Никто не уходит

Сознание возвращалось медленно — тягучими, вязкими слоями, будто он всплывал со дна ледяной бездны. Первым пришёл холод. Затем — чужое тепло, прижавшееся вплотную. А потом — голос. Тихий, хриплый, надломленный испугом. Такой не мог принадлежать Винсенту. Винсент не ведал страха. И всё же Мика слышал его — сквозь ватную пелену, забившую уши. — …не смей. Слышишь? Не смей. Он попытался разлепить веки — свинцовые, неподъёмные. Сознание выхватило лишь обрывки: он лежит на чём-то мокром, футболка прилипла к телу липкой, холодной плёнкой. Голова гудела — но не острой болью, а глухим, ровным гулом, словно внутри работал огромный двигатель. А потом — снова провал, чёрный и бесшумный. Очнулся он от прикосновения — кто-то вытирал ему лицо. Прохладная ткань скользнула по лбу, по щекам, по шее. Мика дёрнулся — слабо, почти незаметно. Рука, державшая тряпку, замерла. — Тихо. Винсент. Сидел на краю кровати, согнувшись над ним. Лицо его было бледным, под глазами — чёрные, провальные тени, рубашка мятая, будто он не спал в ней уже несколько ночей. — Пей, — сказал он, поднося к губам холодный стакан. Мика послушно приоткрыл рот. Вода потекла по горлу — живительная, облегчающая. Он сделал несколько глотков, потом отвернулся. — Сколько… — голос сел, прозвучал чужим, скрипучим. — Три дня, — ответил мужчина. — Ты был в бреду. — Я… говорил? — Говорил. Юноша закрыл глаза. Не спросил — что. Боялся услышать. Он снова провалился — но не в чёрную пустоту, а в лёгкую, зыбкую дрёму. Сквозь неё он чувствовал, как его приподнимают, переворачивают, расстёгивают мокрую, противно липнущую футболку. Кто-то — тихая женщина в форменном платье, которую Мика раньше не замечал в этом доме, — меняла простыни. А Винсент держал его на руках. Прижимал к груди, как ребёнка, и не отпускал, пока постель не застелили заново. — Положите его, — сказала женщина. — Не надо, — ответил мужчина. — Я сам. Он осторожно опустил Мику на свежее, прохладное бельё, укрыл одеялом. Но руку не убрал. Гладил по голове — тяжёлой, горячей, влажной. — Врач был? — Был. Сказал, кризис миновал, — голос женщины звучал ровно, без единой ноты. — Теперь нужен покой и уход. — Я сам буду ухаживать. — Как скажете, господин. Она вышла. Парень слышал это сквозь сон. И не знал, снится ему это или нет. Когда он проснулся в следующий раз, в комнате горел тусклый, маслянистый свет. За окном было черно. Вечер. Или ночь — он не понимал. Рядом, в кресле, сидел Винсент и смотрел на него. — Проснулся. — Проснулся, — эхом повторил Мика. Мужчина встал, подошёл, сел на край кровати. Провёл ладонью по его лбу — прохладной, сухой. — Температура спала. Как ты? — Живой. И голодный. — Сейчас принесут бульон. Он поправил одеяло, укрывая парня выше. Мика смотрел на его руки — длинные пальцы, чисто выбритые запястья. На правом, повыше кисти, белел тонкий шрам. Мика раньше его не замечал. — Вы всё время были здесь? — спросил он. — Всё время. — Зачем? Винсент не ответил. Взял с тумбочки тарелку с бульоном, ложку. — Ешь. Он кормил его медленно, как когда-то — в первые дни. Подносил ложку к губам, ждал, пока Мика проглотит, вытирал салфеткой подбородок. Юноша не сопротивлялся. У него не было сил даже на это. Когда тарелка опустела, мужчина отставил её. Потом взял аптечку. — Снимай футболку. Нужно перевязать. Мика послушно стянул футболку. Рука под бинтами саднила, кожа вокруг покраснела, но воспаление спало. Винсент работал молча. Снял старые бинты, обработал рану, наложил новые. Аккуратно, почти не причиняя боли. — Больно? — спросил он, закончив. — Немного. Винсент взял его за подбородок, повернул к себе. Взгляд — твёрдый, но с какой-то новой, непривычной глубиной. — Не лезь больше на заборы, — сказал он тихо. Мика хотел сказать, что убежит, если захочет. Что не обязан подчиняться. Но слова застряли в горле. Потому что сейчас, в эту минуту, когда мужчина, который держал его в золотой клетке, сидел у его постели третий день подряд, кормил с ложки и перевязывал рану, — Мика не хотел убегать. — Хорошо, — сказал он. Винсент отпустил его, откинулся на спинку стула. Усталость на его лице стала заметнее — там, где раньше была только сталь, теперь проступила трещина. Они молчали. Долго. Кондиционер гудел, за окном шуршали ночные насекомые. — Винсент, — позвал Мика. — Что? — Вы спали? — Нет. — Почему? Мужчина посмотрел на него. В его глазах — уставших, покрасневших — было что-то, чего Мика раньше не видел. Страх. Не за себя. За него. — Я боялся, что ты не проснёшься, — сказал Винсент. Голос сел, прозвучал глухо, надломлено. Юноша молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Я здесь, — сказал он. — Я проснулся. — Я вижу. Винсент провёл рукой по его волосам — ото лба к затылку, медленно, почти невесомо. Мика закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ложись спать, — сказал мужчина. — А вы? — Я посижу. — Ложитесь рядом, — выдохнул Мика, не думая. Винсент замер. — Ты уверен? — Уверен. Мужчина помолчал. Потом медленно разделся — рубашка, брюки — и лёг поверх одеяла рядом. Не касаясь. Мика сам придвинулся, уткнулся носом в его плечо. Рука Винсента легла на его спину, пальцы зарылись в волосы. — Спи, — сказал он. — Вы тоже. — Я тоже. Мика закрыл глаза. Чувствовал тепло чужого тела, тяжесть чужой руки, слышал ровное дыхание. И думал о том, что за три дня, пока он метался в бреду, этот человек не отошёл от него ни на шаг. Они лежали в темноте. Рука Винсента гладила его спину — успокаивающе, почти нежно. Мика проваливался в сон, но перед тем, как провалиться окончательно, услышал: — Мика. — Ммм? — сквозь дрёму. — Того человека… которого ты боишься. Кто он? Мика открыл глаза. В комнате было темно, но он чувствовал взгляд Винсента — тяжёлый, немигающий. — Завтра, — прошептал он. — Завтра скажу. Винсент не настаивал. — Спи, — сказал он. Мика закрыл глаза. И знал: завтра он расскажет. Потому что впервые за долгое время — он не один. Потому что кто-то спросил. Потому что кто-то готов был защищать. Даже если этот кто-то — сам Винсент.