишину. Голос его был тихим, но твердым. — Поэтому я начну первым. Он сделал короткий выдох, собираясь с мыслями, и провел рукой по лицу, чувствуя, как колючая щетина царапает ладонь. — В наш последний разговор... ну, не разговор, ссора, — поправился он, криво усмехнувшись. — В нашу последнюю ссору я наговорил тебе того, что не следовало говорить. И все это было на эмоциях. Я был зол, обижен, напуган, сам не знаю. Но я в действительности так не считаю. Он замолчал на секунду, подбирая слова. Занка молчал, сжимая руль, и его профиль в свете приборной панели казался высеченным из камня. — Ты имел право знать, — продолжил Джаббер. — И я должен доверять тебе. Потому что если я не доверяю тебе, то кому тогда? Мне на тебя не похуй, Зан. И в эти отношения я вступал не ради какой-то выгоды, а просто потому, что я хотел быть с тобой. — он запнулся, сглотнул ком в горле. — В общем, прости. Я вывел все в абсурд и испортил нам прекрасный день. Джаббер невесело усмехнулся, покачал головой. — Черт, это даже смешно. Мы встречаемся меньше суток, но успели потрахаться, посраться, разбить друг другу рожи. За одни, блять, сутки. Тянет на мировой рекорд. Он замолчал, ожидая реакции. Занка молчал, глядя на дорогу. — Короче, — выдохнул Джаббер. — Прости меня. Тишина затянулась. Джаббер уже начал думать, что Занка не ответит, что они так и доедут в этом гнетущем молчании. Но тот тихо, будто с трудом заговорил. — Нет, — сказал Занка. — Ты был прав. Некоторые вещи просто должны оставаться в секрете. Джаббер резко повернулся к нему, не веря своим ушам. — Что? — переспросил он. — А как же твоя душераздирающая речь о доверии и принятии? Твои крики на кухне о том, что я не смею закрываться? Что с тобой случилось за эти пару часов? — Я просто все обдумал, — ответил Занка, и голос его был почти механическим. — И понял, что ты прав. Джаббер смотрел на него, и внутри него нарастало липкое чувство. Занка врал. Он видел это по тому, как напряжены его плечи, как побелели костяшки на руле, как он избегает взгляда. Он нервничал. И врал. — Ты темнишь, — сказал Джаббер твердо. — Нет, просто устал, — отрезал Занка. — Мы приехали. Он свернул во двор, заглушил двигатель. Свет в подъезде не горел, и двор был погружен в темноту, только луна тускло освещала старые качели и скамейки. Джаббер не пошевелился. — Хватит избегать меня, — сказал он, не открывая дверь. — Я не избегаю тебя. — Да? А как это тогда называется? — Джаббер повысил голос, чувствуя, как в груди закипает раздражение. — Ты не смотришь мне в глаза. Дергаешься, когда я к тебе прикасаюсь. Ты как пубертатная девка в депрессивный период, честное слово! — Да не делаю я ничего из этого, — огрызнулся Занка, но его голос дрогнул. — Тогда посмотри на меня, — Джаббер развернулся к нему всем телом, сжав руки в кулаки. — Посмотри мне в глаза и скажи, что все в порядке. Скажи, что ты не врешь. Ты знаешь, что, чтобы ни случилось, я всегда за тебя. Он протянул руку, взял ладонь холодную, дрожащую Занки в свою. Сжал, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей. Что-то внутри Занки щелкнуло. Словно лопнула туго натянутая струна, которую он держал весь этот кошмарный день. Он не знал, сколько еще сможет притворяться. Не знал, сколько сможет держать эту маску безразличия, когда внутри все разрывается на части. Он хотел держать дистанцию. Знал, что должен. Знал, что не имеет права приближаться. Он был полон густого, душащего отвращения к себе. Но сейчас, в последний раз... может, он может позволить себе пожалеть себя? Побыть ведомым этими сильными, родными руками? Позволить им вести его, позволить отмыть себя, уложить в постель, притвориться, что ничего не случилось? В последний раз. Перед тем, как увидеть разочарование в этих любимых глазах. Перед тем, как сказать правду, которая все перечеркнет. Перед тем, как все закончится. Занка развернулся к Джабберу. Посмотрел в его глаза, видя там лишь безоговорочную привязанность, которую боялся принять. Это было началом конца. Каждый раз эти глаза были самым мощным ударом по нему. Обжигающие слезы хлынули сами. Он не пытался их сдерживать. Не мог. Он сжал пальцы Джаббера в ответ, вцепился в его руку, как утопающий в спасательный круг, и разрыдался. Громко, сотрясаясь всем телом. Плечи тряслись, дыхание сбивалось, из горла вырывались сдавленные, звериные звуки. Джаббер не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Он просто сделал то, что должен был обнял, прижал к себе, чувствуя, как Занка дрожит. Одной рукой он гладил его по спине, другой запутался в его волосах, прижимая голову к своему плечу. Занка рыдал, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя тепло чужого тела, слыша стук чужого сердца. Он был так жалок и так жаден одновременно. Не заслуживал этого тепла, но так отчаянно желал. Он расскажет ему. Обязательно расскажет. Потом. Сейчас он просто хотел побыть любимым. В последний раз позволить себе эту слабость. Он всхлипывал, чувствуя, как сильные руки сжимают его все крепче, как губы касаются макушки, и тихий, успокаивающий голос что-то шепчет, что-то обещает. И Занка верил. Хотя знал, что не должен. Что не имеет права. Что обманывает его своим молчанием. Но верил. Потому что очень хотел, чтобы это было правдой. —------ Лязг Тошнотворный звук разрывает тишину, вонзается в череп. Он слышит его снова и снова, бесконечный цикл личного кошмара. Он видит свои руки. Ладони сжимают черенок лопаты, мышцы спины напрягаются, и холодная, комковатая земля падает на тело. На лицо. Рядом неживые глаза, но они смотрят. С таким осуждением, на которое не способны живые. Он хочет отвести взгляд, но не может. Глаза приковывают, заставляют смотреть. Земля все сыплется и сыплется, закрывая лицо, закрывая эти глаза, но они все равно видят. Всегда будут видеть. Ледяные женские руки пробираются под одежду. Чьи они? Он не знает. Так и не удосужился узнать. Не видит лица. Только длинные, бледные пальцы в грязи. Они скользят по животу, по груди. Он хочет двинуться, скинуть их с себя, но не может. Лязг Он резко распахивает глаза. Сердце колотится где-то в горле, пульс отдается в висках тяжелыми толчками. В комнате светло. Он в кровати. В их кровати. Рядом слышится ровное дыхание. Джаббер. Он спит, раскинувшись на животе, лицом в подушку. Занка смотрит на него несколько секунд, не в силах пошевелиться. Такой безмятежный. Чертовски красивый. Его губы чуть приоткрыты, волосы разметались по подушке, и он выглядит почти ребенком. Одна рука Джаббера на его груди, будто даже во сне пытается удержать. Занка чувствует, как к горлу подступает тошнота. Спина мокрая насквозь, футболка прилипла к телу. Он с трудом садится, опираясь на дрожащие руки. Голова кружится, перед глазами плывет, но он заставляет себя дышать, впуская в легкие утренний воздух. Запах сигарет, запах Джаббера, запах дома. На прикроватной тумбочке лежит его телефон. Поставленный на зарядку заботливой рукой Джаббера, пока он спал. Занка тянется к устройству. Экран загорается, и его ослепляет поток уведомлений. Десятки сообщений. Сотни пропущенных звонков. Рие, Энджин, незнакомые номера, снова Рие, снова Энджин, даже Рудо. Он листает, чувствуя, как внутри скребет вина, и натыкается на то, которое ожидал увидеть меньше всего. Отец Сегодня, 01:43 Перезвони. Телефон застывает в руках. Он не знает, что это значит. Не знает, почему отец вдруг решил написать. Не знает, что тот узнал. И боится узнать. Потому что что бы это ни было — это не сулит ничего хорошего. Он сидит на кровати, сжимая в руках телефон. Позади слышится шорох. Сначала тихий, едва уловимый. Потом скрипит матрас, пружины жалобно ноют под чужим весом, и в следующее мгновение тёплое, тяжёлое тело прижимается к его спине. Чужая голова с тёмными дредами, растрёпанными после сна, опускается ему на плечо. Джаббер широко, по-кошачьи зевает, и эта зевота отдаётся приятной вибрацией по всему телу Занки. Он замирает, чтобы не спугнуть этот миг. — Чего завис? — голос у Джаббера сонный, мурлыкающий, чуть хрипловатый. Он лениво разлепляет глаза, моргает несколько раз, привыкая к свету, и его взгляд, всё ещё мутный, падает на экран телефона в руках Занки. Он видит. Понимает. Несколько раз моргает снова, уже быстрее, будто пытается прогнать наваждение, будто надеется, что слова исчезнут. — Бля… — выдыхает Джаббер. — Угу, — обреченно мычит Занка, и этот звук похож на стон. — Думаешь, он узнал о нашей маленькой проделке? — руки Джаббера медленно, почти лениво ползут по телу Занки, пока не обхватывают его вокруг талии и не смыкаются в замок. Это приятно. И тошно одновременно. Занка старается игнорировать это ощущение. Заставляет себя дышать ровно, хотя внутри всё сжимается. — Надеюсь… — тихо отвечает он. Голос срывается. — Что значит «надеюсь»? — Джаббер хмурится, и Занка чувствует это движение кожей, чувствует, как напряглись его мышцы. Занка молчит. Слова застревают в горле. Он просто сидит, глядя в никуда, и чувствует, как чужое тело прижимается к его спине всё теснее. Джаббер тяжело выдыхает. Потом его голос становится тише, мягче. — Послушай, — говорит он, и его пальцы начинают медленно, успокаивающе гладить живот Занки, выписывая круги на ткани футболки. — Я понимаю, что у тебя что-то случилось. Что-то, о чём ты не хочешь мне говорить. Без проблем, мужик. Я не буду давить. Расскажешь, когда будешь готов. Но я вижу твоё состояние, Зан. Поэтому… не затягивай. Ладно? Занка может лишь кивнуть. Набраться сил, конечно. Как вообще можно набраться сил, чтобы рассказать о таком? Как посмотреть в эти фиолетовые глаза и не увидеть там ужас? — Так ты наберешь этому старому хрычу? — спрашивает Джаббер, меняя тему, потому что чувствует, что сейчас не время. И это почти жестоко так переключаться на бытовое, когда внутри Занки разрывается бомба. — Вообще-то он мой отец, — тихо отвечает Занка, и это «вообще-то» звучит почти по-детски обиженно. — Не отменяет того факта, что он старый вредный хуй, — беззлобно парирует Джаббер, и Занка чувствует, как его губы касаются его плеча. Просто так. — Перезвонишь? — Перезвоню, — выдыхает Занка, и в этом выдохе слышится вся его обречённость. — Выбора нет. Если не сделаю это, он ворвётся сюда с батальоном и разнесёт квартиру к чертям собачьим. — Я так понимаю, страсть к штурму — это у вас семейное? — ухмыляется Джаббер, и в его голосе слышится лёгкая, немного неуместная в этой ситуации насмешка. — Помолчи, — бормочет Занка, и уголки его губ невольно дёргаются вверх. Слабая, почти неуловимая тень улыбки. Но она есть. Она настоящая. Было всё ещё до ужаса горько. Воспоминания о сне никак не отпускали. Они впились в подкорку, ждали, когда он снова закроет глаза, чтобы вернуться. Грудь давила тяжесть, и каждый вдох давался с трудом. Но простое присутствие Джаббера сглаживало углы и жить становилось чуточку терпимее. — Ладно, — выдыхает Занка, и в этом выдохе слышится вся его обреченность. Он выпутывается из объятий Джаббера, чувствуя, как тепло чужого тела медленно отпускает его, оставляя на коже холодный, пугающий след. Он выходит из комнаты, и с каждым шагом его все больше накрывает волнение. Мало ему стресса в жизни, да? Занка останавливается у окна в гостиной, смотрит на утреннее небо, на редких прохожих, которые спешат по своим делам. Обычный день для них. Конец света для него. Он дрожащими пальцами набирает номер телефона. Палец соскальзывает, приходится начинать заново. Наконец, гудки. Длинные, тягучие, каждый отдает ударом по вискам, каждый приближает его к пропасти. Наконец с той стороны линии слышится тяжелый, грубый бас тот самый, который он не слышал годами, но узнал бы из тысячи. Голос отца твердый. — Где ты сейчас? — спрашивает отец. Ни «здравствуй», ни «как дела». Только требование. — В гостях, — отвечает Занка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что? — Чтобы через полчаса был дома, — голос отца не терпит возражений. Он звучит как приказ на плацу, и Занка невольно выпрямляется. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает Занка, пытаясь выведать хоть что-то, чтобы не идти в неизвестность. — Я не обязан перед тобой отчитываться, — отрезает отец, и в его голосе слышится ледяное спокойствие, которое страшнее любого крика. — Через полчаса чтобы ты стоял у меня на ковре. Понял? Последнее слово сказано особенно грозно, с нажимом, с тем самым тоном, который не позволял ослушаться ни в детстве, ни сейчас. Занка чувствует, как внутри все сжимается. — Да, — выдыхает он, и это «да» звучит почти как мольба. Звонок сброшен. Занка стоит, прижав телефон к уху, и не может пошевелиться. По тону отца можно было понять только одно. — Мне пиздец, — выдавливает он, и голос его срывается. Он опускает руку, телефон выскальзывает из ослабевших пальцев, падает на пол. Занка не замечает. — Мне поехать с тобой? — спрашивает Джаббер. Он стоит, облокотившись плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, и смотрит на Занку с легкой тревогой в глазах. На нем, как обычно в домашней обстановке, лишь очередные глупые трусы. Серые. С щенками. Золотистыми ретриверами, которые держали в зубах разноцветные косточки. Занка смотрит на эти трусы. На этих щенков. Он готов был заплакать. Какой абсурд. — Не стоит, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Скорее всего, оттуда я вернусь не скоро. Если вообще вернусь. — Тебя запрет злой дракон в большом замке? — Джаббер ухмыляется, и в его глазах загораются знакомые, озорные искорки. — Тогда тебе понадобится красавчик-принц, который вызволит хмурую принцессу из заточения. — Красавчик-принц? — Занка приподнимает бровь, и на его губах появляется тень улыбки. — Ты что ли? Ты больше похож на страшного огра. Что-то между Шреком и Квазимодо. — Тогда у меня много вопросов к твоему вкусу в парнях, — парирует Джаббер, и его улыбка становится шире. — Люблю по-страшнее, — пожимает плечами Занка, и этот дурацкий, абсурдный разговор почему-то поднимает ему настроение. Тревога отступает, становится чуть тише. В этом идиотизме есть что-то спасительное. — Продолжай делать мне комплименты, — Джаббер делает шаг вперед, сокращая расстояние, — и тогда ты точно никуда не поедешь. Занка смотрит на него. На его шальные глаза, на его кривую улыбку, на его глупые трусы со щенками. И чувствует, как внутри разливается что-то теплое не то чтобы счастье, нет. Скорее, благодарность за тупость Джаббера. — Я должен ехать, — тихо говорит он. — Знаю, — Джаббер подходит, берет его лицо в ладони, смотрит прямо в глаза. — Поэтому — быстро, по делу, и возвращайся. Живым. И по возможности не избитым. — Постараюсь, — выдыхает Занка. — Не старайся. Делай, — Джаббер чмокает его в лоб, отстраняется. Опять это чувство тошноты. — И захвати мне что-нибудь из вашего генеральского бара. Занка невесело усмехается, поднимает телефон с пола и идет в прихожую одеваться. Джаббер смотрит ему в спину, и его улыбка медленно тает, сменяясь тревожной задумчивостью. Он знает, что это не просто разговор с отцом. Он чувствует, что за этим стоит что-то большее. Но он не спрашивает. Потому что Занка не готов. И потому что он обещал не давить. Он просто стоит в дверях, смотрит, как Занка завязывает шнурки, как натягивает кофту, как его пальцы дрожат. —------ В кабинете тяжелое молчание. Оно висит в воздухе, плотное, почти осязаемое. Стены давят. Высокие, темные, обитые деревом, они смыкаются вокруг, не оставляя пространства для надежды. Все также, как в детстве. Ничего не изменилось. Он все также стоит на этом чертовом ковре. Персидском, дорогом, с длинным ворсом, который отец привез из какой-то командировки много лет назад. Занка помнит, как в детстве боялся испачкать его, боялся наступить не туда, боялся сделать лишний шаг. И сейчас тот же страх. Тот же парализующий ужас перед человеком, который стоит у окна и смотрит на него холодным, оценивающим взглядом. Со стен кабинета на него осуждающе смотрят портреты предков в военных мундирах. Их глаза, написанные маслом, следуют за ним, куда бы он ни пошел. В них нет ничего, кроме презрения. Вот он снова чувствует себя двенадцатилетним мальчишкой, который провинился. Только в этот раз ему почти двадцать, и все серьезно. Отец стоит с какими-то бумагами в руках и смотрит в окно. Его острый профиль вырисовывается на фоне светлого неба. Он не оборачивается, не подает признаков того, что заметил вошедшего сына. Только давящее молчание растет между ними, заполняя пространство. Занка чувствует, как ладони становятся влажными, как сердце колотится где-то в горле. Он не знает, что его ждет. Боится узнать. И одновременно хочет, чтобы это скорее закончилось. Некоторое время отец не двигается. Стоит, как изваяние. А потом медленно, очень медленно поворачивается. Его темные, холодные глаза впиваются в Занку. И, не отрывая от него взгляда, он бросает бумаги на стол. — Объяснишь? — голос его звучит ровно, почти безразлично. Но это спокойствие страшнее любого крика. Занка на негнущихся ногах подходит к столу. Каждый шаг дается с трудом. Дрожащие пальцы передвигают листы к себе поближе. Бумаги шуршат, и этот звук кажется оглушительным в тишине кабинета. Он замирает. На фото труп того самого парня. Высокого, который был с лопатой. Он лежит в земле, неестественно вывернув руку и смотрит неживыми глазами в объектив. Рядом лопата, его лопата, та самая, которой он... Занка не может закончить мысль. Дальше его фоторобот. Нарисованный кем-то, кто видел его той ночью, скорее всего тот парень, который убежал. Похож. Очень похож. Слова застревают в горле, превращаясь в непроглатываемый ком. — Сколько еще ты будешь позорить семью? — голос отца звучит мертвенно, как с того света. Он не повышает тона, но каждое слово падает тяжелым грузом. — Мало того, что обокрал меня, так еще и убил кого-то. — Эт-это ошибка… — выдавливает Занка, и голос его звучит жалко, по-детски. Он сам не верит в то, что говорит. Он понимает, что врать ужасная идея, что это только усугубит все, но не может пойти против этого ледяного, парализующего страха перед отцом. — Ошибка? — отец медленно, очень медленно поднимает на него глаза. — Ошибка — твое рождение в этой семье! Он ударяет кулаком по столу. Стол дрожит, что-то падает на пол, но Занка не видит, он дергается всем телом, как от удара. Внутри все обрывается. — Ты хоть подумал, чем это обернется для меня?! — голос отца повышается, становится громче, резче. — Для твоих брата и сестры?! А?! Что молчишь?! Команды «заткнуться» не было! Отвечай! Занка стоит, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрит на отца, на его искаженное гневом лицо, на его жилы, вздувшиеся на шее, на его кулаки, сжатые так, что побелели костяшки. — Я… я не хотел… — шепчет он, и его голос срывается. — Не хотел?! — отец срывается на крик. — А что ты хотел?! Опозорить меня уже в который раз?! Ты хоть представляешь, что о нас теперь подумают?! Он делает шаг к Занке, и тот невольно отступает. Отец замечает это движение, и его глаза сужаются. — Значит, слушай меня сюда, — голос отца срывается на хрип, в нем больше нет ледяного спокойствия только едва сдерживаемая ярость. — Никто не должен знать об этом. Никто. Я смогу замять дело, но ты понесешь наказание. То, которое заслужил. Отправишься на границу, вблизи горячей точки. Будешь служить там, пока не вырастешь в человека. Пока не поймешь, что такое ответственность. Пока не перестанешь позорить мою фамилию. Занка смотрит на отца, и его лицо расплывается не от слез, нет, слез нет, только холодный ужас, который сковывает тело. Граница. Горячая точка. Он знает, что это значит. Знает, что оттуда возвращаются не все. — Уедешь завтра утром, — продолжает отец, и его голос становится жестче, команднее. — До этого момента — ни шагу из дома. Ты меня понял?! Занка весь дрожит. Мелкая, противная дрожь сотрясает его тело, от пальцев ног до кончиков волос. Он кивает. Потому что больше ничего не остается. Потому что спорить бесполезно. Потому что отец никогда не меняет решений. — Ключи от машины и телефон положишь на стол у двери, — отец отворачивается к окну, и его силуэт становится безликим. — А теперь иди к себе. И чтобы я тебя не видел. Занка разворачивается на тяжелых, негнущихся ногах. Каждый шаг дается с трудом. Он подходит к столу в прихожей, кидает ключи от машины и телефон. Экран загорается на секунду, и он видит пропущенные сообщения. Джаббер. «Как дела?», «Ты как?», «Ответь, блять». Занка сжимает зубы, переворачивает телефон экраном вниз и уходит. Он несется через весь особняк, не разбирая дороги. Ноги сами несут его, сердце колотится где-то в горле, перед глазами плывет. Он буквально влетает в свою комнату ту самую, где прошло его детство, где он прятался от отцовского гнева, где мечтал о побеге. Здесь все также, как в его последний день перед уходом. Кровать с серым покрывалом, стол с ноутбуком, ковер, который мать выбирала для него, и потертая груша, висящая в углу. Паника и злость накрывают с головой, захлестывают, не дают дышать. Ему нужно куда-то выплеснуть отчаяние, иначе оно разорвет его изнутри. Он со всей яростью вмазывает кулаком по груше. Та жалобно скрипит, раскачиваясь на цепях, и в руку отдается болезненная вибрация. Он бьет снова. И снова. И снова. Он избивает ее, не щадя себя. Костяшки уже покраснели, кожа на них стерлась, вот-вот пойдет кровь. Но он не чувствует боли только животную ярость. На себя. На отца. На весь этот чертов мир, который рушится вокруг него. Следующим ударом он промахивается. Груша отлетает в сторону, и он теряет равновесие. По инерции все тело летит вперед, и он с грохотом падает на пол, больно ударяясь коленями. Он сжимается в комок, прижимает колени к груди, обхватывает голову руками. — Не хочу, — шепчет он, и его голос срывается. — Не хочу. Он вцепляется в волосы руками и тянет в разные стороны, пытаясь заглушить эту внутреннюю боль физической. Корни волос ноют, кожа на голове горит, но это ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Только не на границу. Каким образом военные действия исправят его грех? Каким образом убийство других солдат сделает из него не убийцу? Отец говорит о наказании, о том, что он должен искупить вину. Но разве так искупают? Разве можно смыть кровь кровью? Занка закрывает глаза, и перед ним снова встают те же образы. Лопата. Неживые глаза. Кровь, растекающаяся по кладбищенской земле. Он чувствует, как к горлу подступает тошнота. Как же хотелось прижаться к Джабберу. Просто прижаться, уткнуться носом в его плечо, вдохнуть его запах, почувствовать его руки на своей спине. Чтобы он сказал какую-нибудь тупость. Блять. Джаббер. Он ему так и не сказал. И уже не сможет. Не потому что заперт без связи, а потому что... потому что Джаббер остался единственной хорошей частью его жизни. Единственным светлым пятном в этом бесконечном кошмаре. И он так боится потерять это. Боится, что если расскажет правду о том, что сделал, то увидит в любимых глазах то же самое, что видел в глазах отца. Презрение. Отвращение. Разочарование. Он не выдержит этого. Не переживет. Занка еще больше сворачивается в позу эмбриона, как в детстве, когда прятался от кошмаров. Глаза начинает щипать и он моргает, пытаясь прогнать эту влагу. Чувство вины давит так, что нечем дышать. Он задыхается в этой комнате, в этом доме, в этой жизни. Перед глазами в углу маячит темная фигура. Он знает ее. Никогда не забудет. Тот парень. С кладбища. Он стоит там, прислонившись к стене, и смотрит на Занку своими неживыми, обвиняющими глазами. Ледяные, чужие руки обхватывают горло. Занка чувствует их холодные, с длинными пальцами. Они сжимаются, перекрывая дыхание, и он открывает рот, пытаясь вдохнуть, но не может. Хочется просто исчезнуть. Просто перестать быть. Раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю. Чтобы не было этой боли, этого страха, этой вины, которая разъедает его изнутри. Он знает, что должен понести наказание. Он готов к этому. Но не такое. Не придуманное отцом. Не ссылку на границу, где он будет убивать других людей, чтобы оправдаться перед тем, кто его уже осудил. Он хочет ответить по-настоящему. —--- Ночью он выкрал ключи от машины и телефон. Это оказалось не то чтобы сложно. Отец, видимо, даже не мог подумать о том, что сын ослушается. В его мире приказы не обсуждались, не нарушались, не ставились под сомнение. Ключи висели на крючке в прихожей, рядом с отцовским служебным удостоверением и старой, потертой фуражкой. Телефон лежал там же, где он его оставил на столе, экраном вниз. Занка взял их дрожащими пальцами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как каждый шорох кажется ему шагами отца. Но в доме было тихо. Слишком тихо. Тишина, которая давила, но одновременно давала свободу. Он выпрыгнул через окно первого этажа то самое, из которого в детстве сбегал в сад, когда отец приходил домой в плохом настроении. Тогда он боялся наказания. Сейчас он боялся потерять себя. Ноги со всей скоростью несли его к машине, которая стояла на подъездной дорожке, тускло поблескивая в свете луны. Он сел за руль, ключи дрожали в руках, не попадали в замок зажигания. В панике он пытался завести ее, и в этот момент в спальне родителей зажегся свет. Отец проснулся. Или мать. Но было уже поздно. Занка выжал сцепление, вставил ключ, повернул. Двигатель заревел, и он, не глядя в зеркала, скинулся на первую передачу, вылетел на дорогу, снеся шлагбаум. Удар был глухим, металл хрустнул, но машина не остановилась. Она рванула вперед, в темноту. Это последний побег. Перед глазами все плыло от усталости, от адреналина. Но на душе почему-то было легче, чем за все последние дни. Он берет телефон в руку. Экран ярко светится в темноте салона, освещая его лицо бледным светом. Пальцы сами набирают въевшиеся в память цифры — номер Джаббера, который он выучил наизусть после первого же звонка. Несколько гудков. Длинных, тягучих. Сердце замирает. На звонок отвечают. — Ты живой, — слышится усмешка Джаббера, но в ней нет прежней легкости только облегчение, смешанное с тревогой. Занка зажмуривается на секунду, собираясь с мыслями. Голос срывается, слова путаются, но он должен сказать. Должен. Пока не передумал. — Прошу, выслушай меня, — говорит он, и его голос дрожит. — Это серьезно. — Я слушаю, — голос Джаббера становится серьезнее. Он чувствует, что сейчас произойдет что-то важное. Занка сглатывает, сжимает руль свободной рукой, чувствуя, как холодный пластик впивается в ладонь. — Я совершил нечто ужасное, — выдыхает он, и каждое слово дается с трудом. — И должен за это ответить. Мне все еще страшно говорить тебе об этом. Я терпеть не могу громкие слова, но ты мне слишком дорог. Именно поэтому я хочу понести наказание, потому что иначе не смогу смотреть тебе в глаза. Буду знать, что недостоин этого. Он замолкает на секунду, сглатывает ком в горле. — И я понимаю, что поступаю неправильно, не говоря тебе ничего конкретного. Я так хотел быть рядом с тобой, но чувство вины не давало покоя. Я исправлюсь, обязательно исправлюсь. И тогда, я надеюсь, мы встретимся. И я смогу без угрызений совести посмотреть на тебя. Если ты этого захочешь. Голос его срывается, и он чувствует, как по щекам текут горячие слезы. — Это эгоистично просить тебя подождать меня. Ты не обязан. Но часть меня надеется на это. Прости. Прости за все. Машину оставляю тебе, адрес скину. Надеюсь, увидимся. — Пого… — голос Джаббера пытается что-то сказать, но Занка не дослушивает. Он сбрасывает звонок, пальцы дрожат, экран мигает, и он с силой нажимает на кнопку выключения, пока телефон не гаснет. Чтобы не отвлекаться. Чтобы не передумать. Ветер залетает в открытое окно авто, теребя его волосы, холодит мокрые щеки. С плеч свалился один из груды камней. Стало чуточку легче. Не хорошо, нет. Не спокойно. Но легче. Занка выжимает педаль газа, и машина несется вперед. Он не знает, что его ждет. Не знает, увидит ли Джаббера снова. Не знает, простит ли он его. Но знает одно: он сделал правильный выбор. И этого достаточно. —------

НАРОД ШТАТА КАЛИФОРНИЯ

против

ЗАНКИ НИДЖИКУ

Окружной суд Калифорнии, округ Лос-Анджелес Дело № BA697801

ПРИГОВОР

[Дата] коллегия присяжных заседателей признала обвиняемого, Занку Ниджику, виновным в совершении преступления - убийстве второй степени, как это указано в пункте 1 обвинительного акта. Суд, рассмотрев доказательства, представленные в ходе судебного разбирательства, аргументы сторон и применимое законодательство, выносит следующий приговор.

УСТАНОВЛЕННЫЕ ФАКТЫ

Суд устанавливает, что сторона обвинения доказала вне разумного сомнения, что [дата и время] в округе Лос-Анджелес обвиняемый, Занка Ниджику (19 лет), в состоянии сильного эмоционального смятения и под влиянием стрессовой ситуации совершил убийство потерпевшего, Патрика Морриса, путем нанесения удара острой стороной полотна лопаты в область височной кости. Обвиняемый действовал без предварительного замысла и не имел намерения совершить убийство как таковое. Мотивом действий подсудимого послужило стремление предотвратить совершение другого преступления - осквернение могилы его близкого друга. Суд учитывает следующие смягчающие обстоятельства: 1. Преступление совершено впервые, ранее Занка Ниджику не привлекался к уголовной ответственности. 2. На момент совершения преступления обвиняемому было 19 лет, он находился в эмоционально нестабильном состоянии, вызванном стрессовой ситуацией. 3. Обвиняемый характеризуется исключительно с положительной стороны преподавателями университета Лос-Анджелес, сокурсниками, а также соседями. 4. Убийство совершено в состоянии сильного душевного волнения (аффекта), вызванного противоправными действиями потерпевшего. 5. Обвиняемый добровольно явился с повинной, активно сотрудничал со следствием, искренне раскаялся в содеянном. Отягчающих обстоятельств, предусмотренных Уголовным кодексом Калифорнии, суд не усматривает.

ПРАВОВЫЕ ВЫВОДЫ

На основании вышеизложенных установленных фактов суд приходит к выводу, что обвиняемый виновен в убийстве второй степени (§ 192 Уголовного кодекса Калифорнии). Учитывая отсутствие предварительного умысла, состояние аффекта и совокупность смягчающих обстоятельств, квалификация преступления не может быть повышена до убийства первой степени.

НАЗНАЧЕНИЕ НАКАЗАНИЯ

В соответствии с § 190 Уголовного кодекса Калифорнии, с учетом положений о смягчающих обстоятельствах (§ 190.3), суд приговаривает обвиняемого к лишению свободы сроком на 6 лет в учреждении штата Калифорния.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Настоящим постановляется: 1. Обвиняемый, Занка Ниджику, передается под стражу Департаменту исправительных учреждений и реабилитации штата Калифорния на срок 6 лет. 2. По отбытии ⅓ срока наказания (2 года) обвиняемый имеет право подать ходатайство о рассмотрении возможности условно-досрочного освобождения, учитывая его положительную характеристику и поведение в местах лишения свободы. 3. В период отбывания наказания обвиняемому рекомендуется пройти курс психологической реабилитации и консультаций, направленных на проработку эмоциональной нестабильности и стрессовых реакций. 4. Суд сохраняет юрисдикцию для рассмотрения ходатайств о смягчении наказания или изменении режима отбывания в случае добросовестного поведения и положительной динамики реабилитации. Дата: [дата] Филипп Рой Судья окружного суда Калифорния, округ Лос-Анджелес