𝓢𝓽𝓮𝓮𝓵 𝓪𝓷𝓭 𝓐𝓼𝓱

Нижний город встретил Лирен Аверрис привычной вонью и полумраком. Все такой же, что-то среднее между помойкой и ведром с нечистотами. Повсюду лужи, ржавчина, храпящие в подворотнях пьянчуги и отбившаяся от рук шпана. Дом, милый дом. Лирен бы и рада была насладиться знакомой атмосферой, от души поплескаться в родном болоте, выхлебав бочку мулкара. Но вместо этого она чувствовала, будто ступает по осколкам стекла. Все потому, что сегодня Лирен была не одна. Впереди шел ее новоиспеченный командир — или хозяин? — Ашриэль Карн, — что действовал на нервы похлеще уличных бродяг. Затянутый в кожу Карн скользил по разбитому асфальту, будто знал в лицо каждую щербинку и выбоину. Молчаливый, скупой на слова, вытянутый как струна. Будто отлитый из стали солдатик, всегда готовый к удару. Наверное, если ткнешь кулаком — услышишь звон металла, больно ушибив руку. Аверрис знала, что Ашриэль Карн готов к любой опасности — чуть что, выскочит наперерез, размахивая ножом, и заставит замолчать даже самого проворного Ржавого. Вот только главная опасность притаилась у него за спиной. Лирен Авверис, намеревавшаяся спровоцировать Карна по-настоящему. За их короткое знакомство Лирен успела почти возненавидеть Ашриэля, что выедал ей чайной ложкой мозг — своими правилами и жаждой безоговорочного подчинения. И возненавидела бы, если бы в кровь не выплескивалась концентрированная доза нежности каждый раз, когда сероглазый намеревался ее спасать. Да что говорить, уже после первой попытки, теряя сознание у него на руках, девушка переполнилась этой нежностью до краев. Лирен все чаще замечала, что подолгу останавливает взгляд на Карне, почти задыхаясь от чего-то, и отчаянно не хочет уходить, когда он всеми силами пытается ее выставить. Но не зря Лирен Аверрис была капитаном: игра в одного ее не устраивала. Поэтому язва пыталась превратить жизнь Ашриэля Карна в ад, задеть, зацепить, ранить, лишь бы понять — он тоже это чувствует. И Лирен поняла. Девушка никогда не была глупой, да и карьера контрабандистки сделала ее наблюдательней хищника, выслеживающего добычу. Лирен замечала каждый взгляд Карна, который тот бросал на коллегу, думая, что никто не видит. Она помнила, как нежно тот касается ее руки, будто невзначай, яростно сжимает губы, завидя Аверрис рядом с другими, и едва не рвется на части от эмоций, что окутывали их, стоило подойти на пару сантиметров ближе. Но стоило Лирен недвусмысленно заявить, что она не страдает преждевременной слепотой, Карн превратился в монолит, без конца твердящий: я всего лишь использую тебя, ты — козырь в моем рукаве, не обольщайся. В голове всплыло непрошенное воспоминание: — Поцелуй с ремезаром ради спасения судна... Я так и не понял, был ли это расчёт, или тебе по вкусу мужчины с когтями. — А что, Аши? Неужели ревнуешь? Только стоит уточнить: ты хотел бы оказаться на его месте или на моём? — Лирен провела кончиком языка по верхней губе. — Ставлю своё жалованье на то, что всё-таки первое. — Меня вполне устраивает место, которое я занимал до сих пор. От одного взгляда на Ашриэля внутри Аверрис закипала кровь — даже молча он умудрялся доводить ее до бешенства. Ну какого черта Карн... такой? Зачем притворяется? Чего добивается? Как же бесила эта напускная холодность, учитывая, что его неравнодушие очевидно любому, имеющему глаза. Страсть ли это, привязанность, симпатия или вожделение — Лирен не знала. Но очень хотела разобраться. Ашриэль Карн интересовал Аверрис. Так, как не интересовал никто уже давно — или никогда? Она не сомневалась, что холодный и жестокий лик Ашриэля Карна — всего лишь маска, и хотела разгадать, какое нутро прячется под сложносочиненной оберткой. Лирен чувствовала, что эта чертова глыба льда — не тот, кем хочет казаться. Ашриэль виделся ей своим, понятным, хоть и громоздил трехэтажный образ мужчины, у которого вместо сердца — льдинка. Что-то внутри шептало: он такой же, как и ты. Вы — одной крови. Больше всего Аверрис хотела разбить эту маску. Снять, растоптать, увидеть, что скрывается за равнодушной ухмылкой, что великий и ужасный Ашриэль Карн прячет под кожей, закапывает под толщей пепла, сарказма и злобы. Заглянуть под ребра, пробежаться пальцами по исполосовавшим спину шрамам и найти ключик, что приоткроет дверцу в его [вовсе не черствое] сердце. Но он убегал, стоило подойти чуть ближе. Прятался под скривившимися в нитку губами, железной стойкой и тяжелым, изматывающим молчанием. И между ними разворачивалась пропасть величиной в Разлом, потрескивающая молниями, грозившая утянуть Айвери на дно вместе с его незадачливым капитаном. Каждый раз, когда Лирен смотрела на Ашриэля, её разрывало от противоречий. Этот человек всё контролирует, просчитывает, не оставляя ей ни зацепки, ни крючка, в который можно вцепиться и раскрутить паутину лжи, смотавшуюся в огромный клубок. И он же — смотрит на Лирен, не отрываясь, ревнует, стоит ей подышать одним воздухом с другим, и поддается на уловки, хоть и утверждает, что те на него не действуют. Аверрис больше не могла терпеть. Ей нужна правда — твердый ответ, согласие, кивок, выкрик — что угодно, кроме липкой засасывающей пустоты. Она больше не выдержит ни минуты молчания, ни одного вечера в размышлениях о чувствах мужчины, что еще месяц назад был призраком, тенью, туманной дымкой над Разломом. Лирен клялась никогда не забывать о долге — бороздить моря, но теперь она хотела исследовать новый водоем — внутренний мир Ашриэля Карна. Лирен твердо решила довести его до предела, вытащить наружу всё, что Карн так старательно таил под кожей, упаковывая в дубовые сундуки. Не просто уколоть Ашриэля, а пробить броню самообладания, за которой он прятался. И Аверрис намеревалась сыграть по-крупному, не оставить Магистериумскому умнику ни одного шанса сбежать. Она достала джокер из колоды — свое знание. О жене Ашриэля, что бесславно канула в Лету, оставшись лишь воспоминанием, повисшим на его шее обручальным кольцом. Это собьет с мужчины маску равнодушия, и хотя бы на миг Карн предстанет перед ней в истинном обличии. И пусть из его рта выльется поток брани и проклятий — Лирен найдет в нем то, чего так сильно жаждет, желание, отвращение или неистребимую тоску по другой. Аверрис воткнет Карну в сердце нож, чтобы узнать, не разобьет ли он ее. Вполне честная сделка. — Знаешь, это даже забавно, — сказала Аверрис, приблизившись. — Все твои речи о спасении мира, о необходимых жертвах… Не потому ли ты стал таким отбитым, Аши? — Карна едва не передернуло от этого ласкового прозвища. — Пытаешься искупить вину, что когда-то не смог спасти ту единственную, которая действительно имела значение? — Аверрис, — угрожающе произнёс он. — Дело же в этом? — Лиррен остановилась напротив, глядя ему прямо в глаза. — Твоя жена... Как там её звали? Каково осознавать, что великий стратег, просчитывающий каждый шаг, провалил самую важную партию в своей жизни? Тишина, разлившаяся в воздухе Нижнего, была настолько пронзительной, что в ней отчетливо слышались удары двух сердец. Ну что, Карн, как тебе это понравится? Лирен знала, что любое упоминание жены вызывает у Ашриэля исключительно ярость. Не скорбь, не отчаяние, а выжигающий всё живое негатив. На это она и рассчитывала. Возможно, Карн был зол на себя. Возможно, винил себя в том, что не уберёг её. Но если Ашриэль позволил обстоятельствам забрать свою женщину, то Аверрис были жизненно необходимы детали. Нет, не из любопытства, а чтобы понять — кто на самом деле стоит перед ней? Кто такой Ашриэль Карн? Ну и самую малость — разобраться, правда ли он еще скорбит по безвременно ушедшей жене, или просто прикрывается ей, чтобы не упасть в море чувств, что вдоль и поперек избороздила госпожа Аверрис. — Высшее благо, спасение мира... Но за всей бравадой я вижу только мужчину, который до смерти напуган собственным бессилием. Ты ведь не смог её защитить, верно? Это смерть жены сделала тебя таким праведным? Или боишься, что её призрак увидит, в какого монстра ты превратился? Да-да, именно монстра. До меня уже дошли слухи, каким приятным человеком ты слыл, пока она была жива. Ашриэль не слышал больше ни слова. Весь мир сузился до её губ, которые произносили то, что не имел права произносить никто. Никто. Глаза потемнели, превращаясь в две бездонные дыры. В следующую секунду он рванул вперёд, не давая Аверрис шанса отскочить. Карн вцепился ей в плечи и впечатал в стену — зеркальное отражение их первой встречи, только теперь он был сверху. Аверрис больно ударилась лопатками о бетон, но даже не пискнула — ее придавила чистая концентрированная ярость Ашриэля Карна. Мужчина прижался к девушке всем телом, не оставляя возможности для манёвра. — Хочешь увидеть монстра? — прошипел он ей прямо в лицо, чувствуя, как руки дрожат от напряжения. — Ты так настойчиво выскребаешь его наружу, что сама не заметишь, как он тебя сожрёт. Одной рукой он обхватил девичьи запястья и завёл их Аверрис за спину, после чего грубо пропихнул колено между её бёдер. Кто знает, что это было — приступ ярости или попытка быть ближе, которую охваченный злобой разум просто не сумел пресечь. Ашриэль старался об этом не думать — он сосредоточился на ненависти, что собиралась темной лужицей в глазах. — Ты... не имеешь права... даже упоминать её, — выплюнул Карн Лирен прямо в лицо, обжигая кожу своим прерывистым дыханием. Он не знал, зачем придвинулся так близко, вторгаясь в ее пространство и сжимая руки до синяков. Может, злился, что Аверрис снова сует свой нос в его личную жизнь, которая ее не касалась. А может, искал повод прикоснуться. Злость застилала Карну глаза слишком сильно для того, кто считал себя бесстрастным. В эту же секунду Аверрис осознавала, что стоит прекратить. Она понимала, что ступает на тонкий лед, и каждый шаг может стать последним. Но Лирен просто не могла остановиться, когда так убедительно прикидывающийся айсбергом Карн вдруг превратился в сгусток пламени. Он прижимался так близко, что их тела едва не воспламенялись от трения. Аверрис знала — стоит еще чуть-чуть надавить, и правда выйдет наружу. Ну или ее мозги вытекут из головы, лопнувшей от яростной мужской хватки. Кто бы мог подумать, что за равнодушной мордашкой скрывается такой ураган? — Да что с тобой не так? — Лирен не дрогнула, хотя Ашриэль явно чувствовал, как сильно колотится её сердце. — Откуда столько злобы, Аши? Сколько раз ты поминал Элиана? Сколько раз тыкал меня носом в прошлое, но я не бросалась на тебя и не пыталась переломать рёбра за каждое слово! Конечно, она была права. Ашриэль Карн, властный уже-не-член президиума Магистериума, гордился своей рассудительностью и тешился надеждой, что контролирует все на свете. Но собственное тело отказывалось подчиняться, стремилось к ней, как намагниченное — неодолимо, неконтролируемо, вопреки голосу рассудка. И Ашриэль сопротивлялся как мог — грубил, отталкивал, обжигал ледяным тоном, строил вокруг себя стены из лжи и холода. Как такое объяснить? Да и стоит ли? Карн чувствовал её дыхание на своей коже, как пульс бьётся в унисон с его, и уже не мог вспомнить, почему злится и зачем стискивает чужие запястья. Каждая клетка его тела, выкованная болью, молила не уходить и сократить последние сантиметры между ними. Прижать Лирен ближе, провалиться в нее, как в зияющую бездну и забыть, что он — Ашриэль Карн, быть просто мужчиной, сгорающим от страсти. Нельзя. Он не мужчина. Инструмент. Функция. Ашриэль повторял это себе столько лет, что слова въелись в плоть, стали ее частью, вытеснив всё, что делало его человеком. У него нет права на слабость. Ашриэль Карн — холодный рассудок, стрела, что всегда достигает цели, механизм, который должен работать, пока не рассыплется в прах. Он не имеет права на чувства — даже злость, что госпожа Аверрис так усердно разжигала в нем изо дня в день. Сталь не горит. Она накаляется и обжигает чужие пальцы. По-другому не бывает. — Да какая тебе разница, объясни?! — голос сорвался на крик, хотя Карн тщетно пытался восстановить душевное равновесие. — Какое тебе дело до того, что у меня внутри?! — Такое... Мне нужно понимать, кому я доверяю свою шкуру! — Лирен дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он только сильнее прижал её к стене. — Мне жаль, что ты её потерял, правда. Но пойми, что из-за молчания и вечных тайн тебе никто и никогда не захочет доверять! Хватит жить прошлым! Оно тянет тебя на дно, и ты, как балласт, тащишь за собой всех, кто рядом! Ашриэль грубо перехватил её лицо, рывком заставляя смотреть прямо в свои потемневшие глаза. Пальцы впились в щёки, оставляя красные следы, но он не замечал этого. Какого черта они вообще говорят о ней? Лирен Аверрис решила удовлетворить свое любопытство и провернуть у него в груди нож? Думает, что давит на больное и упивается своим могуществом? Вот только Ашриэлю не больно, давно нет. Он не хотел, чтобы про нее говорили плохо, вот и все. Карн давным-давно вырвал свое сердце из груди и похоронил под толщей ненависти. Но почему его пальцы дрожат? Почему в груди больно ухает, хотя этим чувствам не место в выжженной пустоте? — Ты думаешь, я живу прошлым? — голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ошибаешься. Привязанности, чувства, любовь... я выжег в себе давным-давно. Это мой осознанный выбор — больше никогда не позволять эмоциям диктовать мне условия. Я не путаю личное с рабочим, Аверрис. И тебе советую научиться тому же, если хочешь дожить до рассвета. Как же складно звучала его речь. Идеальный монолог идеального злодея, что рубит врагов отточенным клинком с ледяным спокойствием. Вот только что, если не эмоции, заставляет Карна прижиматься к Аверрис всем телом, буквально вдавливая в стену? Что ускоряет бег его сердца, которое, судя по стуку, находится на грани инфаркта? Что притягивает его губы к чужим на расстояние почти-поцелуя, и молит преодолеть эту пропасть? Что? Карн не хотел отвечать на этот вопрос. Куда проще рассказать о жене или пойти на виселицу, чем это. Чертова Лирен Аверрис выворачивает его наизнанку и заставляет чувствовать так много, что впору бежать за новым кольцом, срывая с груди то, ставшее вмиг ненужным. Ашриэль Карн никогда так не поступит. Никогда. Проще устранить угрозу, отдалиться, ударить, сломать, чем поддаться. Как бы сильно не хотелось поддаться. — Из-за своей одержимости ты стал невыносим, — выдохнула Лирен, и дыхание коснулось его губ, обжигая. — И чем больше пытаешься контролировать себя, тем яростнее потом сорвёшься с цепи! Аверрис видела, как тяжело дышит Карн, как его пальцы все сильнее сжимаются на подбородке, заставляя смотреть, не отворачиваться. Видела бьющуюся жилку у виска, плещущуюся ярость в зрачках и перерезавшие лоб морщины. Кто же знал, что спровоцировать Карна будет так легко. Интересно, она просто истрепала ему нервы или… — Всё это больше не имеет для меня значения, — прорычал Ашриэль. — Я стал тем, кем должен был стать. Правда ли это? Совсем недавно так и было. Но сейчас Ашриэль все чаще и чаще спотыкался о то, что имело значение и грозилось разнести в щепки месяцами оттачиваемый план. В его жизни стало слишком много слов, ужимок, издевок, хаоса на один квадратный метр. Но Ашриэль Карн планировал бороться до конца, даже если ради чертовой затеи придется избавиться от Аверрис, смешавшей все карты. Он сможет. Как будто в Аркадисе недостаточно сумасбродных капитанов с отсутствующим инстинктом самосохранения. Ашриэль найдет кого-то другого и даже бровью не поведет. Он — лидер, а не слюнтяй, разлагающий дисциплину из-за пары женских ножек. Даже думать о таком Карну было отвратительно. Лирен и Ашриэль одновременно замолчали, тяжело дыша от гнева. Из-за нахлынувшей бури чувств оба потеряли разум и слепо следовали эмоциям. Аверрис ужасно хотела ударить Ашриэля. Влепить пощечину, со звоном впечатать ладонь в щеку, наброситься, растерзать. За то, как твердо стоит на своем, не сворачивая, сажает себя на цепь, мучает, истязает, но не сдается. И за то, как ей хотелось его волю сломить. Ашриэль в эту же секунду до дрожи ненавидел Аверрис. За то, что она говорит, как нагло ухмыляется и делает всё, что захочет. За эту дикость, наглость, непосредственность... за свободу. И за то, как на него влияет. Они упёрлись друг в друга взглядами, точно в немой схватке, ожидая, кто же сдастся первым. Ашриэль был охвачен пламенем этих чувств и не знал, чего желает сильнее: прибить Аверрис или... Лирен горела в том же костре, четко осознавая — еще минута, и она не выдержит. Бросится на него с кулаками или... Гнев душил Аверрис, застилал глаза красной пеленой. Сейчас она вцепится ему в лицо, расцарапает эту самодовольную физиономию, заставит отпустить... Но додумать Лирен не успела. Она ощутила, что тело Ашриэля предало его, отозвавшись на близость. Почувствовала желание, которое Карн так тщетно пытался скрыть за словами о безразличии. Напряжение достигло такого накала, что воздух между ними, казалось, вот-вот воспламенится. Ещё мгновение этого безумного противостояния, ещё один судорожный вздох — и плотину, что Карн возводил годами, снесёт к чертям. Осталось лишь сделать шаг. Один шаг. — Похоже, всё уже выходит из-под контроля, Карн, — Аверрис недвусмысленно посмотрела вниз. — Уверена, за это желание ты ненавидишь себя куда больше, чем меня. Тебя ведь разрывает от того, что ты не можешь это контролировать. Лирен ухмыльнулась, слизывая капельку влаги с верхней губы. Она держалась за привычный образ язвы, хотя внутри все горело и жгло, заставляя колени подкашиваться, а руки — цепляться за его плечи, ближе, ближе, еще ближе... — Не переживай, ты всего лишь мужчина. И, как бы ни вытравливал из себя человека, тебе всё равно хочется тепла. Даже если оно исходит от такой дряни, как я. — Замолчи. Заткнись сейчас же. Ашриэлю была невыносима мысль о том, что он, взрослый мужчина, выковавший себя из стали и пепла, не может сопротивляться какой-то женщине... Глупой вульгарной девчонке без манер и с чудовищным самомнением, в которой нет ничего особенного, разве что паразит, чувствительный к штормам. И вот с ней Карн, научившийся разрезать глотки раньше, чем ощутил девичье тепло, ведет себя как пубертатный юнец, возбуждающийся от короткой юбки? Какого черта? Карн стыдился своего желания, ставшего явным для них обоих. Он четко понимал: Аверрис не успокоится, пока он не падет еще ниже. Этого нельзя допустить. А Лирен желала довести его до предела. Ей невыносимо хотелось увидеть, как Ашриэль теряет контроль и сходит с ума. Достаточно одной маленькой искры... — Ты ведь уже на грани, верно? — она подалась вперёд, насколько позволяла хватка, губы почти коснулись его уха. — Неужели за твоим холодом ко мне скрывалось такое желание? Ты всегда так сильно меня хотел? Ашриэль сжал её челюсть так, что зубы едва не заскрипели. Смотрел на губы с такой лютой ненавистью, словно хотел убить её на месте, стереть эту дерзкую ухмылку навсегда. В этом взгляде смешалось всё: жажда раздавить за то, что залезла под кожу, и животная тяга к той искре, которую она в нём раздувала. Чертова Лирен Аверрис, провались ты сквозь землю вместе со своими ехидными фразочками, двусмысленными шутками и поганым чувством юмора! Как же Ашриэль хотел никогда не встречаться с этой сумасшедшей, вернуться в прежний мир разума и контроля, где никто — никто! — не мог вывести его из себя. Будь проклят этот Разлом и корабли, сгинувшие в нем. Будь проклято все! — Ты ошибаешься, — выдохнул, но голос его дрогнул. — Ошибаешься во всём, — пальцы, сжимающие её подбородок, дрогнули тоже — не ослабляя хватки, а наоборот, словно Карн из последних сил заставлял себя держаться. Секунды растягивались в часы, и всё, что он мог — вдыхать её запах, который заполонил ноздри и отравил ядом все разумные мысли в голове непревзойденного стратега. Лирен даже не шелохнулась. Она лишь нагло, с вызовом скользнула ладонью над его бешено колотящимся сердцем, и, подавшись вперед, обдала ухо жарким дыханием: — Тогда почему ты меня не отпустишь? Ашриэль замер, будто только сейчас осознавая, что до сих пор стоит на расстоянии дыхания. Взгляд на мгновение дрогнул, утратил ту холодную уверенность, что была для него единственной опорой. И правда, почему? Какого черта он стоит тут, ведет бессмысленные разговоры, и шагу не может ступить, прикованный к проклятой сеньорите Аверрис? Ашриэль не мог найти ответа на этот вопрос. И Лирен учуяла, что его броня дала трещину — стоит только просунуть пальцы и потянуть, как преграда лопнет, расколется на части и обнажит правду, так ненавистную сеньору Карну. — Я?.. — голос сорвался, превратившись в едва различимый шепот. Этот чужой дрожащий голос не мог принадлежать властному мужчине, что знает о жизни все. И сам Карн, похоже, это понял. Он резко втянул воздух, будто приходя в себя, и попытался отстраниться — вернуть дистанцию, которую сам и сократил, закрыться, спрятаться, уйти. Что угодно, но не позволять этой странной дрожи на себя влиять. Пальцы, еще секунду назад стальными обручами сжимавшие её запястья, неохотно соскользнули вниз, оставляя на бледной коже пылающие отметины. Но Лирен не позволила. Она схватила его за куртку, резко дёрнув на себя. В глазах больше не было сомнений — только упрямое желание довести задуманное до конца. — Думаешь, ты самый умный, Карн? — выдохнула Аверрис со злостью, вырвавшейся из тела в сжатые ладони. — Пошел ты, — прошипела и вонзилась в его губы. Пальцы смяли кожу, притягивая ближе, не оставляя ни малейшего шанса отступить. Губы прижались к губам, переплавляя в страсть злость, ненависть и яркое, упрямо бьющее под дых желание, от которого Лирен кривилась, как от зубной боли. От острого, внезапно нахлынувшего удовольствия ее заштормило — еще секунда, и осядет на пол бесформенным кулем, разом теряя все силы, если он не удержит. Ашриэль на долю секунды оцепенел, оглушенный её наглостью, пойманный врасплох, как попавшая в силок птица. Его тело отреагировало быстрее, чем разум — напряжение прокатилось по мышцам, вспыхнуло под кожей, обожгло, заставляя пальцы невольно сжаться в кулаки. Карн чувствовал, будто висит на краю обрыва, вцепившись ногтями в крошащийся камень, и из последних сил пытается удержаться от падения в бездну, имя которой — Лирен. Поздно. Карн силился понять — что эта вздорная девчонка придумала? Неужели не нашла себе объект для игр попроще? Вон, хотя бы Сайлена, который скалится каждый раз, стоит Аверрис войти в комнату. Неужели он недостаточно ясно объяснил, что не нуждается в ее внимании? Нужно прямо сейчас поставить сеньориту Аверрис на место. Оттолкнуть так, чтобы отлетела к стене. Выругаться. Дать понять, что он — Ашриэль Карн, командир, чье слово — закон, а не сопливый матрос, которого можно застать врасплох случайной лаской. Должен. Но может ли? Вместо этого Ашриэль ответил. На одно бесконечное греховное мгновение Карн сдался. Упрямо сжатые губы разомкнулись, позволяя Лирен не просто коснуться — прорасти в него, заполнить собой легкие. Рука скользнула на талию, сжалась, притягивая ближе. В этот короткий миг мир за пределами их тел перестал существовать: он чувствовал только жар кожи, вкус соли на губах и оглушительный стук её сердца, вбивающегося в его грудь. Поцелуй был горький, с привкусом железа и вины, и невыносимо сладкий, как первая затяжка после долгой изматывающей пытки. Аверрис почувствовала надлом Карна кожей. Она ощутила, как его стальное сопротивление превращается в голодную, лихорадочную податливость. И, конечно, не остановилась. Напротив — только усилила нажим, углубляя поцелуй с той же яростной настойчивостью. Будто проверяла на прочность саму его суть: где тот рубеж, перейди который — и Ашриэль Карн окончательно сломается? Здесь? Или здесь? Может, я надавлю сильнее, и он поддастся? И он поддавался. Пальцы, до этого судорожно сжимающие ткань куртки, переместились выше, зарываясь в её волосы, притягивая Лирен ближе с пугающей, почти сокрушительной силой. На мгновение Ашриэль перестал бороться с ней и начал бороться вместе с ней — против себя самого. Я не хочу останавливаться. Эта мысль прошила сознание раскаленной иглой. Она была отчетливой, жуткой в своей простоте и абсолютно чуждой тому, кем он был до этой секунды. Ашриэль Карн, человек-монолит, человек-выдержка, внезапно осознал, что готов сжечь всё — свои принципы, гордость, разум — только бы этот поцелуй не заканчивался. Это осознание ударило под дых сильнее, чем вражеский клинок. В один миг лава, затопившая вены, застыла и испещрила руки трещинами. Нет. Карн резко оторвался от Аверрис, отпрянул от смертоносного пламени, которое едва не поглотило его целиком. Он отдернул пальцы, будто прикосновение к Лирен внезапно стало причинять физическую боль, и поправил воротник куртки, который она только что безжалостно мяла. Лицо, еще мгновение назад горевшее жизнью, стремительно бледнело, застывая мертвой восковой маской. — Хватит, — отрезал Карн, с силой вытирая губы тыльной стороной ладони. Будто так он мог избавиться от клейма, что Лирен только что на нем выжгла. Будто этим грубым, почти брезгливым жестом можно было вытравить её вкус, заполнивший внутренности, и заставить сердце не колотиться о ребра так испуганно. — Закончила? — бросил он безразлично, даже не глядя на Лирен — скольких усилий ему это стоило, знала только бешено пульсирующая жилка на виске. — Идем. Карн произнес это скучающим тоном, словно они только что обсуждали нудный отчет, а не горели во взрывоопасной смеси ненависти и желания. Как будто это было не более чем затянувшееся недоразумение. Как будто это не он дал Аверрис пустить ростки в свое сердце секунду назад. Ашриэля мутило от собственной податливости. Каждая клетка тела, привыкшая к дисциплине, теперь казалась чужой, отравленной её запахом и жаром. Он ненавидел эту внезапную уязвимость, поэтому лишь сильнее сцепил зубы, выжигая остатки минутной слабости холодным презрением к самому себе. Лирен на пару мгновений задержалась, выравнивая дыхание. Она смотрела на его прямую, напряженную спину, и на губах, всё еще припухших от тяжелых поцелуев, расцвела ядовитая, торжествующая улыбка. Внутри Аверрис плескалось дикое, острое, как лезвие, торжество. Это было лучше мулкара, лучше самой удачной сделки. Она не просто уколола Ашриэля Карна — она пробила брешь, куда теперь можно засунуть руку по локоть и вытащить всё, что Карн так тщательно прятал. — Плохо играешь, командир, — догнал Ашриэля её хриплый голос, заставив на мгновение сбиться с шага. — Можешь тереть губы до крови, смотреть сквозь меня, прикидываться ледышкой. Но я всё видела. Аверрис медленно оттолкнулась от стены и пошла следом, нарочито громко стуча каблуками и покачивая бедрами. Ей хотелось еще раз почувствовать эту жесткую, напряженную сталь его мышц, чтобы убедиться: он живой. Он злится. Он хочет её придушить — или поцеловать снова. И оба варианта её чертовски устраивали. Догнав Карна, Лирен почти коснулась его плечом, и намеренно понизила голос до шепота: — Посмотрим, на сколько тебя еще хватит. Ставлю бочку мулкара — пара недель, и ты сломаешься, великий стратег Ашриэль Карн. Лирен на мгновение сократила дистанцию, мазнув бедром по его ноге, и обдала ухо жарким шепотом: — Думаю, что нарушать су-бор-ди-на-ци-ю, — она произнесла слово по слогам, смакуя каждый звук, — тебе понравится гораздо больше, чем носиться с нравоучениями. Надеюсь, трахаешься ты с той же яростью, что и пытаешься сломать мне шею. Лирен звонко хлопнула его по плечу и, не дожидаясь ответа, пошла вперед, утопая в грязи Нижнего города. Она не оборачивалась, но чувствовала, как взгляд Карна буквально прожигает дыру в её лопатках. Ашриэль отряхнул одежду, стряхивая невидимые пылинки и давая себе шанс отдышаться. Он бессознательно коснулся груди — там, под одеждой, на тонкой цепочке висело обручальное кольцо. Напоминание о том, что Ашриэль Карн — механизм с отверстием для заводного ключа, а не живое существо. Но сейчас кольцо ощущалось лишним. Тяжелым, инородным куском золота. Мертвым грузом, что тянул Карна к земле. Оно вдруг стало слишком ощутимым под тканью, мешая сделать вдох и запустить кислород в свои легкие. Ашриэль медленно просунул руку под одежду — пальцы нащупали холодный металл и одним резким движением рванули цепочку. Тонкие звенья лопнули почти беззвучно, рассыпаясь по грязному асфальту. Карн посмотрел на кольцо на своей ладони и почувствовал непривычную легкость — будто кто-то снял с шеи удавку, исполосовавшую тело ярко-красной бороздой. Ашриэль запихнул кольцо в карман брюк, пряча подальше, и быстрым шагом пошел вперед, нагоняя сеньориту Аверрис. Ему казалось, что внутри что-то ломается — будто безупречный механизм вышел из строя, из его раскуроченных ребер повалил запах гари, а на месте выжженной пустоты расцвело что-то живое и пугающее. Система дала сбой. Но Ашриэль Карн не чувствовал ни злости, ни досады. Лишь странную, сладостную обреченность, которая разгоралась под ребрами алым цветом, уничтожая чувство вины, долг и все разумные доводы. Карн осознавал: это пламя наверняка сожжет его, не оставив на пепелище даже горстки золы, но эта гибель была желаннее любого спасения. Впервые в жизни ему не хотелось спасаться. Ему хотелось наконец-то сгореть.